Лигелий разбирал посылку брата в окружении книг и мерцающих свечей, заполняющих круглый каменный стол в центре Тамариона. Неторопливо принюхиваясь к листам, шкатулкам и бутылкам, он пытался по запаху определить их содержимое.
Виттарий Ансельм писал прерывисто и кратко, позволяя эмоциям опережать мысли. Он не сообщал, болен ли, радостен или печален, считая неважными такие детали, но с упоением предавался описаниям нравов и делился находками, а также смешными, по его мнению, названиями, именами и словами. Из своих путешествий он писал только брату.
Виттарий был первым ребенком императрицы, выросшим в любви и внимании. В отличие от него, Лигелий оказался резко лишен тепла. Ему, юному и избалованному приближением к матери, понадобился не один ремер, чтобы привыкнуть к тому, что все внимание Розарии Ансельм забрала сестра.
Виттарий оказался воспитателем лучшим и более преданным, чем императрица. Он раскрыл в Лигелии любовь к природе, научил того первым шагам в различении растений и трав, а также определении их опасности и полезности. С его помощью амориец, не терпевший неудобств, проведя множество мгновений в деревнях Амории и у края лесов гьямов, часто ночуя на земле, научился не замечать трудности.
По воле Хаоса, пути братьев, представлявших себя героями и злодеями разных историй и не мечтавших непременно стать кем-нибудь одним, определили камешки. Детская игра, в которой задают вопрос и бросают несколько камешков вверх, чтобы в очертаниях упавших камней найти ответ, стала для них взрослой истиной.
Лигелий до сих пор не знал, изменилось бы что-нибудь, если тогда он задал бы другой вопрос? Он во многом подражал брату, но в той игре захотел отличиться.
Виттарий спросил, кем станет, и камни сложились в узор дороги. Так старший брат решил стать путешественником. Лигелий же в полушутку, в полувсерьез спросил камни, когда и как закончится его путь, и те сложились в знак тени – вытянутую прямоугольником «о», разомкнутую посередине. Смысл узора он понял только впоследствии, когда брат покинул его, отправившись в первое путешествие, а Главный, заприметив, взял к своему двору.
Амориец вгляделся в пространство Тамариона. Затаившись среди заполненных полок, мгла наблюдала за ним так же, как он за ней. Черная бабочка защищала его, раскрыв крылья на предплечье.
Отблеск света дрогнул, заставляя аморийца невольно прикрыть ладонью записи и письма. Главный двигался бесшумно, но в Тамарионе Лигелий научился распознавать его приближение по менявшемуся пламени свечи, которое даже от легкого движения в воздухе наклонялось вправо или влево.
- Ты занял половину подземелий и теперь грозишь забрать Тамарион, – сказал Главный, отделяясь от тьмы, частью которой умел оставаться. – Что привело тебя сюда в этот раз? Слышал, тебя видели не в настроении.
Главный сделал несколько шагов, подходя к краю стола, и оглядел разобранные аморийцем ингредиенты. Свечи придавали мягкий золотистый цвет его лицу, осветляя даже темные пряди.
Лигелий ослабил плечи. Он чувствовал себя неотделимой частью Тамариона, но даже неуловимое изменение пространства могло нарушить эту связь, напоминая о том, что амориец предпочитал не помнить.
Из всех тамали только Лигелий и Главный знали подземелья таматэ и Тамариона так, словно владели картой. Главный – первый среди всех – и второй после него, йер, были частью одного тайного наследия Амории, но вовсе не так хорошо ладили, как думали прочие члены семьи.
- Ардали пропала.
Лигелий говорил отстраненно, не позволяя голосу выдать себя. Он оставался безразличным, внимательно наблюдая за собеседником.
- Я слышал, – кивнул Главный. – А еще я слышал, что на пути в Аморию после этого пропал торговец. Странное совпадение. Я думал, еще долго не увижу тебя.
Морской ветер разносил вести почти так же хорошо, как ласточки – письма. Лигелий не был удивлен.
- В Азере пропадают многие, – амориец пожал плечами, смахивая из-под кончиков ногтей белую пыльцу, и вскинул голову. – Не он первый, не он последний.
- Нам стоит ожидать пополнения твоей коллекции?
Лигелий опустил руку, брезгливо дернувшись. Торговец не достоин был стать частью его коллекции, и Главный это знал. Своей нарочитой неосведомленностью он напоминал о правилах.
- С ним скоро все будет в порядке.
- Хорошо, – Главный кивнул. Он прошелся взглядом по столу, отмечая не до конца разобранную посылку, скрытое Лигелием письмо, накрытый стеклянным колпаком спящий розарий морте, и стопку свитков. – Как продвигаются исследования?
- Я улучшил яд гьямских пауков, – амориец пододвинул к краю стола поцарапанную деревянную шкатулку. В ней звякнули маленькие матовые бутыли. – Розарий морте чувствует себя хорошо. Брат прислал кое-какие редкие ингредиенты, но я пока не все их изучил.
- Вижу, – Главный открыл крышку шкатулки и бегло осмотрел стоящие в порядке «от сильного к слабому» бутыли. Он захлопнул крышку. – Но я спрашивал не об этом. Как твое главное исследование?
Лигелий улыбнулся, приподняв уголки тонких губ. Он надеялся, что Главный спросит об этом. Ему всегда было проще с теми, кто боится что-то потерять или слишком желает достичь чего-то. Он медленно начал свой рассказ.
Ардали пришла в себя в доме семьи Мернар, чувствуя усталость, словно весь день была на ногах. Она помнила Лигелия и упрямую лошадь, как они с аморийцем ругались и смеялись, как она закрыла дом своей семьи на ключ, но не имела ни проблеска памяти о том, как оказалась здесь снова.
Не составляло труда предположить очередное «выпадение». Знать бы, что вызвало его на этот раз!
Девушка горько улыбнулась, поворачиваясь в сторону занавески, скрывающей кровать, и прищурилась, откидывая занавес и прикрываясь рукой от света. Хотя лучи солнца слабо проникали в комнату, казалось, те ослепляют Ардали. Ее зрение обострилось.
Девушка видела, как тени накладываются друг на друга, придавая объем комнате и предметам. Они стали ярче и глубже. Они существовали одновременно со светом, и Ардали видела это так, словно кто-то отделил краски от листа, на который те были нанесены, сохранив, однако, общее впечатление от рисунка.
Свет же, напротив, стал более блеклым, словно лишившись яркости и разнообразия. Многие его оттенки ощущались схожими, если не одинаковыми. Девушка прикрыла рукой глаза.
Теара говорила, Лимнати «забрала» родителей Аравы. Тогда Ардали не придала этому значения, но теперь ловила себя на мысли, что начинает воспринимать Лимнати как разумное существо. Несложно представить болезнь разумной, но, если та на самом деле являлась такой, оставались ли у девушки возможности победить ее? Хотя бы заключить договор?
Признаться, ее влекла мысль о разумной Лимнати. Такое понимание нравилось девушке больше, чем необходимость воспринимать Лимнати как болезнь, с которой нужно справиться или смириться. Она хотела видеть Лимнати книгой, страницы которой можно прочесть. Сказителем, который может поведать о том, чего не знают другие. Тени в крови нашептывали ей желание заглянуть глубже в то, что находилось между сном и дремой.
Интересно, каким был мир, где Хаос спал и о котором скучали тени? Был ли он черно-белым, как мир теней, или цветным, как мир существ Хаоса? Девушка не помнила картины из «выпадений», за исключением, может быть, того морского особняка, но мгновения Лимнати казались ярче многого из того, что она видела на своем пути.
Стоило ли бояться «выпадений»? Ардали чувствовала, что может остаться в них навсегда.
Лигелий нашел девушку сидящей у кровати на полу. Она обнимала колени, прижимаясь к ним лицом, и покачивалась, не осознавая своих движений.
Амориец пересек комнату, быстро оказавшись рядом. Он сел на пол, мягко разжимая сжатые вокруг коленей руки, и поднял голову Ардали за подбородок. Та отвечала ему затуманенным взглядом и тенью улыбки, которую он видел уже не раз.
- Это поможет ослабить свет, – сказал он, накрывая девушку тончайшей светло-серой тканью, напоминающей гьямский шелк и хранящей в себе аромат свечей Ловчих. Укрывшая волосы короткая ткань надевалась как капюшон, волнами спускаясь до плеч, и завязывалась по центру на тонкие ленты, ощущаясь прохладой. Лигелий надвинул ткань на лоб девушки, прикрывая часть света. Ардали моргнула, возвращаясь к нему. – Как ты?
Девушка невольно поправила светло-серый капюшон, надвинув на лоб сильнее. Накидка, принесенная аморийцем, ослабляла действие света и делала голову легкой, будто избавляя от мыслей.
- Что произошло?
- Теара сказала, ты больна, – Лигелий сел рядом, устало облокотившись спиной о край кровати. – Лимнати. Болезнью теней, – он обернулся к Ардали, и голос его прозвучал так, будто амориец расстроен. – Я отвел тебя к ней. Не пойми неверно, я не прошу раскрывать все тайны. Но знай я хотя бы это, и смог быстрее тебе помочь.
Он поймал взгляд Ардали, отражая его в своих глазах. Девушка тряхнула головой, не позволяя мыслям исчезнуть. Отвечая, она говорила с трудом, теряясь в том, что хотела сказать.
- Прежде я не придавала этому значения… Я даже не знала, что Лимнати существует… – девушка замолчала на миг и в жесте поддержки коснулась накидки-капюшона. – Это дала тебе Теара? Она сказала что-нибудь еще?
- Вам нельзя оставаться в Мили.
- Мы снова на «вы»? – Ардали сжала ткань платья.
Когда слова стали так важны? Дороже, ценнее – отзываясь эхом неровного ритма за чертой.
- А вы готовы принять, что мы провели вместе ночь?
Девушка улыбнулась. Дразнится, меняет тему, желая скрыться. Она сама поступала так. Когда? Почему ей пришла в голову эта мысль?
Ардали заставила себя разжать пальцы. Единственным, чего не могла дать девушке Лимнати, был Лигелий. Никто не мог его намеренно создать.
- Предположим, я готова это допустить, – осторожно сказала Ардали. Улыбка аморийца стала ярче.
- А если я скажу, что хочу больше?
- Вы хотите что-то за «ты»? – переспросила она. Произнесенное вслух это звучало нелепо, но Лигелий оставался серьезен. – Что же?
- Я хочу доверия, дели Ардали.
- Не понимаю, что вы имеете в виду, – девушка скрестила на груди руки.
- Я имею в виду вашу болезнь. Расскажите. Что вы знаете о ней?
- Зачем?
Слова аморийца вызывали неконтролируемое желание защититься. Лигелий отклонился назад.
- Я тоже оказался внутри этого шторма, – сказал он, прикрывая глаза. – Когда Старшая лечила вас, со мной что-то произошло. На мгновение я словно «выпал» из мира, заглянув в замочную скважину двери, что скрывает его. Кажется, я даже что-то увидел, но, вернувшись, не помнил ничего.
Теара говорила, что Лимнати встречается и за пределами Мили, но Ардали не могла поверить, что подобная болезнь коснулась сына императрицы. Это вообще было возможно?
- Это происходит и со мной, – ответила она, невольно отзываясь. Лигелий открыл глаза, выпрямляясь и подбирая колени к груди. – Когда приходит Лимнати, я вижу разрозненные картины. Я не знаю, что они такое, и почти всегда забываю их, возвращаясь, но меня не оставляет чувство, словно я знакома с каждой из них, потому что когда-то была их частью. Теара сказала, эти картины находятся между тенями и Хаосом. Вглядываться в них опасно, – не прерываясь, рассказала она.
Девушка выдохнула, ощущая, как становится пусто. Она так долго хранила эти слова в себе, что теперь, казалось, ускользает с ними. Но если доверием не являлось то, как она поделилась собственным миром, то что вообще могло называться так?
- Вы знаете, что будет, если вглядываться в Лимнати?
Лигелий задавал вопросы, которые она не смела задать сама. Ардали покачала головой.
- Теара не сказала, – девушка усмехнулась, вспоминая слова Старшей. – Ничего хорошего, я полагаю. А вы?
Она сбилась на последнем вопросе, не ожидая его от себя. Откуда амориец мог знать, если даже ей Теара не все сказала? Но взгляд Лигелия неуловимо изменился, словно тот был недоволен признанием Ардали.
- Насколько вы доверяете Старшей Теаре? – спросил он.
- Мы не пили вместе чай, – девушка растерялась. – Но она единственная, кто рассказал мне о Лимнати.
- Вы обращались к кому-то еще?
- Нет, но… – девушка замолчала, не зная, как возразить и стоит ли делать это. Было бы странно, начни она рассказывать о трудностях памяти всем подряд. Она и Теаре поведала об этом лишь потому, что Делара упомянула Лимнати. – Это имеет значение?
- Я бы не спрашивал, будь это не так, – выпрямляясь, ответил амориец. – Подумайте сами, ваша болезнь является следствием теней, с владениями которых граничит Мили. Я не слишком разбираюсь в Лимнати, но уверен: никому не стоит находиться близко к тому, что может стать причиной усиления болезни. При этом Теара не приказала вам покинуть Мили.
- Вы правы.
Слова аморийца прозвучали логично, но Лигелий был не совсем прав. Да, Ардали провела в Мили две ночи, и болезнь усилилась. Однако Теара упоминала, что Лимнати усиливается возле источника. Девушка сама не спросила детали.
- Это, во-первых, – амориец кивнул, приняв молчание за согласие. – А, во-вторых, дели Ардали, неужели вы думаете, что никто за пределами Мили не сталкивался с Лимнати?
Девушка пожала плечами. Делара говорила, что Лимнати бывает только у милийцев. Теара признавала, что Лимнати способна проявиться у всех, просто у милийцев случается чаще из-за их близости к Азере.
- Почему же я не слышала о ней? – спросила Ардали.
- В Амарионе есть несколько записей об этой болезни. Пять или десять случаев, записанных аморийцами в разные аэры.
Девушка кивнула. Она не представляла размеры хранилища знаний Амории, но среди трех государств аморийцы были известны стремлением записывать все. Нетрудно представить, что кто-то из них сделал заметку о болезни, затрагивающей воспоминания. Однако девушку интересовала лишь конкретная ее часть.
- И что сказано в них? – спросила Ардали, надеясь услышать что-нибудь о ключе к лечению Лимнати.
- Много чего, – ответил Лигелий, пропуская намек. – Есть сведения о многочисленных направлениях больных в Мили, но ни одной пометки о тех, кто вернулся бы из нее.
- В каком смысле?
- Что именно вам не ясно, дели Ардали?
- Что значит «кто бы вернулся»? Никто из больных не вернулся из Мили? Может, записей об этом нет?
- Думаете, дели Ардали? – Лигелий отклонился назад, словно сказанное казалось ему забавным, и выпрямился. – Аморийцы, которые боятся лишь двух вещей: болезни и магии, – не сделали бы никакой пометки о тех, кто вернулся?
- Зачем больных вообще направляли в Мили?
Вопрос был близок к любопытству, однако Ардали задала его. Если Мили являлось началом Лимнати, в Мили должен быть скрываться и ее конец. Наверняка кто-то что-то заметил. Кто-нибудь должен был понять, как связаны Мили, Лимнати и тени.
- А это интересный вопрос, – Лигелий кивнул, одобряя размышления Ардали. – Некоторые больные просились сами. Иных направляли туда по прошению. Вы знаете, что в Амории действует закон направлений? Если в одной из деревень происходит преступление и преступник скрывается где-то в столице, деревня может подать прошение о выдаче нарушителя. Их рассматривает императрица Амории. Конечно, существует определенный порядок одобрения таких прошений, где должны совпасть многие детали, и, надо сказать, они редко удовлетворяются, но записи Амариона гласят, что часть больных выдали в Мили именно по прошениям. И вот странность, дели Ардали, – Лигелий поймал взгляд девушки, – прошения на них поступали в тот самый миг, когда больные обращались за помощью.
Другими словами, милийцы умели по внешнему виду определять болезнь теней и сами не позволяли ей уйти за пределы Мили? Ардали фыркнула. Амориец, что же, хотел сказать, будто милийцы заманивали к себе тех, кто связан с Лимнати, намеренно?
Лигелий молчал, позволяя размышлениям возникнуть и обрести форму. Девушка обняла себя за плечи, и в этом жесте скрывались победа и проигрыш аморийца. Он закрыл глаза, не понимая, чего ощущает больше: удовольствия от того, что затея удалась, или неудовольствия из-за необходимости того, чтобы все удавалось.
- Вы знаете, что с ними происходило в Мили? – спросила Ардали.
Лигелий открыл глаза. Понимала ли она, какой задала вопрос? Она спрашивала о том, может ли пройти по мосту, соединяющему разлом, даже не замечая, что давно была на его середине.
- Вы уверены, что хотите знать?
История с Мили передавалась от императрицы к императрице как наследный долг. Не знающие о том, даже прямо видя догорающую клеть, воспринимали ее как костер. Пусть и странно отмеченный вблизи множеством цветов, словно намеренно приносимых милийцами, одинаково удаленный от домов, которые мог обогреть, и от воды, которой его можно было потушить, но все же не более, чем костер.
- Да, – уверенно кивнула Ардали.
И с моста – в обрыв. Лигелий пытался поймать ту, что думала, будто имеет крылья.
- Полагаю, это связано с властью теней над Мили.
Он не скрывал, но и не спешил говорить правду. Стоявший на трех столбах-пнях дом Старшей был воплощением клети, ожидавшей каждого милийца, и дом семьи Мернар был таким же, отчего хотелось сжечь его раньше, чем в него положат Ардали.
И все же он не мог отогнать любопытство. Оно порхало как темные бабочки то рядом, то касаясь плеча, и отогнать их не мог даже свет. Амориец хотел увидеть, победят тени или девушка.
Тот, кого коснулась Лимнати, в Мили был одновременно проклят и благословлен. Его участь была незавидна, однако в глазах милийцев он принадлежал к теням, а значит являлся воплощением их силы. Его власти неосознанно покорялись все, кроме разве что Старшей – и то лишь потому, что она могла определять источник подобных чувств.
Если бы он рассказал об этом Ардали, как она поступила? Смогла бы покинуть Мили, где ее ждало все, что она пожелает?
Хотя бы раз ощутившим к себе внимание и благоговение со стороны было трудно не желать повторения. Записи Тамариона гласили: именно это стремление возвращало в Мили многих больных. Что уж говорить? И теперь многие продолжали принимать влияние теней на милийцев за их гостеприимство.
Останься Ардали, и она получила бы все, что решила попросить. Она уже считала трех милиек подругами, но в последующем число ее последователей увеличивалось бы с каждым днем. Ее путь стал бы коротким, но ярким.
В конце концов, даже ее уход сделали бы достойным тени. Чтобы проводить девушку в бесконечный сон, милийцы подготовили бы самые прекрасные истории.
- В записях было что-то еще? – спросила Ардали, перебивая мысли.
- Среди прочего там отмечались наиболее частые признаки Лимнати. Возможные трудности с воспоминаниями или потеря памяти. Возникновение навязчивых образов. Слабость к свету… – Лигелий замолчал на полувыдохе, вглядываясь в Ардали. Она ответила взглядом. Озвученные признаки точно соответствовали девушке, но амориец будто не договаривал что-то.
- Там сказано что-то о лекарстве?
- Нет, – ответил он.
Удаленность от озера помогала не подкармливать тени, а удаленность от домов – не распространять вести. Хотя казалось невозможным не заметить то, что происходило, милийцы продолжали придерживаться пути: «Сделай вид, что ничего не слышишь и не видишь». Поступить сейчас так же было неплохим выбором. Лигелий уже добился своего.
- Я поняла.
Ардали больше ничего не спросила. Она встала, пошатнувшись, и амориец поднялся следом за ней, готовый поддержать при необходимости.
- Куда вы?
- Никто не может помочь мне здесь, – сказала она, пожимая плечами. – Близость к озеру теней усиливает мою болезнь. В Амории лекарства нет. Остаются хасилы. Я должна попасть в Собор Хаоса.
- Хорошо, – согласился Лигелий. – Но как вы собираетесь это сделать?
Она рассеяно села на край кровати, подтянув к себе туфли. Амориец опустился на одно колено и осторожно высвободил обувь из рук девушки. Он ослабил ленты и, чуть приподняв край платья, помог Ардали надеть туфли одну за другой.
Она неосознанно сжала покрывало, завороженно наблюдая за тем, как амориец, закрепив ленту вокруг ноги, завязывает аккуратный бант. Хаос великий, что он делает? Нет: зачем!
- Я сама! – не выдержала девушка, подтягивая ногу к себе и завязывая ленту сама. Руки ее дрожали. Бант получался некрасивым.
Лигелий выпрямился, не сводя с нее дразнящего взгляда. Ардали поднялась следом за ним.
- Мой вопрос остался без ответа, – напомнил он, заставив девушку неровно выдохнуть. Как он держал в голове столько всего одновременно? Она успела забыть вопрос. – Как вы собираетесь попасть в Собор Хаоса?
- Пока не знаю. Но я обязательно придумаю.
- Я могу вам помочь.
- Как?
- В Амории есть место, в котором знают, как незаметно попасть туда, куда попасть открыто невозможно. Я могу проводить вас.
Ардали и подумать не могла, что скрывалось за местом, описанным Лигелием, однако, едва оказавшись в нем, вынуждена была признать, что амориец знал, о чем говорит. Скрытое на виду, Фьери отличалось от того, что доводилось видеть девушке прежде, и вместе с тем словно объединяло все.
Фьери являлось одной из деревень Амории, однако многие называли его иначе: «пещерным городом» – за особое расположение внутри гор, на которых находилась столица. О Фьери говорили: «что не вверху, то внизу» – и в некотором смысле он, действительно, воплощал в себе обратное тому, что представляла собой страна богатства и солнца.
Если бы Ардали попросили представить пещерный город на вечерах Лилии, она описала его через грубоватый мотив, где на фоне торгового уличного шума звучат множество железных инструментов и барабанов разной величины. Как привязчивую мелодию. Как горький напиток, распробовать который нельзя с первого раза. Он напоминал бы танец над пропастью – когда уже предрешено, что веревка порвется, но стоящие на ней не ощущают страха, потому что научились наслаждаться приближением конца.
Фьери был древнейшей частью Амории – бывшей столицей владения некогда правивших землями у моря лимарий. Может, именно поэтому аморийцы делали все, чтобы забыть о нем.
Истинным названием пещерного города было Ваэри, что значило на древнем языке Хаоса «борьба за землю и дыхание», однако аморийцы намеренно приглушали «ваэ» до «фье», намекая на место Фьери подобно тому, как буква «ф» намекает на конец аморийского алфавита. Нарочито презрительное название являлось наиболее известным, и теперь о Ваэри помнили разве что сами фьерцы.
Хотя Фьери принадлежал власти императриц, лишь одна из них – Илария – занималась городом. После нее Фьери был оставлен сам себе: на него не выделялись силы и средства, его не защищали стражи, а те, кого императрица все-таки посылала, были изгнанниками либо направлялись сюда в наказание. Образовавший собственную власть, строгости которой могла позавидовать столица, Фьери, однако, продолжал процветать.
Это был красивый в своем разрушенном наследии разноуровневый город, представляющий собой систему гротов и пещер со множеством подземных рек и источников. Почти все здания во Фьери были из камня – некоторые вырубались прямо в стенах пещер, пока другие строились из морского камня, в достатке имевшемся во Фьери.
Морской камень представлял собой крупный, хорошо подверженный обработке гладкий округлый камень, часть которого напоминала очень большую гальку, а часть представляла собой камни с отверстием по центру. Морским камень называли, во-первых, потому что значительную часть его добывали со дна моря, а, во-вторых, за многообразие цветов: морской камень встречался во множестве оттенков и сочетаний цветов.
Если здание во Фьери не вырубали напрямую в стенах пещер или оно не было частью естественной структуры гор, то его строили посредством особого наложения морских камней: разные по величине и размеру их подгоняли друг к другу, укрепляя внутри металлическими стержнями. Мог пройти не один ремер, прежде чем находились все необходимые камни, однако подобные постройки отличались необыкновенной прочностью.
Во Фьери почти не проникало солнце, поэтому освещенность в нем достигали за счет выращивания светящихся растений, которых в пещерном городе было в достатке, и факелов. Длинные гирлянды алой и фиолетовой теней рассвета – так называли два вида различных по цветам, наиболее часто встречаемых во Фьери сорняков, представлявших собой колючие лозы, сплетенные из множества шипов, – оплетали дома с верху до низу, доходя до бледно-серого мха, растущего сухим жестким ковром на полу и стенах пещер, и покачиваясь в отражении бегущих по Фьери рек.
Среди этого молчания камня казались непривычными ярко горящие жаровни, манящие ароматом жареных мяса и ночных грибов, одиночные и собранные в башни разноцветные горшки, посуда и специи. В гуле перемешанных голосов, казалось, соединялись все существа, когда-либо придуманные Хаосом.
Одни отдыхали у края рек и ловили рыбу, пока другие танцевали, раздувая пламя под ритмичную музыку, стараясь заработать немного монет. Одни упрямо торговались, иной раз доходя до крика и драки, пока другие пытались избавиться от приставучих помощников, таща полные товаров корзины и мешки. Девочки продавали пещерные травы и цветы, пока рабы громко пытались продать себя.
Контрасты были отличительной чертой Фьери. Пока потолок пещерного города, напоминавший пасть огромного существа, широко зевнувшего после сна, стремившегося вновь сомкнуть Фьери между длинными зубцами, становился то выше, то ниже, грозя растереть всех между сплошным камнем, Ардали вспоминала истории торговцев о цветущих в ночи садах.
Цветущие в ночи сады, или савиты, были чудом Фьери, известность которых выходила за пределы Амории. Они представляли собой любящие тьму и влагу, расположенные в глубинах пещер сады с ниспадающими с тонких веток ярко-желтыми цветами с длинными бутонами, спрятанными между множеством светло-зеленых листьев, звенящих как стеклышки, когда их касались дуновение воздуха или стекающие с потолка капли воды. Цветы освещали сад как огни, придавая воде бегущих среди мягких островков из мха рек теплый красно-желтый свет.
Поговаривали, савиты посадили и вырастили первые лимарии в принадлежавшей им тогда столице земель у моря, взяв саженцы с глубин моря Перемен. Правдой это было или ложью, но повторить савиты за пределами Фьери не могли даже знающие толк в выращивании аморийцы.
Ардали не раз испытала облегчение от того, что амориец заставил ее переодеться. Поскольку платья, по его словам, были не лучшим выбором для пещерного города, девушка надела рубашку и сарафан. Милийский сарафан, одолженный Деларой и тщательно выстиранный помощницами дели Лайтнер, уже был подготовлен, однако рубашка – нет, поэтому амориец одолжил свою. Рубашка Лигелия была великовата в плечах и рукавах, но, едва ощутив аромат чистоты с примесью запаха аморийца, девушка отказалась снять ее.
Подпоясавшись с внутренней стороны сарафана, Ардали застегнула рубашку, натянув ткань. Одетая во все темное, она внешне напоминала тень, но это была самая счастливая тень во Фьери.
Лигелий переоделся и сам – оба они выглядели так, что трудно было сказать по внешнему виду, много ли у них монет. Пока хоть сколь-нибудь обеспеченно выглядевших существ преследовали фьерцы, Ардали и амориец избегали всеобщего внимания. Чтобы прогнать остальных Лигелию достаточно было взгляда.
Из сети разноразмерных пещер, расположенных в начале Фьери, они вышли в центр города. Ардали остановила аморийца, взглянув наверх.
Центральная часть Фьери представляла собой несколько ничем не разделенных пещер. Сквозь отверстие на высоте проникал бледный серо-голубой свет. Водопад, спадая с высоты Аморе, наполнял пещерный город эхом воды. Из-за особенностей изгиба водопада вода не попадала в пещеры, но мелкие капли изредка достигали Фьери как брызги дождя.
Центральную часть разделяла на два берега широкая подземная река с быстрой бледно-зеленой водой, уходящей в глубины подземного грота. Рассказывали, этот грот мог вывести обитателей Фьери в море без необходимости покидать пещеры, однако едва ли кто-то, кроме лимарий, сумел бы для этого достаточно долго проплыть по подземной реке.
Вымощенные морским камнем, берега Фьери поблескивали в свете факелов, как хелы в ночи. Дома здесь располагались так же, как в начале Фьери, – длинным рядом они примыкали к стенам пещеры, наслаиваясь друг на друга галереями, доходящими до потолка, между которыми оставались соединенные лестницами небольшие проходы. Под арочными потолками галерей, качаясь, висели железные фонари.
В отличие от прочих эти дома – самые старые во Фьери – были вырублены прямо в камне. Они являлись результатом работы амораев, некогда порабощенных лимариями. Кое-где в камнях до сих пор виднелись цепи.
Два берега реки соединял широкий прямой мост. На самой дальней от девушки стороне, занимая часть моста и берега, а также продолжаясь на втором ярусе и под сводами галереи, располагался уголок, полный необычного для Фьери умиротворения.
Границы приглянувшегося Ардали уголка обозначали ящики со слабыми ростками, притягивающими взгляд терпеливой любовью хозяев. Наполненные всеми видами надземных растений, способных вырасти в прохладе, влаге и темноте, узкие ящики тянулись от края моста до основного здания, окаймляя его как изгородь.
Над повидавшей многое старой гхитовой дверью, ведущей в здание с окнами от пола до потолка, с обратной стороны занавешенными простыми льняными шторами, висели три ярко-желтых светящихся цветка из садов савиты, мелодично позвякивающие каждый раз, когда кто-нибудь входил или выходил. На маленьких круглых столах, расположенных у здания внизу и наверху, стояли вазы: те, что пустовали, обозначали свободные места; занятые кем-то были отмечены вазами с сухоцветами.
Практически за всеми столами кто-то сидел. Ловкие в своей тихой исполнительности служащие, одетые в чистые одежды невзрачных кроя и цветов, скользили между гостями, отдавая им внимание и не стремясь заполучить каждого, кто проходил мимо.
- Что это? – полюбопытствовала до сих пор молчавшая Ардали.
- Сады Фьери.
- Что за сады?
- Это место называют Садами, – ответил Лигелий. – Поскольку иногда их путают с цветущими в ночи садами, некоторые к этим «садам» прибавляют «Фьери». Здесь можно отдохнуть и перекусить.
Ардали и амориец пересекли мост. Оглядывая заполненные столики, девушка улыбнулась собственным мыслям.
Вопросами наименования мест аморийцы не заморачивались: Гостиница, Торговая галерея, Сады, дворец императрицы – хотя в Амории имелись витиеватые названия, большая часть просто отражала назначение зданий. Более того, во многих случаях авторами сложных наименований являлись не-аморийцы. Те же цветущие в ночи сады принадлежали лимариям, а название Чароне-Чаровне дали талларец и долго пробывшая в Талларе аморийка.
Взгляд девушки продолжал скользить по сидевшим за столиками Садов Фьери гостям, пока разум плутал по кувшинам памяти. Хотя все фьерцы отличались друг от друга и от тех, к кому привыкла Ардали, более всего ее привлекла пара, сидевшая в Садах возле одного из ящиков с растениями.
Они были одеты в хрустящие чистотой рубашки, сделанные из одной ткани. Девушке рубашка была чуть великовата и отложной воротник на ней украшал светло-зеленый пышно завязанный бант. Юноше же рубашка подходила идеально: она подчеркивала его широкие плечи и придавала очертаниям тела выразительность. Его воротник был расстегнут – с шеи юноши свисала длинная цепь, украшенная множеством бусин.
Юноша сидел на коленях девушки, задумавшейся о чем-то своем.
Впрочем, сказать просто «сидел» – было неверно. Юноша сидел на коленях девушки, глядя в ее глаза преданно и не отрываясь, ловя каждые выдох и вдох, словно старался предугадать любое желание спутницы, не обращая внимания на собственные неудобства.
Служащий вынес начищенную до блеска глубокую миску с супом, из которой выглядывала клешня, на мгновение прикрыв пару. Он поставил миску на стол, и два мальчика, шедшие следом за служащим, расставили широкие тарелки. Все трое поклонились, складывая ладони чуть выше груди, и скрылись в здании Садов.
Девушка грубо столкнула юношу с колен, и тот послушно сполз на землю, быстро перебираясь на стоящий напротив стул. Длинная цепь завораживающе покачивалась. Бусины на украшении мелодично блестели.
Поступок незнакомки заставил Ардали смутиться, однако юноша, казалось, ничуть не возражал против такого отношения к себе. С каким-то блестящим в глазах голодом он наблюдал за тем, как спутница съела первую ложку супа, не прикасаясь к еде сам. Он будто ждал разрешения.
- Каждый что-то хочет и ищет, – усмехнулся Лигелий, проследив за взглядом Ардали. Она вздрогнула, чувствуя, как прозвучавшие слова в ней расходятся приглушенным вопросом. В глазах аморийца попеременно мелькнули наслаждение зрителя, задумчивость и какое-то затаенное желание, когда он оглянулся на пару за столом снова. – Но мало кто осмеливается признаться и еще меньше тех, кто свое находит.
Ардали не сразу поняла смысл слов, ощутив их быстрее, чем осознав. Лигелий посмотрел на нее прямо, почти с вызовом, и девушка невольно отвела взгляд.
Никто из фьерцев не выглядел несчастливым или смущенным, легко игнорируя множество чужих глаз. Ардали на миг позавидовала их свободе.
Девушка за столом засмеялась, запрокидывая голову так, что стала видна ее изящная бледная шея, и выпрямилась, вытягивая руку и слабо натягивая цепь на шее юноши на себя. Тот наклонился, принимая из рук девушки ложку супа.
- Заинтересовалась?
Ардали тут же мотнула головой, но на ее бледных щеках выступил предательский румянец. В памяти девушки всплыли вечера в Лилии, где изредка девушки вели себя подобно этому парню с цепью на шее, умело заигрывая с гостями. Мысль пробудила в ней улыбку.
- Может быть, – прошептала она. В их движениях и молчании имелась исключительная цельность, к которой Ардали ощущала легкую зависть. Девушка не знала, сказала ли это вслух или только подумала, но рука Лигелия будто дрогнула в волнении.
- Мы пришли, – остановил он.
Витиеватая вывеска на стене уходящего ввысь здания располагалась между двойными арочными дверями и большим квадратным окном второго этажа, мало о чем сообщая в названии. Ардали прочла его вслух.
- Расколотый дом.
- Место, где можно купить любые сведения, – пояснил амориец. – И не только их.
Девушка усмехнулась. Была какая-то закономерность в том, что все места, где обменивались сведениями, имели в своем названии «дом».
Амориец замедлился, останавливаясь почти вплотную к группе незнакомцев, спорящих у здания за наполненный чем-то мешок. При приближении они затихли. Спящий у дверей Расколотого дома мужчина проснулся, словно от шума, уставившись на Ардали и Лигелия взглядом белесых слепых глаз.
Он пошевелил губами, будто произнося «йер», и амориец наклонился к нему, шепча что-то в ответ и отдавая квадр. Мужчина спрятал монету в полах грязной одежды, кивая, и Лигелий выпрямился, отряхивая руки и открывая перед Ардали дверь. Девушка вошла в здание первой.
Расколотый дом внутри не походил на Дом перепутья: второй был местом тихих встреч, в первом же было еще более шумно, чем на улицах Фьери; Дом перепутья был небольшим, когда как Расколотый дом казался огромен и будто мог расширяться, способный вместить в себя всех гостей. Он напоминал город больше, чем дом. Но существа здесь были те же.
Узкий коридор у двери в Расколотый дом занимали длинная стойка, за которой на вытянутых стульях сидели гости, и высокие полки, доверху наполненные чашками и бутылками, мерцающими в ореоле свечей.
Испещренный шрамами загорелый мужчина наполнял бокалы и чаши, развлекая гостей: одним он отвечал, другим кивал, показывая, что слышит. В узком коридоре витал удушающе сладкий аромат масел и специй, переходящий за широким круглым проемом в запах сдернутой с деревьев коры, свежесрезанных цветов и обжаренных темных зерен.
Коридор сменял огромный зал без окон, стремительно уходящий к темным и острым неровным сводам пещеры, усеянным светящимися бледно-зелеными точками. Амориец сжимал руку девушки, прокладывая путь сквозь толпу, и только поэтому Ардали не терялась.
В центре зала, окруженная изгибами воды, на темной поверхности которой плавали серебристые чайные свечи и цветы, ограниченная тремя колоннами естественного происхождения, находилась сцена, укрытая коврами. Вокруг нее были рассеяны столы, низкие скамьи с подушками и хаотично расставленные стулья без спинок. Зрители занимали все места.
На сцене кружилась изящная гибкая девушка. В одно мгновение она ступала шаг в шаг, будто по нити, и вдруг падала, словно нить обрывалась. Многослойные летящие одежды окутывали танцовщицу, пробуждая в памяти образ падающих с дерева лепестков.
Миг, и девушка плавно поднималась, точно раскрывающийся бутон цветка, начиная кружиться вновь. Подобная воде и земле, грациозная, как замея, она, кружась в своем наряде, напоминала покрывающие небо облака, стремящиеся друг к другу в желании стать целым.
Лицо и волосы танцовщицы скрывала сияющая на свету вуаль. В мелких частицах, покрывающих ткань, Ардали признала пыльцу хелы.
Пришедшее из древнего языка Хаоса, слово «хела» значило дословно «путеводный огонь». Эти маленькие бабочки, напоминавшие мотыльков и имевшие на крыльях особую пыльцу, способную светиться в темноте, почти не появлялись на поверхности, предпочитая недра Таллара.
Для талларцев они имели большое значение. Пещерники находили с их помощью выход из лабиринтов внутри скал; влюбленные приглашали посмотреть на бабочек тех, кому хотели сделать признание; баротни же и вовсе ласково называли хелами своих избранниц.
Спящие днем в глубинах пещер, умевшие сливаться с камнями, хелы считались одним из символов Таллара. Их пыльца была редким ресурсом, который добывали в недрах скал с жуков-хелатов, еще не превратившихся в бабочек, и входила в состав единственных в своем роде красок, что могли светиться в темноте. Состав красок хранился в тайне.
Сделанные для печатей хелы, не встречавшиеся за пределами страны в свободном виде, эти краски использовались мастерами и властителями Пограничья для подтверждения подлинности писем, товаров и бумаг. Многие пытались заполучить рецепт красок, но уходили с пустыми руками: лишь пыльца хелы, на основе которой делали краски, изредка пересекала границу Таллара.
В отличие от красок пыльца хелы держалась недолго, не светилась в темноте и лишь поблескивала, особым образом отражая свет в полутьме. Она пользовалась огромным спросом при очень небольшом предложении: это значило, что танцовщица Фьери была либо невероятно богатой, либо имела связи с полавителями.
Полавители вели тайную торговлю внутри стран: скользя среди скал Таллара, процветая в Амории и находясь под гнетом в Варавии, они, не имевшие знаков отличия, главы или правил, разрозненные, но общие в своем деле, оставались неуловимы. Поговаривали, сами властители стран защищали их.
«Честный торговец – утром, полавитель – в ночи», – шутили между собой торговцы. Постоянно меняя города и товары, полавители работали на обывателей, готовых заплатить, так же охотно, как на Дом перепутья в Талларе, советников в Амории или торговцев в Варавии.
В хаотичности своих интересов и занятий гости Расколотого дома напоминали Ардали полавителей. Вот одни кидали стрелы, стараясь попасть в узкие горлышки глиняных кувшинов, пока другие пытались броском камня разбить стоявшие в ряд на разной высоте глиняные фигурки. Вот четверка играла в камешки, пока двое вдалеке не могли поделить девушку в платье из тонкой ткани, что пыталась согреться, растирая руки и плечи. Вот существа торговались за созданный учениками Замка богато расписанный свиток, пока одинокий мужчина в углу, держа раскрытой пустую книгу, приставал к проходящим, крича: «Хаос или спасение!»
- Не отставай, – прошептал Лигелий, заслоняя девушку от осколков разбитой чашки, и увлекая в сторону. – Нам сюда.
Амориец ориентировался в Расколотом доме так, словно был здесь не раз. Многие приветствовали его наклоном головы, пока другие пытались скрыться от его взгляда – кому-то Лигелий отвечал, прочих же игнорировал.
В отдалении от сцены, возле укрытых разноцветными коврами стен, в уголке, который показался Ардали оторванным от остальной части Расколотого дома и оттого каким-то домашним, сидели два незнакомца, скрытые в складках красных плащей. Они короткими глотками пили чай из черного тяжелого чайника, стоявшего на решетке над углями.
Лигелий остановился возле них, приветствуя мужчин первым. Один не обратил на него внимания, продолжая пить чай. Другой же, осмотрев аморийца снизу вверх, словно признавая того, снял капюшон. Ардали замерла.
- Гайран, – вместо приветствия сказал гьям.
- Га гейрам гаос, – одновременно с ним поздоровалась девушка.
Они с гьямом переглянулись. Лигелий посмотрел на Ардали, словно спрашивая: «Ты знаешь гьямский?» – и та пожала плечами.
Она знала несколько гьямских выражений: слова благодарности, приветствия и прощания, отрицание «наи» и согласие «иан». Однако гордиться здесь было нечем.
Эти выражения знали многие талларцы, поскольку торговый путь гьямов лежал через Пограничье. Более того, хотя землями гьямов были леса Амории, талларцы видели этих существ чаще аморийцев.
Гьямы были высокими худыми созданиями с загнутыми когтями на руках и ногах. Их лица не отражали эмоции, а их шершавая и крепкая, как кора, кожа имела древесный оттенок. Не двигаясь, они были не отличимы от деревьев.
Гьямы не носили обуви, не признавали иных порядков, кроме леса, и не стремились учить чужие языки. Они были единственными, чьи земли не принадлежали Амории и кто не подчинялся ее власти напрямую, а лишь имел с императрицей договор.
Имея право первого на леса Амории, гьямы некогда сами предложили договор. Согласно нему, они обеспечивали страну солнца и света деревом, а также защищали аморийцев от опасностей лесов, Амория же в ответ не вмешивалась в дела гьямов и не угрожала их независимости.
Гьямы считались древнейшими существами Хаоса. Только они знали леса с извилистыми ветвями и изогнутыми корнями гхитовых деревьев, наполненные огромными пауками, червями и еще гак знает кем, настолько хорошо, что могли обитать в них.
Некогда выработанный лесной порядок был неизменным и строгим на протяжении многих аэр и требовал подчинения от всех, кто вступал в пределы лесов. Каждый шаг в лесу, будь то шаг гьяма или гостя, требовал одобрения хранителей, и с незваными гостями гьямы разбирались быстро.
Гьямы не разделялись на семьи и не знали понятий «твое» и «мое». Каждый гьям занимался определенным ремеслом – каким оно будет и кто ему будет обучать, гьяму выбирали хранители.
Ремесленники носили черные плащи – их род занятий отражался в простой грубой вышивке, располагавшейся по краю плащей. Акхары и войтены – охотники и воины – носили зеленые плащи и единственные среди гьямов имели длинные волосы, которые укладывали в косу или хвост и украшали добытыми частями врагов. Их устрашающие прически хорошо запечатлевались в памяти.
Грубые серые плащи и короткие волосы носили сказители и певцы, которых называли гикханами – «приходящими для пути», как однажды объяснил девушке аделье Лейер, когда та не поняла, что за гикхана нужно встретить у ворот. Серый цвет их плащей указывал на высокое положение таких гьямов – более светлые плащи, сотканные из нитей сеи, носили только хранители.
Песни гикханов сравнивали с голосом Хаоса. Громкие и грубые, как гьямский язык, они не напоминали завораживающие и лишающие разума песни лимарий. Они сливались во множество шипящих и «г», будто возникая из глубин земли и воды.
В то время, как хранители не покидали лесов Амории, гикханы часто бывали в других землях. Они сопровождали торговцев и прозванных гьямов или путешествовали в одиночестве.
«Прозванными» называли гьямов, отлученных от леса: при изгнании они получали вместо имени прозвище, отражающее причину наказания. Их путь был непрост. Их не только изгоняли из леса, что являлось для гьямов единственным страхом, ибо из леса они приходили и в него хотели уйти, но и подвергали наглядному наказанию: брили наголо и лишали плащей.
Только сказители имели право вступиться за прозванных – в служении им гьямы могли искупить вину и получить возможность на возвращение. Однако, даже прощенные, они до конца пути брили голову, чтобы помнить о совершенных ошибках и предупреждать о них других.
Услышав Ардали, второй гьям медленно снял капюшон, выказывая свое уважение. Как и первый, он носил красный плащ и не имел волос.
- Га ха, – сказал он. – Ха ги райге га? – добавил он.
Ардали смутилась, отводя взгляд в осознании, что смотрит на гьяма слишком долго, не отвечая на вопрос, и повернулась к аморийцу. В этот раз гьям, однако, пришел на помощь девушке раньше Лигелия.
- Что… ги… хотите? – спросил первый гьям, будто поясняя слова второго.
- Хетер на месте?
- Иан. Один.
Второй гьям кивнул в сторону Ардали и Лигелия и махнул рукой, привлекая внимание первого.
- Гехрайг и? – словно сомневаясь, спросил он.
- Гахан, – отвечал ему первый гьям, оставляя чашку в жесте мира.
Девушка невольно потерла плечо. Второй гьям посмотрел на Ардали снова, будто пытаясь найти в ней подтверждение тому, что сказал первый гьям. Лигелий сменил положение, встав вполоборота, словно хотел скрыть девушку от любопытства лесных существ.
- Он примет нас? – спросил он.
- Вопрос?
- Нужно попасть в Собор Хаоса.
- Ха… – словно фыркнув, начал второй гьям. Первый жестом руки остановил того.
- Гайрхег. Я пойду спросить.
Он поднялся отточенным движением, оставляя на коврах зацепку от когтей, и коснулся стены, открывая скрытый за ней проход. Мгновение, два – он вернулся быстро.
- Наи? – полюбопытствовал второй гьям.
- Иан, – ответил ему первый гьям, поворачиваясь к Лигелию и Ардали. – Хетер готов. Ха га… вас? Кто идет?
- Это я хочу попасть в Собор, – отозвалась девушка, надеясь, что поняла вопрос верно, и сделала шаг вперед. Амориец двинулся за ней.
- Один. Хетер принять одного, – предупредил гьям. – Или наи.
Амориец неодобрительно цыкнул, вытаскивая из кармана мешочек квадров, и отдал его девушке, взглядом прося принять его.
- Гаямо грахано, – поторопил гьям.
- Герхгайн, – поблагодарила она. Гьям опустил полог из ковров, скрывая зал Расколотого дома за спиной девушки.
Сколько понадобится ремеров, чтобы вернуть все, что она успела задолжать Лигелию? Ардали сделала глубокий вдох и обернулась. Потом. Об этом она подумает потом.
Скрытая комната, представшая перед ней, была маленькой и устланной множеством ковров равийской работы, а также расшитыми подушками разных форм. Свет в комнате мерцал и словно исходил от стен.
С потолка свисали, чередуясь, длинные белые и красные занавески. Ардали прошла вперед, откидывая их, не слыша своих шагов и не в силах увидеть больше, чем на расстоянии вытянутой руки.
Стоявший в глубине комнаты низкий стол приветствовал девушку внезапно, как преступник за углом. Ардали споткнулась. Сидевший на подушке возле стола мужчина в многослойной одежде нескольких цветов вскинул голову, пугая девушку больше, чем стол. Его лицо закрывала расшитая темными узорами вуаль.
- Это вы хетер? – удерживая равновесие и выпрямляясь, спросила Ардали. Она понятия не имела, кто такой хетер, но надеялась, что запомнила слова Лигелия верно.
- Это вы ищете ищите встречи с хасилами? – точь-в-точь подражая голосу девушки спросил хетер. Ардали вздрогнула. – Садитесь, – хмыкнув, добавил мужским голосом он, указывая на подушку напротив. – Перейдем сразу к делам. – Ардали села, сложив мешочек с квадрами на коленях. Хетер посмотрел на нее сквозь вуаль. – Скажу прямо: у вас есть несколько путей. Самый простой: запросить разрешение на посещение Собора Хаоса.
- Я бы сделала так, но ждать придется долго, – перебила девушка и тут же мысленно отругала себя. Верно Теара замечала ее нетерпение!
- В таком случае вы можете подать в Собор Хаоса прошение о проведении свадебной церемонии.
Ардали поразилась простоте предложения. Действительно, все, кто решал принести обет Хаоса, проводили в Соборе три дня – их хватило бы для того, чтобы узнать у хасилов о лекарстве. Однако…
- У этого есть последствия, – покачала головой девушка.
В отличие от браков, заключаемых императрицей или талларским церемониймейстером, произнесенный в Соборе обет нельзя было расторгнуть.
- Даже если это ненастоящий брак?
- Хм? – Ардали не слышала о подобном.
- Договорный. Заключенный для того, чтобы попасть в Собор Хаоса и расторгнутый за день до назначенной церемонии. У вас будет два дня.
Звучало это как хорошая мысль, но такой путь все еще не подходил девушке. Кто бы согласился взять ее в жены ни с того, ни с сего? У Ардали не было подобных знакомых.
Да, она могла подкупить кого-нибудь. Некоторые бы на это, пожалуй, даже согласились, но чем бы девушка заплатила им?
- Что-то еще? – с надеждой спросила она.
Хетер взмахнул рукой, доставая из складок широкого рукава черный мешочек и шкатулку размером с камешек.
- Еще один путь.
- Что это? – Ардали присмотрелась.
- Самый распространенный яд, – он указал на мешочек, – дален. А также противоядие к нему.
- Не совсем понимаю вас.
Хетер усмехнулся, взмахнув рукавами, чтобы закрутить их вокруг запястий. Он обвел крышку шкатулки ногтем.
- Наверняка вы знаете, что хасилы занимаются врачеванием и достигли в этом искусстве высот, – он убрал руку. – Если вы примете большую дозу далена, находясь недалеко от Собора Хаоса, и сделаете так, чтобы только хасилы могли вам помочь, они заберут вас в Собор.
- Почему именно далена?
Ардали слышала, этот яд был дорогим. Кроме того, его продавали лишь полавители, что могло сослужить девушке не лучшим образом.
- Это может быть любой яд, – охотно пояснил хетер. – Однако дален хорош потому, что легко определяем. Хасилы сразу признают его. А еще у них точно есть противоядие к далену, чего я не могу сказать о других ядах.
Ардали судорожно втянула воздух, в сомнении глядя на яд. Она не была уверена в том, что делает правильный выбор.
- Сколько вы хотите за него?
- Мне нравится ваша смелость.
«Или отчаяние», – добавила про себя девушка. Она только начинала осознавать всю правоту аморийца.
- Вы не ответили на вопрос.
- Я возьму за дален половину того, что вы держите в руках, – сказал хетер. Девушка сжала мешочек, перебирая скрытые в нем квадры. Их было не меньше ста. Даже если она сможет вернуть монеты Лигелию, как она объяснит, что потратила их на яд?
- Вы просите высокую цену, но даже не можете обещать, что затея с ядом сработает, – заметила Ардали.
- Очаровательная дели, я продаю знания, а не гарантии.
- Значит, кто-то продает гарантии? Где я могу его найти?
Хетер рассмеялся.
- Вы готовы рискнуть собой, но не этими монетами? – спросил он. – Мне стало любопытно. Как далеко вы готовы зайти?
- Если я могу что-то сделать… – Ардали ухватилась за надежду в его словах.
- Можете.
- Я слушаю вас.
Ардали не скоро вышла из скрытой комнаты. Ее внешний вид сразу привлек внимание Лигелия. Болезненно бледная, она была в помятой одежде и едва стояла на ногах. Отказавшись отвечать на вопросы аморийца, она молча потянула того к выходу из Расколотого дома.
Лигелий качнул головой, отгоняя слабый образ девушки, и мыслями вернулся в Тамарион. Свечи на круглом каменном столе сгорели наполовину. Главный следил за аморийцем, не упуская ни одного изменения в его облике и взгляде.
- Ты замолчал, и в Тамарионе похолодало, словно наступил сезон ветров, – как бы невзначай сказал он, проведя ладонью над пламенем свечи.
Лигелий ответил на взгляд Главного таким же прямым уверенным взглядом. Пора было раскрывать камешки и смотреть, в какой они сложились узор. Он вытянул руку, раскрывая ладонь.