Прошел год после смерти мамы, стоял жаркий августовский день, когда в дверь позвонили…

Нет, звонили, конечно и раньше, курьер из «Самоката», например. А тут средь бела дня звонок раздался и тишина.

Я обернулась, сдернула наушники. Курьера не ждала, – вот сейчас звонок повторится… Нет, не повторился.

Двумя руками за дужку. Сняла наушники.

«Ну, скажи себе: «послышалось или нет?»

Но глаза мои забегали по строчкам на мониторе, – глаза как бы отказывались подчиняться.

Звонок вдруг повторился – листы бумаги посыпались с колен.

– Ну чего я нервничаю как дура!

Музыка в руках сжалась до едва слышных тончайших звуков. Пальцы конвульсивно принялись мять амбушюры.

Звонок повторился еще настойчивее.

– Иду! – недовольно заорала, надо ж, взбодриться, хотя бы криком. – Иду, как под дулом пистолета.

– Иду, – теперь слабо и неуверенно.

Там, за дверью, услышали?

Сейчас я открою, – а там опять никого, так было и так продолжается изо дня в день.

Глянула. Точно, никого.

Отошла. Глухой стук в дверь. И он мне очень не нравится.

Набрала в «Чат джи пи ти». Ответ выдал на второй секунде: «По мнению некоторых людей, так могут стучаться духи умерших людей, которые раньше жили в этом доме и по определённым причинам не могут покинуть этот мир окончательно. Своим глухим стуком они пытаются попросить о помощи».

Крутанула фиксатор, осталось нажать на ручку, дверь щелкнет и откроется. Заглянула в дверной глазок, и… отскочила от двери, как ошпаренная.

– Ну это же дурдом!

Может с соседкой перепутала, ну что я дура совсем? За дверью стоит мать.

Сегодня год, как она умерла, вот и стоит…, с озабоченностью на лице, недовольная дочерью. Все как тогда… Вглядываясь в мутное стекло, сначала неотчетливо, затем чуть яснее она еще раз убедилась в установленном факте. Мать стоит немного ссутулившись, с огромной кожаной сумкой в одной руке и черным пакетом в другой. Тем пакетом, в который опустили урну с прахом матери и протянули ей, мол, иди.

– Нет! Я открою! Черт возьми!

…Дверь распахнута настежь – на лестничной площадке никого.

– Мама? Ты где? Я тебя видела!

Иду как по вате – исследую помещение. Ни звука. Подъезд спит тихим сном в привычном обрамлении угрюмых ядовито – зеленых стен под бледным освещением.

– Ма – ма? – спрашиваю, делая ударение на последнем слоге.

В подъезде райская плавает тишина. Оглядываюсь, забегаю в квартиру, и щелкаю замками.

Как же не уютно и холодно. Запрыгиваю на диван. Мне встречаться с призраками не впервой. Холод в комнате, хотя август. Это время для них.

Кутаюсь в мягкое мамино одеяло. Ноги ледяные, сажусь на них попой. Надо согреться во что бы то ни стало. А то и настроение ни к черту. Но вот уже мозг требует пищи, требует анализа ситуации, которая в принципе не подлежит анализу. Тянусь рукой к тумбочке. Нечаянно смахиваю чашку из-под чая, ругаю себя, спрыгиваю со своего убежища и шлепаю босиком на кухню.

Савок, веник и влажная салфетка. Ну вот, отвлеклась.

Снова ныряю в кровать. Страница книги открыта. На обложке Питер Страуб “Глотка”.

С некоторых пор чтение мое избирательно, хотя иногда читаю вот так, открыв случайную страницу и упершись взглядом на случайной строке.

“Мертвые люди такие же, как ты и я, они все еще чего-то хотят. Они все время смотрят на нас и скучают по жизни”.

«Угу, они скучают по жизни, а мне, знаете ли весело».

Звонок в дверь отвлекает. Откладываю книгу в сторону, – страницы побежали друг за дружкой, спрятав отрывок в глубине книги.

– И хорошо, что так, – говорю, и оттягиваю трико вниз, – слишком режет в паху.

Шлепаю в коридор. Пялюсь в дверной глазок. Никого.

– Опять показалось…, – говорю вслух. – Еще и руку поцарапала…, – поправляю сбившиеся на лбу волосы и чувствую учащенное дыхание. – Да, зря испугалась. Этот дурацкий замок, то есть звонок. Кто позвонил? Точно, с ума сойдешь. Мать никогда не звонила – открывала сама, своими ключами. После ее смерти одна связка ключей так и не нашлась.

Допустим, звонок в квартиру и мать за дверью – это галлюцинации. Но петли на одежде, висящей на вешалке ни с того, ни с сего рвутся, и одежда с вешалок падает. Один раз видела, как стол реально качнуло. А стул отодвигался, я даже вставала рядом, и стул двигался, пока не упирался в ногу. А теперь новая фишка: утром я еще сплю, но слышу сквозь сон, как кто-то рядом с кроватью ходит туда-сюда.

После этого большого монолога я вдруг поняла, что мать где-то рядом. А что с ней? Решила вернуться сюда, в свой дом? Да, она эту квартиру сильно любила, но это не повод. Почему ее душа не успокоится, я же заказывала Сорокоуст, ставлю свечи за упокой, и все прочее.

– Каждый день подходи к окну, – сказала мама, когда однажды сильно заболела. – И я буду знать, что с тобой все хорошо.

Я тогда реально испугалась. Вспомнила, как еще в детстве мать с отцом стояли в окне, пока я куда-то уходила. Вот бы вернуть то время, чтобы подольше в окне горел свет, чтобы там было два силуэта… чтобы вернуться в дом и все маме рассказать, вздохнуть, обнять ее…, чтобы танцевать на Новый год в платье Снежинки.

Ради двух улыбок, которые никогда уже не вернутся.

Вчера я разговаривала с подругами. И вот каждая их них рассказывает историю, о которой я раньше не слышала.

Виктория:

«А у меня такой кошмар был. 9 дней со дня смерти бабушки. У нас собрались близкие родственники. Ночью приснился странный сон – я вижу ящик, такой простой и грубо сколоченный, примерно такой же, в каком продаются фрукты – овощи. И вот я вижу, что моя бабушка покойная, точнее я не полностью её лицо вижу, но понимаю, что это она смотрит на меня из – за этого ящика, отодвигая одну дощечку. Проснулась в ужасе. Что это было?»

Соня:

«В ночь субботы на воскресенье очень плохо спала. Отвратительно! Снились жуткие кошмары – какие – то раковые больные, метастазы, опухоли, мертвецы… Хотя не душно было, и комната проветрена. Посреди ночи сквозь такой тревожный сон явно услышала, что мобильник звонит. Поднялась, взяла мобильник – дисплей ничего не показывает. Значит, звонка НЕ БЫЛО, послышалось. Да и кто мне может в пол – второго ночи звонить? Утром звоню маме (она в другом городе). Она говорит, вот вчера было 2 года как отец умер (от рака)… Меня как обожгло… Забыла его годовщину смерти!!!! Я никогда не забывала его ДР, а вот дату смерти забыла – это для меня еще "новая" дата, еще не привыкла… Даже в прошлом году не забыла. А вот в этом забыла… Как напоминание с того света… Даже стыдно перед отцом… Будто он дал знать, что обиделся на меня».

На всякий случай я вышла на лестничную площадку и позвонила в дверь напротив, соседке Фаине Львовне (телефоны всех соседей есть, но я решила в дверь).

Открыл ее муж (господи, забыла, как его зовут), – сразу новость: его жена уже больше месяца в больнице.

В коридоре он ничего подозрительного не слышал. Но на лестнице на днях встретил женщину, похожую на мою мать. Чуть не позвал ее, да опомнился… Стоял потом, дыхание восстанавливал. Запомнил: у нее еще обе руки были заняты тяжелыми сумками с продуктами.

Я бросила взгляд на лестничный пролет. Еще маленькой бегала в школу. Боялась кого-то встретить. А теперь… боюсь собственной матери.

…За окном темнело. Я открыла кран и смочила водой лоб, накаленный, как под солнцем, еще прикладывала холодные пальцы к векам глаз, которые так хотелось погладить.

Опять звонок…

Замерла, как в считалке.

Считаю – раз, два, три. Замри! В какой позе замерли? А? Я в позе идиотки. Стою, – не двигаюсь, – но звонок не повторился, кто-то медлил с повтором.

– Так, все! Сегодня у меня страхи, глюки, истерика, завтра надо сделать шоппинг, обязательно шоппинг. А куда делась моя сумка? Когда увидела мать, она стояла за дверью со своей сумкой. Куда могла пропасть моя сумка?

Да, был случай, мы с ней страшно поругались и наговорили друг другу кучу обидных слов. Я сохла по одному парню. Поссорилась с ним, а тут еще мама на кухне устроила концерт с привычными песнями: «Чтобы никого в дом не приводила», «Им всем одного надо», «Поматросит и бросит», «В подоле принесешь…», «Ты должна быть гордой и недоступной». Но я грубо тогда ей ответила, она на меня наорала и бросила в меня ту сумку, которую сейчас не могу найти.

…Помню потом я собралась и ушла к нему жить. Назло ей забрала ее сумку, да, ту, с которой она теперь стоит за дверью. Зачем я это сделала, дура, это ее обидело больше всего. Зачем, зачем…, – заладила как сорока. Теперь-то что об этом вспоминать… Конечно я вернулась от него обратно, сложив свои шмотки в ту сумку, а осадок от разлада с матерью остался.

Я метнулась в кладовку. Перерыла ее вдоль и поперек. Теперь моя сумка исчезла.

– Прощения надо было просить… поговорить бы с ней…

«Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани мя от всякаго зла».

В замочной скважине задвигали ключом… Я потеряла сознание.