LAYER_STATUS: OVERFLOW_THRESHOLD

SYSTEM_BREACH: [!] LIMNATI_DETECTED

EXISTENCE_TYPE...

Кто-то пел печально и далеко. Она не знала слов, но мелодия была желанной, словно друг, которого девушка давно не видела, но не забыла.

Короткий вздох, и напряжение в груди тонкими нитями перебежало по плечам на руки, оседая в пальцах. В одно мгновение жар оказался у макушки, оставляя в остальном теле холод.

Она сжала книгу, чувствуя желание плакать, но не зная причины. Острый конец ногтя оставил росчерк на тонкой бумаге.

- Он начинал забывать ее голос, – шепнула она, чувствуя, как слова со страниц становятся ее собственными. Ощущение, точно она потеряла что-то, чего в безоглядном безрассудстве не ценила раньше, вновь овладело ей.

Она была тенью, проигравшей бесконечности. Хотелось махнуть книгой на призраков или дать им окончательную власть над собой.

- Что делаешь?

Девушка подняла голову, разрывая внутренний кокон и цепляясь за чужие слова. Рядом стоял парень.

Кто он? Как долго наблюдает за ней?

Провела ладонью по щекам. Они были совершенно сухими.

- Пытаюсь дочитать книгу, – ответила она, одновременно желая и не желая покидать объятия отчуждения. Так, наверное, чувствует себя отшельник, отвыкший от людей, но не потерявший желания однажды поделиться истинными чувствами хоть с кем-нибудь из них.

- А что ты читаешь? – спросил он.

Незнакомец улыбался: в его легкой, лукавой улыбке читалось одновременно осознание того, что он мешает, и желание продолжить мешать. Она закрыла книгу, показывая обложку.

- Вот. Везде рекомендуют, ругают… мне стало интересно, что это такое.

- Под сенью снежных цветов, – проговорил он, пробежав взглядом по названию, и вновь с улыбкой посмотрел на девушку. – Когда-нибудь мой принцип не начинать новой книги до окончания предыдущей, даже если их целая серия, сломается. Когда-нибудь… но я внесу ее в список.

- Зачем?

- Почему бы нет? – пожимает плечами он.

- Я не буду рекомендовать эту книгу, – запротестовала она. – Я вообще стараюсь не рекомендовать. Люди такие разные, что не угадаешь. Однажды мне досталось за зря отнятое время, – добавила она раньше, чем успела обдумать. – Больше не хочу.

Парень помрачнел. В тени его взгляда растворилась часть ее сомнений.

- Не знаю, кто это сделал, но я не такой. Если не понравилось: своя вина, не чужая. Можешь советовать мне все что угодно, – добавил он и кивнул в сторону книги. – Если честно... Тебе самой нравится?

Девушка задумалась на миг и тут же мотнула головой.

- Тут есть интересные моменты и глупые. Любовная линия неплоха, но немножко банальна и не дописана до конца, – сказала она и поняла, что лукавит. – Зато мир прописан с любовью, и это подкупает. Раз уж начал описывать мир, будь добр продумать его! А то отделаются двумя словами…

Парень рассмеялся – тихо, но достаточно для того, чтобы она улыбнулась в ответ, осознавая, с каким жаром высказала недовольство незнакомому человеку.

- Злодеи, – поддержал он. – Потом понравится вселенная, а изучать нечего! – он кивнул. – Ну, не буду отнимать время. Неприятно, когда кто-то мешает погрузиться в атмосферу внутри себя.

Улыбка дрогнула, едва девушка представила, что останется наедине с книгой – магия ее развеется, стоит только дочитать последнюю страницу.

- Или хочешь продолжить? – спросил он. Она задержала дыхание в раздумьях, не уверенная, согласиться или отказать. Он предпринял еще попытку. – Как тебя зовут?

- Ари. Будешь печенье? – девушка указала на корзинку. – Я тут разные приготовила, – оправдалась она, пододвигая лакомства ближе.

- Оу, – губы юноши изогнулись, на мгновение напоминая «о». Он взял первое печенье и надкусил, прислушиваясь к ровному хрусту. – Это… твое творение, леди? – он стер крошки с губ быстрым, отточенным движением и взял следующее печенье, любуясь им, будто ювелир, изучающий драгоценность.

Леди? Непривычное слово царапнуло слух.

Ей следовало поблагодарить? Ответить в таком же духе?

- Мое.

- Безумно вкусно, – парень кивнул, с наслаждением разгрызая печенье. – Надеюсь, мне не придется платить душой за удовольствие попробовать его?

- Нет, души – это не ко мне, – девушка улыбнулась, чувствуя тепло в кончиках пальцев, и нервно рассмеялась.

- М-м-м… – промурчал он. Глаза его заблестели. – Тогда... может, прогулка? Завтра, например.

- Прогулка? – она переспросила, в глубине души зная, что согласилась. – Звучит хорошо.

- Во сколько?

- Часам к восьми. Когда зайдет солнце.

- Хорошо, – он прикрыл глаза, улыбаясь.

Сквозь верхушки деревьев пробивалось солнце. Цветущие яблони качали ветвями, сбрасывая лепесток за лепестком.

Он вцепился в руль. Деревья слились в одно.

- Однако подавляет не это. Я словно... перестал чувствовать. Так странно. Я не ожидал.

Она открыла окно. Слабый ветер сушил глаза – достаточно, чтобы сдержать слезы, но недостаточно для того, чтобы не ощущать ничего.

Так все и закончится? Она была права?

Он повернулся, свободной рукой касаясь ее плеча. Неощутимо, едва сминая ткань, чтобы в следующий миг сжать до боли.

Она не сумела ответить. Не успела понять.

- Сюда! Проснулась!

Голоса, свет, боль... и горло... так давит...

- Показатели падают!

Холодно. Жарко. Шумно.

- Глазго – одиннадцать!

Она не чувствовала кончиков пальцев. Она хотела дышать.

- Десять!

Что-то пищало, жужжало, свистело, шуршало. Сон ускользал, как ртуть.

- Восемь!

- Держите!

Иссохший душил ее. Она пыталась сбросить груз.

- Уходит в регресс!

- Девять!

Жжение на макушке, на лбу, на запястьях. Ее пытались сжечь?

- Десять!

Где он? Почему оставил в огне?

- Одиннадцать!

- Закрепить!

Нога дернулась сама по себе. На щеках выступили слезы.

- Тринадцать!

Короткий вдох смешался с прогорклым кашлем. Ари оглушил свет.

Боль прошедших дней врезалась в кожу цепями. Целая жизнь – от сменивших обличья сезонов до цветения в ночи.

Видевшие керосиновые лампы часы пробили двенадцать. Профессор сделал отрезвляюще холодный глоток и опрокинул стакан, позволяя воде стечь по волосам, щекам и подбородку.

Он слизнул каплю с губ, давая ощущениям на миг овладеть им. Прошлое затаилось под внимательным взглядом.

Мужчина стер капли белоснежным полотенцем и, отбросив его, разгладил складку на лбу. Бледное лицо напоминало об опустошающих последних днях, но глаза блестели. Он вернулся за стол.

Полуденный свет проникал сквозь высокое арочное окно, оседая на стопках бумаг паутиной теней. Из-под нераскрытых писем профессор вытащил папку, нетерпеливо развязал веревку, стряхивая с кончиков пальцев осыпающиеся нити, и раскрыл дело Аридель Мефилар.

Он пролистал страницы, пробегая взглядом по отчетам врачей: «Авария... Подозрение на черепно-мозговую... третья неделя... не подает признаков... рефлекторное дыхание сохранено... шестая неделя... динамика...».

Все это он мог определить и сам. Его интересовало другое.

Профессор коснулся близко прилегающих друг к другу букв, выведенных с сильным нажимом на смятом листе: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Причина: я схожу... Требуется поправить здоровье».

Неофициальные свидетельства отражали правду лучше, чем архивы. Он ценил записи, имеющие отношение к истории, но сам время от времени множил бессмысленные документы – за редким исключением.

«Я, Далия Мефилар, отказываюсь от претензий к профессору и позволяю использовать средства, которые тот сочтет необходимыми, если это вернет мне дочь».

Она была его исключением – внешне и внутренне почти совершенным. Он уступил ей.

Не потому, что, покинув сцену, она не утратила талант привлекать зрителей. Просто игнорировать эту женщину профессор не мог, как не хотел.

«Все началось с эксперимента. После рассказа Д. я осознал, что наткнулся на феномен. Девушка пережила аварию и провела в коме одиннадцать недель, но ее показатели...»

На языке вертелись слова: «остались прежними». Напиши он так, и погрешил бы против истины.

Показатели были не прежними. Они фиксировали, что Аридель продолжает жить в пределах сна: ее дыхание прерывалось, словно от испуга, ускорялось, точно после бега, и становилось ровным, как во сне. Несколько раз она находилась на грани.

Он и не представлял, как увлеклся изучением аномалий, пока их исчезновение на шестой день не вырвало его из дурмана наблюдений. Персонал был тотчас отправлен в основное крыло, чтобы ничто не отвлекало профессора от главной пациентки.

«Ночь провел у А. Полагаю, заснул... проснулся от присутствия. Не так – Присутствия.

Лунный свет наполнял палату как вода – прозрачный стакан. Помню запах: воск и травы. В комнате кто-то был. Мужчина... Не я».

Он не дописал, как очутился на празднике среди множества взглядов – незримо-осязаемых, как насекомые, ползающие под рукавом. Умолчал о тенях, что кружили до рассвета.

Профессор скрыл и то, что узнал их. Что, как слепец, после множества чужих уловил собственный дом.

«Погода испортилась. Стал раздражать шум.

Седьмой день. По-прежнему спокойна... Нехорошо.

Восьмой. Зафиксирована вспышка. Заметил шрам на запястье А.

Прошло два дня. Показатели слабые. А. больна?»

Научная интуиция не подвела его. В шаге от поражения профессор добился резкого роста показателей, но едва не перечеркнул договор.

Давление достигло критических ста девяноста восьми и упало до шестидесяти пяти. Принятые меры позволили телу остаться податливым, даже когда цифры на мониторе зашкалили.

Кожа посинела. Мужчина ввел необходимую дозу за миг до того, как уровень кислорода в крови превысил девяносто восемь процентов, а затем рухнул до восьмидесяти девяти.

Две секунды неровно затихающего писка – и ритм восстановился. На одиннадцатый день, спустя два часа и девять минут его личной борьбы, Ари открыла мутные синие глаза.

Профессор пролистал последние страницы. Хватало быстро мелькавших слов, чтобы прошедшие события возникали в памяти сами.

«Восстановление идет... причина непереносимости света не определена... А. сжимает и разжимает руку, кивает и качает головой... понимает простые вопросы... следующая стадия: физические упражнения.

Стал беспокоить взгляд. Почему А. смотрит так, будто едва терпит?

В очередной раз взвыли датчики. Как тогда – только теперь их виновник не я. Никакого отвлечения. А. требует тотального присутствия.

Почему продолжается такая реакция на сон?

Персонал изнурен. Уволил двоих в назидание остальным. Поправил график. Отправил письмо Д.».

Последняя запись выдавала его. Профессор позволил ребенку родиться, и тот начал мстить за это.

В конце концов пришлось поспособствовать встрече девушки с матерью. В ответ Далия Мефилар заставила ждать три дня.

Отец научил его: когда отражение становится сильным, только отсутствие может вернуть власть. Тогда профессор не знал, что эксперименты бывают капризны: приняв заботу и впитав отданные силы, они способны в один миг разорвать все.

Он впервые увидел ее через стекло. Она с вызовом спросила: «Зачем ты смотришь на меня?» – и за этим взглядом он начал приходить как безумец.

Мужчина провел пальцем по словам, смазывая графит на жесткой бумаге, и повернулся в сторону окна. Солнце стояло в зените – жар ощущался через стекло.

Женская фигура в синем плаще скрылась под сенью ветвей и возникла снова. Она откинула капюшон назад, заправляя за ухо прядь темных волос, и постучала в двери Дома.

Ветер наклонил деревья, связывая тени в узор. Вопросы, требования и просьбы продолжились как подводный шум.

- Ари, сожми мою руку!

- Ари, моргни, если слышишь.

- Ари, ты знаешь, кто я?

- Ты видишь меня?

Ардали открыла глаза, вздрагивая от слов, точно прозвучавших наяву. Ветка царапнула по стеклу, стирая знакомый голос как прилипший к окну лист.

История, рассказанная при свете Хаоса, исчезла подобно полуденным теням. Костер погас, но угли продолжали цвести.

Девушка коснулась шрама, оставленного на запястье белой розой, и погладила его большим пальцем. Маленькие мурашки разбежались, нежно щекоча руку, и Ардали царапнула их, прислушиваясь к боли.

Пусть тень не превратилась в бабочку, которой приснилось, что она человек, и не стала человеком, которому приснилось, что он бабочка, но, по крайней мере, девушка видела их сон. Тонкий серповидный шрам на запястье и похожий на родинку на шее напоминали, что Ардали существовала там.

- Госпожа Мефилар... сюда, – раздались приглушенные голоса. Девушка неровно стянула рукав, закрывая глаза.

Дверь уверенно открыли. Ардали затаила дыхание, не позволяя шагам получить над ней власть.

Скрип кожаных ботинок и стук низких каблуков... Двое? Они будто увязли на входе.

- Оставьте меня.

Девушка вцепилась в шершавую простынь, пытаясь отогнать голос теней. Предательское сердце забилось, заставляя сделать вдох.

- Госпожа...

- Я хочу побыть с дочерью наедине.

Ардали открыла глаза. Выдох. Вдох. Горячий запах молока с медом заслонил собой присутствие холодного мыла, которым пользовался персонал, смешиваясь и превращаясь в удушающий дурман.

Медленный поворот головы, и девушка почувствовала, как подступает тошнота. Темные блестящие волосы. Ровная спина.

Женщина обернулась в ответ. Те же серо-голубые глаза – усталые, но без намека на болезнь.

Нет, это не могла быть она. Она ушла в Хаос. Умерла. Стала частью Лимнати. Почему она Мефилар?

Далия подошла к дочери, решительно стуча каблуками. Длинные белые ногти сжимали ткань халата, натянутого на груди. Ардали попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

- Позову профессора.

- Ари, – женщина села на край кровати, не обернувшись к закрытой двери. Она опустила руку, поправляя одеяло. – Прости меня. Я так долго хотела коснуться тебя, а теперь могу, но боюсь сделать это...

Она знала? В тот миг, когда отправляла в Собор Хаоса?

Не может быть. То была не она. Тень ее сна.

Она говорила о другом. О чем-то связанном с Аридель, не Ардали.

- Ар... дали... – прошептала она. Слова напоминали заплесневелый сыр, мучая желанием выплюнуть и проглотить. – Не... Ари... эль.

- Эль? – Далия резко убрала руку. – Ты помнишь его? – она качнула головой, точно насмехаясь над собой. – Конечно. Ты могла забыть себя, но не его.

Запястье дрогнуло в конвульсии. Сердце сдавило.

- Он... – Ардали попыталась задать вопрос, но язык не слушался. Она сглотнула, ощущая в горле укол.

Далия ослабила хватку. Халат сполз с правого плеча, приоткрывая бледные синие вены.

- Его похоронили с сестрой.

Сердце опустилось и забилось, ускоряясь каждый миг. Слезы поползли по щекам раздражающе горячими дорожками.

Почему она плачет? Кто он?

Он был частью ее памяти, но мелькал, не складываясь воедино. Его образ казался рассыпанным как пшено.

Пшено... такого же цвета, как его волосы. Как у ее аморийца – он был им?

- По... кажи...

Женщина потянулась к карману и замерла в следующий миг. Она покачала головой.

- Ари, фотографировать кладбище – плохая примета.

- Покажи.

Ардали сказала на выдохе, как приказ – на миг показалось, будто Далия ослышалась. Она повернулась: дочь была бледна, но смотрела без страха.

Женщина достала телефон, обмотанный черным потертым шнуром с кулоном в виде серебряного единорога. Прохладный металл коснулся ладони Ардали.

- Взгляни сама.

Украшение соскользнуло в руку, возвращаясь к хозяйке. Девушка провела пальцем по синему камню в центре кулона.

Обычный металл, покрашенный серебряным цветом. Такие продавались в переходах и магазинах для рукоделия, но этот...

Первый подарок. Ардали помнила его.

Единорог для нее и уроборос для него – длинный, тяжелый и крупный, как грубая деталь для безупречного образа. Они появились вместе.

- Тебе не нравится?

Она искала слова. Он смотрел открыто, беззащитно, с надеждой на ответ.

- Очень мило.

- Ты говорила, тебе нравятся сапфиры, – он запнулся, на миг скрываясь среди мыслей. – Это не сапфир, но я... хотел, чтобы он был у тебя... – он раскрыл другую ладонь. – Если не нравится, хочешь взять мой?

- Уроборос?

- Да, – он скинул с плеч тень. – Мне понравилось описание.

Символ бесконечности и совершенства. Или мгновения, замкнутого в вечности.

- Похоже, они из одной серии, – сказала она, пытаясь выиграть время. Он кивнул. – Красиво... – Она осмотрела украшения, одинаковые в своей простоте, и кончиками пальцев забрала единорога. – Возьму этот. Как ты хотел.

Его глаза засияли на границе радости и слез. Он повернулся спиной, стягивая ткань и приоткрывая шею.

Он знал, что делал. Она понимала, что поддается ему.

Его кожа была прохладной и пахла крапивой. Прикосновение раскрылось как призрачный укус.

Губы закололо снова. Девушка сжала кулон до вмятин граней на коже и нажала боковую кнопку.

Вдох – и на экране возникла мужская фигура в темном, со светлыми волосами до плеч, сидящая с книгой у окна. Выдох – Эль.

Он вытеснил палату, Далию и телефон. Он пытался скрыть смех, пока она фотографировала его.

- Эль, ну это не серьезно!

Парень повернулся, проводя по краю воротничка, и вытащил кулон – уроборос, который носил не снимая. Он лизнул его, не отводя от девушки взгляд.

Одиннадцать лет слов, людей и событий – он то отпускал ее руку, то вновь прижимал к краю губ. Она шла по грани, не зная, столкнет ли его или сама оступится на миг.

Бездна свела их. Они встретились на границе собственных состояний: он оплакивал сестру, она же пыталась договориться с одиночеством и отчаявшимся талантом.

Он вскружил ее мир, с улыбкой хрустя печеньем. Обнаружив, что у сладости солоноватый вкус, она попыталась забрать ее – он принял руку как благословение.

Она не знала о собственной тьме, пока та не подкралась с удавкой сзади. Ввязавшись в борьбу, Ардали не заметила, как начала то переполнять чашку молоком, то путать его с ядом – он не отказывался ни от чего.

В те последние дни – до того, как все произошло, – дышать стало нечем. Она помешалась на парных вещах, пытаясь симметрией предметов удержать распадающийся мир, но ее ревность все чаще стала напоминать не чувство, а пробудившуюся силу, заставлявшую то вязнуть в чужом молчании, то не сдерживать крик.

Он сжал рычаг, разгоняясь. Она выдохнула, понимая, что они бесконечно кусают друг друга за хвост.

- Это все больше напоминает заколдованный круг.

- Прости, что разочаровал тебя.

Он говорил почти без эмоций. Ардали мучилась желанием простить и запереть слабость в тьме клетки.

- Почему?

Бесполезный вопрос. Она склеивала чашку под слова о том, что, вероятно, это просто была не ее чашка.

- Я звал тебя. Говорил: либо попробуем так, либо отложим. Ты согласилась. Зачем? Если ты не хотела или не могла...

Она отвернулась к окну, мечтая превратиться в пятно. Он вцепился в руль. Деревья слились в одно.

Она редко ставила его на заставку, но на его экране была почти всегда. Она знала, что замерла там – с темными волосами, в белом, с книгой у окна и единорогом на шее – когда телефон погас.

Он обещал разделить ее путь. Дал обет, зная, что тот неразрушим.

Боль заполнила последние прорехи в воспоминаниях Ардали. Она оказалась между занавесом и сценой – в реальности кулона.

Далия твердо разжала ладонь, привлекая внимание дочери. Укус единорога оставил на коже песчинку темной крови, и из глубины цвета на девушку посмотрела Лимнати.

Она нежилась в блестящей капле, то замирая на миг, то играя, как дитя. В ней не было тех же сгустков тени, что в склянке хетера, но их присутствие ощущалось наяву.

Далия укрыла дочь одеялом, уловив приближавшиеся голоса. Она поднялась, стоило профессору войти, и приложила палец к губам.

Он попытался разглядеть, что происходит. Далия приблизилась вплотную, вынуждая мужчину выйти в коридор, и закрыла за спиной дверь.

- Вы собираетесь управлять моим Домом как собственным поместьем, госпожа Мефилар?

Она поправила сползающий с плеч халат, и край его коснулся руки профессора. Тот отступил еще на шаг.

- Ари заснула, – голос Далии звучал мягко, как пух. – Вы писали, что хотите поговорить, и полагаю...

Он поднял руку, не позволяя договорить, и кивнул проходящим мимо коллегам. Они сдержанно ответили похожим приветствием и ускорили шаг.

- Выйдем, – профессор жестом пригласил следовать за собой. Халат женщины колыхнулся при повороте, сплетаясь со складками платья, и в воздухе на миг раскрылся аромат ладана.

Дорожки были мокрыми после дождя, и песочный кирпич Дома казался как никогда древним. Мужчина решительно удалялся вглубь сада, хотя вокруг никого не было, и в памяти Далии возникали давно ушедшие дни.

Их не отпускало это место. Они встречались в саду, когда профессор еще был сыном владельца Дома, а она – пациенткой, и здесь расстались. Сюда она приходила, преследуя мужчину несколько недель, пока тот не согласился принять Ари, и теперь снова они шли по знакомому пути.

Погода стала теплее, однако дрожь усилилась. Если раньше женщина боялась, что дочь может не вернуться, то сейчас – что не захочет возвращаться.

Не стоило вспоминать Эля. Она ощущала в венах режущую боль каждый раз, когда встречалась с ним, и даже упоминания этого программиста хватало, чтобы почувствовать жжение в крови.

Он слишком умело любовался золотыми трещинами на керамике.

Профессор остановился. Далия сжала кулак, отгоняя желание расчесать невидимую рану. Волоски на руках приподнялись, следуя за порывом ветра.

Мужчина обернулся, и тень от ветви полумаской накрыла его лицо. Узор ее зашевелился, словно пробуждаясь после долгой ночи.

Она замерла, на миг проваливаясь в обратную сторону сна. В ином месте и времени – они уже стояли так, глядя друг на друга и не решаясь говорить.

В поисках поддержки она коснулась живота, и он тотчас считал ее движение. Мотнул головой, оборачиваясь на голос, и она скрылась среди тянувшихся к земле ветвей.

Зажатая между удушающей заботой и восхищением гостей, она боролась за каждый вдох. Пока один видел в ней последнюю из рода, другой – только темный цветок.

Она облокотилась о колонну. Камень показался теплее, чем тело, напоминая о желании уйти.

- Я намерен оставить Аридель в Доме на более длительный срок, – сказал профессор. Его тон звучал так же, как у того, иного, говорили глаза.

Она сморгнула мираж. Кровь напомнила о себе болью снова.

- Ари идет на поправку, – Далия заправила за ухо прядь волос. – У вас должна быть веская причина.

- Вы ускользнули от моего отца...

- Вашими стараниями, профессор...

- И вернулись, чтобы заключить договор, – перебил он. – Я пробудил Аридель, но вы выполнили лишь часть сделки.

Женщина представила, как скованность впитывается в землю и лентой силы возвращается назад. Мужчина смотрел твердо.

- Вы так желаете стать им? – спросила она. Вопрос горчил.

Постоянно играя роли, Далия порой сомневалась, на самом ли деле живет. Даже спасение дочери она поставила будто спектакль.

Вынудив Дом говорить о матери, лишившейся ума из-за горя, она пришла к профессору, сжимая руки так, что кожа перчаток хрустела. Рассказывала, как Ари дышит, как во сне ускоряется ее пульс...

- Они боятся ее, – воскликнула она, повысив голос на конечной ноте, а затем стиснула кулаки, повторяя навязчивый хруст. – А ей просто нужно место, куда она сможет вернуться.

Сценарий твердил: профессор согласится. Как отказался бы закончить начатое отцом тот, для кого это было единственным способом исправить ошибку? Он занял кабинет, начал вести записи и надел его халат – почти стал им. Женщина лишь помогла припомнить знакомый код.

Далия с готовностью исполняла роли, только бы не вспоминать свою. Она подставлялась под удары, если это делало спасенных должниками.

- Моего отца всегда завораживала структура сна, – выдохнул профессор. Как и тогда. Всегда. – Он прошел долгий путь, прежде чем нашел вас, госпожа Мефилар.

- И потому считал лучшей наградой, – усмехнулась она.

- Он подарил вам семью.

- И забрал из приюта, чтобы изучать на правах отца.

- Он вылечил вас, – перебил профессор. – Вы стали бодрствовать дольше, чем спать.

Женщина с трудом не скрестила руки. Пока отец искал, как из фигуры кошмара пробраться в его суть, брат путал тайну с человеком.

Они были дружной семьей. Она бросалась на них точно раненый паук, боясь боли, чувств и мыслей сна – ей предлагали атаковать сильнее.

Владелец Дома на холме хотел, чтобы Далия проходила две жизни одновременно. Она училась ткать.

До сих пор женщина не знала, каков ее точный возраст: даты в документах были выдумкой – и путала его. Она всегда ощущала реальность как пару туфель, которые, подходя внешне, при попытке надеть оказывались то велики, то малы.

Ей удалось найти способ шлепать в них. Когда же жали – терпеть со стойкостью человека, проведшего в Доме девять лет.

Сначала предприняла скромные шаги. Профессор относился к ней как к младшей сестре, заведомо считая проигравшей в каждом споре, – она научилась прикрывать глаза, делая вид, что обижена, или показательно расстраиваться, хмурясь и мотая головой.

Играть дуэтом с владельцем Дома было сложнее. Далия записывала сны, придирчиво отбирая те, что могли понравиться ему, и примеряла грим, пока не находила лучший.

После каждой удачной сцены она стирала краски. Мало-помалу удалось вытравить все сновидения – кроме одного.

Память не сохранила подробностей. Хватало ужаса: вспыхнув пламенем у ног, он медленно пополз вверх, отсчитывая каждую искру. Женщина не могла отвести от неба взгляд, пока нечто внутри снимало шкурку за шкуркой, желая остановить пламя снаружи.

Твердая рука остановила все. Миг боли – и на губах раскрылась улыбка новорожденного. Далия проснулась, цепляясь за одеяло и ощущая, как жадно бьется сердце, желая вернуть каждый отнятый удар.

Оно потребовало свободы. Заставило обмануть владельца Дома, профессора и сбежать под сбой системы, чтобы осознать: Дом пустил в ней корни.

Очутившись за его порогом, Далия продолжила менять лица, как круги на воде. Она осталась той же подделкой, но облачилась в шелковую ткань.

Аридель стала ее спасением и проклятием. Женщина оказалась похожей на отца – тем же добром, которое пахнет сахаром, но запрещает спать дольше положенного и уходить.

Она боялась переданного дочери наследства. И то скрывалось, чтобы расцвести. Притворялось порогом, чтобы однажды захлопнуться, как дверь.

- Мы все верили в это, – тяжелые черные волосы Далии покачнулись, как тени на листьях деревьев. Она посмотрела на мужчину прямо. – Вы хотите... что, профессор? Завершить эксперименты, которые не успел ваш отец?

- Доказать, что отец был прав. Жизнь и сон – лишь крылья одной бабочки. Я хочу узнать: тельце ее – замок или дверь?

Женщина вскинула голову. Они были заложниками одной клетки.

- Отпустите Аридель, профессор, и я сама выберу лучшие иглы для вашей бабочки.

- Посмотрим, – перебил он, стряхивая невидимую пыль с рукавов халата.

Они были частью процесса изучения так же, как его исследователями. Далия наклонила голову, уступая на этот раз.

Почему он отказал? Ее предложение было именно тем, к чему стремился профессор. Он вписал это в договор.

Вероятно, в этом и скрывалась причина.

«Помню, как однажды принес рисунок. То был махаон – нелепый и гигантский – какой только может выдумать ребенок. Я не ждал похвал, но сгорал от нетерпения поделиться.

Отец разорвал лист, едва взглянув на него. Я спросил: почему? И отец ответил, что терпеть не может бабочек. Они приносят неудачу.

Став владельцем Дома и разбирая вещи отца, в его ящиках я обнаружил шкатулку с резьбой, напоминающей змей. Внутри лежала потускневшая длинная заколка с крыльями – то ли бабочки, то ли птицы. Я смотрел на нее, не в силах отделаться от мысли, что вижу на кончике кровь.

По возрасту я давно мог быть отцом, не останься в душе тем же отвергнутым мальчиком, который в единственный раз с девушкой пискнул: «Что, если ты станешь мамой?» – и ужаснулся собственной мысли».

Профессор захлопнул папку. Столп пыли поднялся над столом.

Разговор с Далией не давал покоя, вытаскивая из коробок памяти то, что давно стоило раздавить. Он должен ощущать торжество, так почему чувствовал, словно вместо завершения отцовского дела строит клетку?

Аридель могла быть... Ей следовало поправиться.

Мужчина встал, расправляя складки халата. Его ждали обязанности – законный способ остановить мысленный поток.

Коридоры жилого крыла ревностно хранили прошлое. Мутный свет роговых ламп отдыхал на темно-зеленых шелковых обоях, таясь в углах проемов.

Потертая ковровая дорожка приглушала шаги. Витражные готические окна узорами стелились по полу, вторя резным завиткам темного дерева.

Профессор отремонтировал другие этажи, но этот оставил неизменным. Оборудованные по последнему слову современности палаты казались пластиковой подделкой, и в этом противоречии крылся лучший способ отделить разум от чувств.

Обитатели Дома были состоятельными людьми. Большинство из них приходили сами. Они стремились отринуть все и найти покой на холме.

Редких пациентов – с особыми случаями – профессор брал под личный контроль. Среди них выделялась пожилая пара: мать, не сумевшая смириться с ранней потерей дочери, и ее муж – абсолютно здоровый, но по собственной воле разделивший участь жены.

Они существовали по заветам великого романа, и эта цельность была дороже средств десятков пациентов, обеспечивающих Дом. Наблюдая за их связью, профессор учился чувствам.

- Как ваше настроение сегодня?

Женщина сжала «Легенды гор и морей», оставляя на гладкой странице очередной след от ногтя. Привычный кататонический ступор в ремиссии.

Профессор ни разу не слышал голоса этой пациентки в обычном состоянии – он прорывался лишь в минуты психотического срыва, когда она пыталась докричаться до ушедшей Аравы.

Ее супруг поднял голову, отвлекаясь от рисунка акварелью. Мутные серо-голубые глаза встретились с профессорскими.

- Мы хорошо, – кивнул он.

Он всегда говорил «мы». Но так, точно имел в виду не только себя и жену.

Профессор взглянул на раскрытую страницу, зная, что увидит там. Туманное дерево, похожее на растекшиеся чернила, среди озера дыма и серебра – царство между Утренним светом и Вьющимся терновником.

Он поочередно измерил у пары насыщение крови, считал данные с датчиков на запястьях и проверил реакцию зрачков на свет. Показатели, как обычно, оказались ниже нормы.

В своей аномальности они сияли ярче других пациентов. Зачем он продолжал фиксировать результаты и оставлять предписания?

«Зачем ты смотришь на меня?»

Он продолжил осмотр. Бывшие руководители с синдромом дефицита присутствия, застывшие в эмоциональной ригидности искатели, просящие больше игл и трубок в теле, зеркальные сироты и фантомные историки...

Иногда казалось, живых в Доме не осталось. Звук гулял по коридорам, от холода в которых сводило зубы, и на этот зов откликались лишь самые честные в своем крушении призраки, выброшенные на край магистрали памяти.

Комната Аридель располагалась в пристройке. В ее влажном воздухе, смешанном с ароматами сада, звучал отголосок некогда существовавшей галереи – здесь в свое время бывший владелец Дома держал Далию.

Память об отце заставила профессора ускорить шаг. Но ведь он был прав! Имелось ли лучшее место для исследований?

В пристройке служили лишь верные работники. За подопечными присматривало меньше глаз, а в палатах присутствовала тишина ученых: никаких постояльцев – только те, кто был достоин.

Здесь он встретил Далию. Отсюда помог ей сбежать.

Прозрачное стекло манило девушку на волю. Первый этаж – подойди кто-нибудь, и она бы заметила чужака с кровати.

Головная боль не прекращалась. Сердце билось по привычке, но память о себе казалась сильнее собственного присутствия. Сон просачивался тенями в мир, принося запахи и образы, которых не существовало.

Эль... или амориец? Он заставлял Ардали пробираться сквозь прорехи в желании прочесть по губам беззвучные слова. Она стремилась к нему, будто хотела проверить, на месте ли рана.

Он желал направить белую розу на ее разум, чтобы получить ответы, но замирал. Беспомощность разъедала лучше любого созданного им яда.

- Я хотел, чтобы ты заметила меня! Вспомнила меня! – повторял Лигелий, и девушка чувствовала его мелькание. – Стоило поверить, что расчет удался, как ты вскрывала его и заставляла видеть: он лишь тень того, что оба мы ненавидим... – Ардали ощущала каждое прикосновение его взгляда. – Сделай это... еще раз.

Она сжала виски пальцами. Парень ощущался зазубренным осколком, крутящимся в разуме как уроборос, что никак не разомкнет кольцо, и не желал становиться тенью в ее домике.

Они слышали одну и ту же частоту даже вдалеке друг от друга. Предчувствовали шторм встречи, не думая о ней. Созданные разными слоями Бездны, пытались отправить письма через переплеты света и тьмы.

На свадьбе Литы Теара говорила, что тени хотят свободы, пока не привыкают к тюрьме. Девушка охотно признала бы себя дряком, позволь ей это вернуться в Хаос вновь.

Возможно ли было научиться управлять «выпадениями»?

Далия могла помочь. Она что-то знала.

Зачем Ардали отгородилась от нее, укрывшей одеялом и загородившей собой? Почему не назвала матерью? А если она больше не придет?

Нормальные путешественники во времени получают замок или, на худой конец, увлекательное приключение. Ее же пытались вырезать как несовместимую с законами мира.

Память ощущалась немой вмятиной на сердце. Девушка желала скинуть ее как вирус или... использовать.

Лимнати отозвалась вибрацией на мысль. Дверь в комнату открылась.

Профессор. Один.

Ардали скользнула взглядом по его лицу – волосам, глазам, губам, произносящим очередные малозначимые слова. Мужчина казался ожившим расчетом, в котором каждая отброшенная эмоция сквозила пылью.

Только такой, как он, мог разорвать сон. А ввести в него снова?

Девушка позволила провести осмотр: ощупать пульс, поднять руки, проверить язык. На мгновение она стала воздухом – не тем, из которого плетут сон, чтобы Хаос не проснулся, но и не той, что покинула его.

Она ощущала, как Лимнати наблюдает за мужчиной одновременно с ней. Нечто, рожденное в борьбе теней из прорехи на сне, казалось разумным существом.

Им не удалось договориться сначала, но теперь они были единственными свидетелями друг друга. То, о чем настойчиво предупреждали Теара и хасилы, явилось: Лимнати обрела плоть и застегнулась на все пуговицы.

Профессор взглянул на взвывшие датчики. Ардали сложила руки на одеяле, хрустящем белизной, невинно отвечая на брошенный в ее сторону взгляд.

Мужчина порвал бумагу, слишком сильно нажав при попытке записать результат. Стержень сломался.

- Твоя мать... – профессор заговорил, убирая ручку в карман. – Госпожа Мефилар, – он исправился. – Она предложила обменять свое заточение на твою свободу.

Профессор не отводил взгляда, словно ища подтверждения тяжелому воздействию слов. Ардали не показала виду, что слышит.

Далия хотела спасти ее ценой себя самой, готовая отправить в другой Собор Хаоса. Они позволяли себе чувствовать лишь в одиночку – не было смысла отворачиваться от зеркала.

На белоснежном кармане халата профессора, будто краска, выдавленная сильной рукой, проступили синие чернила. Они насыщали ткань, как тени – кровь, пойманную в склянку хетера.

Их чувства всегда нарушали расчеты. Они способны были оживить мертвеца или сжечь все вокруг – третьего не дали.

- Неужели вы ничего не чувствуете, Ари? – не выдержал мужчина. Пятно стало заметнее. – Вам действительно все равно?

Ардали прищурилась от ставшего чересчур ярким цвета и посмотрела на профессора. Он говорил, не боясь, что Лимнати заметит его: воспринимал тишину как прореху, не видя, что скрыто в ней. Искал ответы, пока выстроенная крепость молчания кричала о желании раскрошить хотя бы кирпич.

Девушка понимала его. На лбу мужчины хмурилась морщинка – крошечная, какая бывает у тех, кто долго подавлял эмоции. Он пытался вызвать в других реакцию, чтобы узнать, не все ли равно ему.

- Профессор, – голос девушки звучал чисто, как озеро без следа болезни. Мужчина вздрогнул. – Хотите, я расскажу вам о Лимнати?

«Дождись меня, тэари».