Первое, что я осознаю, это собственное дыхание, оно гулкое, будто слышу я его изнутри. А снаружи все как под слоем воды, звуки смешанные, непонятные, только звон или писк проедают мозг.

Я пытаюсь шевельнуться, но тело тяжелое, скованное, грудь и живот что-то больно сдавливает. И в то же время я как будто в невесомости. Открыть глаза целое титаническое усилие, веки словно слиплись, я даже, кажется, ощущаю влагу, которая их склеила.

По моему лицу что-то течет, но очень и очень странно снизу вверх, от края подбородка через щеку к виску. Как такое может быть?

Очень хочется смахнуть эту раздражающую щекотную каплю, но я словно не могу управлять своим телом, руки будто не мои. Я должна…

– Ааа! – плечо пронзает такая резкая и запредельная боль, что я, кажется, глохну на мгновение. Диким пульсом боль растекается по телу и заставляет сердце колотиться как сумасшедшее, я даже в ушах чувствую это!

– Ли… на…

Слух ловит знакомое слово, и это отрезвляет меня, я хрипло дышу, стараясь сдержать тошноту. Мне по утрам не было так плохо, как сейчас, с трудом прогладываю ком, и стон сам срывается с губ.

А еще с них же будто капля срывается. Да что капает? Где я вообще? Что происходит? Паника накрывает от неизвестности. Я должна открыть глаза. Но это просто непосильная задача, чуть приподнимаю веки и тут же начинает жечь.

– Лина, – вновь слышу свое имя на очень тихом выдохе.

И это пробуждает меня как пощечина.

– Илья! – разлепляю веки усилием воли и с ужасом хочу закрыть их сразу же обратно. Мой мир перевернут!

Это какой-то страшный сон!

Зажмуриваюсь, сжимаю зубы, так хочется закричать от страха, но…

– Полина?! – раздается чуть громче, и я вновь распахиваю глаза, в них мутно, отдает грязно красным и в то же время яркий свет слепит. Моргаю много раз, пока слезы, которые навернулись сами собой, не проясняют зрение.

– Илья! Илья! – мой голос хриплый, а во рту пугающий вкус крови.

Это полный кошмар.

Мы попали в аварию! Разбились на дороге на полной скорости! В нас врезалось что-то со встречки!

Я фокусируюсь и осознаю, что вишу почти вниз головой на ремне безопасности, накрепко прижатая к пассажирскому сидению. Машина лежит на боку, мое тело в неестественной позе, ноги висят, правая рука как плеть, я вообще теперь ее почти не чувствую.

Но ужас в другом.

Прямо подо мной лежит Илья и смотрит на меня расфокусированным взглядом. Левая сторона его лица почти полностью в крови и в ярком свете фар откуда-то сбоку она кажется жутко яркой и блестящей. Нереальная, будто из плохого кино.

С моего лица срывается еще одна капелька крови и падает прямо на его скулу. Стекает красной слезой.

– Живая, – шевелятся губы Ильи, и я понимаю, что почти не слышу его. Голос такой слабый, что это почти один лишь выдох.

– Живая… я живая, – от того, как медленно и пьяно смыкаются, его веки мне становится невероятно страшно. – Илья, не спи, пожалуйста!

Оглядываю его с ужасом насколько могу, лежит, согнувшись, чуть на боку, одна рука неловко подвернута, вторая сверху. Белая рубашка местами надорвана и в красных пятнах. Но хуже всего это его лицо и кровь, дорожками прочертившая страшные маршруты из уголка рта и носа.

Мое горло сковывает паникой, я вот-вот разрыдаюсь. Потому что я понимаю, что все это значит. Что говорит его едва слышное хриплое дыхание, и это взгляд… будто на меня и одновременно мимо. Он пострадал очень серьезно.

– Илья… Илья, пожалуйста, – я даже не знаю, что прошу, просто тяну к нему единственную работающую левую руку, чтобы коснуться. Не дать ему уснуть.

Нет! Не вечным сном! Просто… просто потерять сознание!

Он не умрет!

Илья приоткрывает губы и делает протяжный влажный вдох, вздрагивает и я вместе с ним, на его лице такая мука, что вместе с кровью с меня капают слезы.

– Воронов! Ты слышишь? Открой глаза! – я не согласна. Он будто держался из последних сил, чтобы убедиться, что я жива. А теперь перестал стараться. – Не спать! Слышишь меня?

Тянусь изо всех сил и касаюсь кончиками пальцев его щеки, размазываю по ней кровь. Его кожа холодная. Вокруг нас ведь зима, ледяной ветер задувает в разбитые окна, снег падает откуда-то сверху и розовеет, приземляясь в кровь.

А она все растекается и растекается лужей под его головой.

– Илья! Не смей умирать! Ты же мне предложение сделал! Ты будешь отцом! Пожалуйста! – дергаюсь, превозмогая боль, тянусь к нему рукой.

Это все звучит как бред, но пусть он зацепится хоть за что-то, ради чего стоит прийти в сознание. Ради чего стоит жить!

Чудом хватаюсь за воротник рубашки, дергаю на себя, чуть встряхивая. От старания хриплый стон вырывается вместе с дыханием.

Илья медленно и с трудом приподнимает слипшиеся ресницы, его зрачки большие и темные, но не от гнева, как было раньше. Его взгляд словно уже не со мной, но я чувствую касание пальцев на своем запястье.

– Вот так! – вцепляюсь сразу же в его чуть приподнятую руку, – держи меня. Держись! Я сейчас! – панически оглядываюсь. Надо позвать на помощь! Должен же здесь хоть кто-то быть!

Я не понимаю, где находится машина, вроде бы не на дороге, но откуда-то льется очень яркий свет, будто от фар другой машины. Он так слепит меня, что все, что за бывшим лобовым стеклом это черные тени на фоне ослепляющего белого пятна.

Дальний свет.

– Помогите-е-е! Кто-нибу-у-удь! – кричу что есть сил, но это негромко и сипло, грудь так сдавливает ремнем, что я толком вдохнуть не могу.

Но я чувствую, как вздрагивают пальцы Воронова на моей руке.

– Помогите! Мы зде-е-есь! – мне кажется, или я слышу голоса, рядом есть какие-то люди, нас обязательно найдут. Нам помогут! Ему помогут!

– Ли…на, – еле слышный выдох.

– Я здесь, я с тобой, – сжимаю его слабеющую руку, – держись, не отпускай меня. Сейчас придет помощь.

– …лю.

– Что?

– Лю… блю… – короткий вдох, – вас…

И сейчас я вижу, что смотрит он прямо на меня, не мимо, уверенно держит взгляд. Ровно одну секунду. А потом вдруг снова плывет, ресницы дрожа начинают опускаться, будто он изо всех сил борется со сном.

– Нет. Нет. Нет! Илья! – пытаюсь дергать его за руку, но почти не могу сжать, не достаю. Его пальцы соскальзывают с моих. – Пожалуйста! Держись! Я тоже тебя люблю! Прошу тебя! Илья! Ты должен стать папой! Ты должен быть живым! Останься! – я паникую, я вижу, как он уходит, прямо у меня на глазах! Я так не хочу!

– Я согласна! Я согласна! Воронов, ты слышишь! Я согласна! – это уже не просто слова, я рыдаю, слезы текут из глаз и падают вниз, прямо на его лицо, и это теперь его слезы. Чертят чистые дорожки на красном. – Илья!

Я умираю заживо, подвешенная над любимым, который не может остаться, он словно тает в моих руках. А я вишу и ничего не могу с этим сделать! Я наказана самым страшным образом, что мог со мной случиться!

Его рука падает безвольно, выскользнув из моей, глаза закатываются и смыкаются веки.

– Илья-а-а-а! – кричу изо всех сил, лишь бы разбудить.

– Здесь люди! Сюда! – раздается рядом, шум, скрежет, еще голоса, но в моей голове все пульсирует и перед глазами пляшет чернота.

Я сейчас умру прямо здесь!

Не могу оторвать взгляда от лица Ильи, я не хочу без него!

Я люблю его!

Кто-то загораживает яркий свет.

– Тут двое! Скорую, быстро! – кто-то ловит меня и пытается придержать, но я и так не упаду, я сдвинуться не могу. – Все хорошо, помощь идет, сейчас мы вас вытащим.

– Помогите ему, – хриплю с надрывом. – Не мне! Помогите ему! – кричу громче.

– Сейчас, сейчас! – темные тени против яркого света, но руки пытаются меня приподнять, – надо срезать ремень.

– Ему! Его доставайте!

– Все будет хорошо, девушка, – кто-то успокаивает меня, но я толком не вижу лиц, только рукава с полосами. – Проверь мужчину.

Я вижу, как еще одна пара рук тянется к Илье, щупает пульс на шее, приподнимает веки.

– Помогите ему! Вытащите его!

– Тяжелый, пульс слабый, ЧМТ.

– Надо снять ее, острожно, – все руки снова на мне, а я против. Вытащите сначала моего… сознание мечется, цепляется за подходящее слово – мужа!

– Мой муж, вытащите моего мужа! – дергаю за рукав рядом с моим лицом.

Но руки разрезают ремень и вытаскивают все равно первой меня, придерживают острожно, а я внезапно могу дышать. Делаю глубокий вдох, но внутренности прорезает невыносимой болью. Как со стороны слышу собственный стон.

Чувствую, как относят меня куда-то на руках, держат за плечи, фиксируют шею, кто-то несет ноги. Укладывают на что-то, а я упорно пытаюсь повернуть голову в сторону машины, где остался Илья.

Так как туда светят фары еще одной разбитой машины, я вижу, как теперь очень осторожно вытаскивают и его, укладывают на снегу на каком-то брезенте и склоняются над ним, щупая и наклоняясь щекой к лицу.

– Что с моим мужем? Он жив? Скажите мне! – пытаюсь встать, кто-то давит на меня, боль пронзает живот. – Ай, ай! – сгибаюсь, хватаюсь за него машинально. Теперь боль прошибает еще и руку.

– Здесь болит? Не трогайте, а здесь? – кто-то щупает мой живот, синяя форма, врачи.

– Везде… у меня ребенок, – морщусь я, осознание, что он мог пострадать, тоже меня захлестывает ужас.

Я не могу потерять всех и сразу! Так нечестно! Так нельзя!

– Вы беременны?

– Да! Где мой муж? – я ползком к нему отправлюсь, я должна знать, что он жив.

Сквозь толпу вокруг Ильи почти ничего не видно, кто-то над ним, ритмичные рывки, красный чемодан, шприцы, трубки. Господи, только спасите его! Я на что угодно согласна!

Ну пожалуйста!

Меня заносят в машину скорой.

– Куда? Куда? Там мой Илья! Я без него не поеду!

– Увози! – стучат по борту, – ЧМТ, вывих и угроза беременности! В ближайшую больницу! Срочно!

– Нет! Илья! Он жив? Где он? Илья!

Но безжалостные двери машины скорой помощи захлопываются, отрезая меня от любимого.

И это словно обрубает между нами невидимую нить, что держала меня как марионетку на весу. Без этой связи я падаю на кушетку, мне словно отключают свет.

Только бы он был жив.