Яна сохранила все письма, что ей писали когда-то. На полках остались стоять книги, которые так нравились ей в детстве. Она точно знала, что над входной дверью висит подкова и что кусочек этой подковы отколот, и на месте слома белеет уродливое пятно.

Раз в неделю она протирала висевшие на стенах картины, аккуратно проводя рукой от края до края, скользя по стеклу влажной тряпкой. Ярко-алая гроздь рябины над кухонным столом, осенний пейзаж с мельницами над диваном, хрупкая девочка-фея над письменным столом, за которым она когда-то учила уроки.

Яна упрямо сохраняла в памяти черты прежней жизни, когда она была обычной девчонкой, окружённой смехом и разговорами, оглушённой шумом, которого сегодня почти не осталось. Мир опьянял своей яркостью, а собственные возможности казались безграничными. К несчастью, память подводила её, и она уже не могла сказать, сколько мельниц изображено на картине. И как не старайся, никогда не нащупаешь даже самыми чувствительными пальцами того, что увидит обыкновенный глаз: три их, три мельницы. А запах масляной краски не передаст, где кончаются одни цвета и начинаются другие.

Капли дождя лениво перестукивались всю ночь. Яна, как это часто с ней бывало, проснулась ровно за минуту до сигнала будильника и с грустью подумала, что наверняка зальёт полгорода, а ей угодить в лужу легче лёгкого. Вымажется с ног до головы словно нашкодивший ребёнок, промокнет насквозь. Что люди подумают? Яна горько рассмеялась, вспомнив как пару месяцев назад столкнулась в парке с одной женщиной.

— Дома сидеть надо! — заверещала та. Кажется, она пролила кофе, который держала в руке. Яна почувствовала его запах на рукаве куртки. Глупая женщина. Кофе — такая мелочь! Возьми рублей сорок, и в палатке с шаурмой тебе нальют нечто похожее. Желаешь подороже, добро пожаловать в кафе, ресторан. Или купи банку растворимого и пей его сутки напролёт. Только есть вещи, которые нельзя купить, а обходиться без них намного сложнее. Например, здоровые видящие глаза.

— Дома надо сидеть! — скажут они. — Не высовывайся на свет божий, если не в состоянии его разглядеть.

Что же теперь заползти в угол и сдохнуть там потихоньку, чтобы не мешать приличным людям? За стеной шумно вздохнул отец, и Яна, боясь потревожить его сон, убавила звук на старом радиоприёмнике. Радиоточка, прежде бывшая в каждой квартире, служила якорем, напоминавшим, что есть ещё в мире вещи не подвластные времени. Она всё также будила в шесть утра гимном, им же прощалась поздним вечером, а в промежутке бормотала новости, пела песни, читала книги и рекламировала бесполезные чудо-товары. Избавиться от радио означало лишиться стабильности, почвы под ногами, безопасного ощущения дома.

Сегодня радио голосом Валерия Леонтьева надрывно сокрушалось: «Я позабыл твоё лицо. Темнотой побеждён. И никуда не деться. И никуда не деться больше мне от неё». Яну словно схватили за горло, перекрывая воздух. Она не знала, что имел в виду автор песни, но сейчас она придала строчкам личный ужасающий смысл: это слова человека, навсегда потерявшего зрение. Яна вдруг осознала, что совершенно не помнит лица отца. Он наверняка постарел, ещё больше седины появилось в его волосах, кожа покрылась морщинами. И она мало того, что не может узнать, каков он сегодня, не в состоянии вспомнить его прошлого.

Яна прижалась к стене и заплакала. Почему так бывает? Только начинаешь жить, расправляешь невидимые крылья, расслабляешься и снова начинаешь робко улыбаться, как какая-нибудь мелочь вроде случайно услышанной песни, рушит хрупкое равновесие.

Нет. Плакать нельзя. Не сейчас, когда дома отец, чуткий к любым переменам её настроения. Начнёт вздыхать, переживать. Сам, не дай бог, заплачет. Потом схватится за сердце и попытается тихо, почти бесшумно, отыскать на полке лекарство. Потом закроется в ванной, пустит воду.

— Ничего-ничего, — скажет потом. — в туалет приспичило. Старость, сама понимаешь.

— Бывает, — улыбнётся она, зная, что дело не в старости, а в больном сердце, привыкшем переживать по малейшему поводу. Яна притворится, что поверила, а он сделает вид, что удачно её обманул.

Девушка потянулась к радиоприёмнику, понажимала кнопки. Раритетный прибор ловил всего одну станцию. Одну станцию и далёкий неразборчивый шум. Яна любила слушать шум. Он напоминал ей о соснах, которые так часто шумели по ночам. И хотя отец твердил, что они не издают ни звука, Яна твердо знала, что они шумят. Пусть даже в ее снах да в старом радиоприёмнике на неизвестной волне.

Сосны росли в деревне. Плотным кольцом они окружали бревенчатый домик крестной, и когда Яна оставалась в нем ночевать, деревья до утра бормотали странные заклинания.

— Мы всегда должны быть вместе, — говорила Юля, обнимая одной рукой Яну, другой Лину. — Мы же сестры! Пусть и троюродные, но сестры.

Это такая игра — называть себя троюродными. На самом деле степень их родства трудно просчитать. Просто подходящие по возрасту родственники со стороны матери. Истинные же двоюродные и троюродные братья и сёстры были намного старше, слишком поздно появилась она у своих родителей.

Последний раз Яна была в деревне пять лет назад. Необыкновенно мягкий июль, не омраченный ни единой каплей дождя, ни удушающей жарой, приносил истинное наслаждение. Сестры сидели на лавочке за домом. Юля вязала миниатюрные пинетки для своего будущего малыша. Светло-голубой клубок лежал на ее огромном животе. Время от времени он соскальзывал на землю, и ее дочь, трехлетняя Лизочка выпускала из своих маленьких пальчиков край Яниной юбки и со смехом бросалась ловить беглеца.

Яна с воодушевлением рассказывала о Кении. Именно там появился первый человек, говорила она, и поэтому местный климат самый благоприятный на всей планете. Лина сразу же начала спорить, спрашивать, в какой книге это написано. Яна не смогла вспомнить название, и Лина торжествующе улыбнулась. Они никогда не ладили.

Юлю меньше всего интересовали Кения и идеальный климат.

— Не стоит забивать голову ненужной информацией, — ворчала она, считая чтение книг самым бесполезным занятием, а школьную программу чрезмерной. Научили ребенка считать, писать и читать — до свидания! А уж женщинам образование не нужно и даже вредно. Яна смеялась над средневековыми взглядами сестры, но переубедить не пыталась.

— Вот ты английский учишь, — сказала Юля. — Зачем? Можно подумать, в Англии жить будешь! Вот я ни одного языка не знаю и ничего.

— Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin… (Не знаю, что всё это значит. Объяла мне душу тоска… (нем.)) — донеслось из дома, и в раскрытом окне показалась Юркина чёрная шевелюра. Облокотившись на подоконник, он с большим удовольствием декламировал Гейне.

Юля недовольно фыркнула и обозвала Юрку балбесом.

— Будь у него чуть больше усидчивости и трудолюбия, — сказала она, — он мог стать выдающимся человеком. А вместо этого он порхает из одного института в другой, учит один язык за другим и, кажется, ни одного так и не выучил! Его ждет незавидная судьба на окраине жизни, поверь мне!

Юрка расхохотался и, перегнувшись через подоконник, неловко чмокнул Юлю в затылок:

— Как старомодно выражается моя ненаглядная Хулия! — воскликнул он, — тебе стоило родиться лет эдак на двести пораньше!

Юля отмахнулась от него как от назойливой мухи.

— Он только в середине ноября начал учить немецкий, — заступилась за Юрку Яна, — и уже так хорошо говорит.

— Интересненько-интересненько, — вмешалась Лина, — хотелось бы знать, где он на этот раз учится?

— Не обращая внимания на странную манеру, существующую в этой семье (я имею в виду, привычку обращаться ко мне в третьем лице), я все же отвечу одним коротким и емким словом — cinematografia (кинематограф (итал.))! Да-да! Я изучаю важнейшее из искусств, и намереваюсь в будущем снять несколько шедевров!

Юля устало схватилась за голову, давая понять, что она не в состоянии выслушивать подобные речи. Но тут произошло невообразимое. Юрка наклонился вперед и выпрыгнул из окна, перевернувшись через голову. Приземлившись на пятую точку, он потер ушибленное место.

— Не надо аплодисментов! — воскликнул он, вставая, и прихрамывая, побрел к калитке. У куста смородины он остановился, сорвал пятипалый листок и, помахав им в воздухе, исчез за углом.

— До виждане (до свидания (болг.)) — донеслось с другой стороны дома.

Яна с улыбкой вспоминала прошлые дни. Тот мир, разбитый и раздавленный пять лет назад, остался далеко позади. Она не жалела о нем, не хотела вернуть, давно смирившись. Жаль только было людей, что остались там, отделённые незримой стеной отчуждения. Особенно часто она думала о Юрке. Его, весёлого и бесшабашного, невозможно было не любить. И Яна любила со всей страстью, на какую только способна неискушённая в любовных делах двенадцатилетняя девчонка. О её чувствах он не подозревал, да и она не стремилась к объяснению. Главное — быть рядом, слушать его голос, дышать одним воздухом. Остальное — неважно.

Юрка продержался дольше всех. Он каждый день приходил к ней в больницу, организовал общество «Нет пьянству за рулём!», собирал митинги, кричал на всех углах о её трагедии. Потом общество переименовалось в «Друга белой трости». Он снова митинговал, что-то кому-то доказывал. В конце-концов бросил учёбу во ВГИКе и укатил в жаркие страны постигать истину.

— Суетливая бестолочь! — дала Юрке чёткое определение одна их общая знакомая. — Возни много, а толку — ноль.

Яна даже спорить не стала — не было сил. Иногда Юрка звонил, а она с замиранием сердца слушала его далёкий голос. Он, захлёбываясь от восторга, рассказывал про Бали, про красивейшие закаты и рассветы, про невиданных птиц и удивительных насекомых. Перемежая речь местными словечками, он описывал вкусы экзотических блюд и доброту местных жителей. Он говорил ещё много чего странного и непонятного, а у Яны в голове вертелась лишь одна мысль: «Спроси меня, пожалуйста, как я живу, как справляюсь, что хорошего есть в моей жизни!» Но он не спрашивал. А когда ей удавалось прервать его бесконечный монолог и вставить пару слов, он сразу замолкал и сославшись на занятость, клал трубку. А она, дурочка, и не замечала этого и всё говорила, говорила в пустоту, надеясь быть услышанной.

Яна очнулась от грустных воспоминаний, пощёлкала кнопками, и радио радостно-возвышенным голосом запело, что завтра будет лучше, чем вчера.