В тот вечер я сильно задержалась, – кафе, новая работа.

Подруга позвала к себе, и я, чтобы не висеть на шее у матери, рванула в маленький городок, недалеко от приграничной зоны с Латвией, и устроилась официанткой, – только на лето, но к коллективу новому надо притираться, не все просто во взаимоотношениях. Иногда они перегибают палку, когда просят приходить раньше, а уходить позже.

В тот вечер последние посетители задержались, а время было за полночь. Пришлось одной возвращаться домой по темным переулкам. Плюс был только в том, что бармен Сергей снабдил меня продуктами, и мой рюкзачок потяжелел килограммов на 5–6.

От набегавшего ветерка было прохладно. Ведь я была в джинсах и футболке.

Улица была завораживающе пустынна. Сначала мне показалось: ничего страшного, кругом фонари; но почему тогда меня охватило какое-то оцепенение. Вроде бы в кроссовках, под тенью кленов и каштанов можно вполне пройти незаметной.

Пустота пугала. Но всего-то два квартала, и там между двумя высотками во двор, к пятому подъезду, квартире 50. Блин, помню читала, у Булгакова была «нехорошая квартира» тоже № 50. Но с моей малометражкой все в порядке.

Безлюдная аллея низких клёнов действительно была похожа на тёмный коридор с проблесками желтого света одиночек фонарей. На каждом клене будто сидело существо.

В какой-то момент, в одном таком проблеске я различила силуэт человека, – колени сразу ослабели, – сократила шаг.

Человек стоял не у дороги, а прямо посреди тротуара. И не похоже, что пьяный. И что-то в нем было такое неестественное: да, он будто низко опустил голову.

«Говорил же Сергей: возьми такси, в аллее часто видят призраков, вот и в прошлую субботу, в день, когда была годовщина зверского убийства двух девушек, ночью люди видели как будто двух девушек в белых простынях», – я сжала губы, сожалея, что не послушала совет.

«Только бы не маньяк! Здесь лежать растерзанной в клочья, с ножом, торчащим из влагалища – не фонтан! Ведь был же сон. А я дура, не задумалась».

Я припомнила, что во сне видела ту же картину, что сейчас развернулась. И еще свечение такое странное, как с того света светят.

Я, как лосиха, рванула на противоположную сторону дороги. И там было то же самое.

Может мираж. Ведь может быть мираж, когда отпахала с утра до ночи в этом дурацком кафе.

Я подошла ближе… Это явно был силуэт старухи.

Сразу узнала ее. На прошлой неделе зашла в подъезд, – поднялась в лифте, вышла на своем этаже, – стояла старуха явно не местная, и сильно похожая на бабку Авению, что мать ездила хоронить.

Старуха, упираясь дрожащими руками, молча вошла в кабину. На полах ее одежд я успела рассмотреть изображения лягушек. Лифт закрылся, но никуда не поехал. Я подумала: может плохо человеку стало или что-то еще. Нажала кнопку – лифт не открылся. Пошла на этаж ниже, вызвала туда. Лифт приехал, дверь открылась, а в кабине никого не было! Поднялась наверх – старушки нигде не оказалось. Стало ясно: это была встреча с призраком.

Я быстро вернулась мыслями на тротуар, на котором стою и вижу старуху, развернулась идти обратно… Но там было еще страшнее. Там стояла тоже бабка какая-то под слабым освещением. Все же я, хоть и худая, и невысокая, но чувствую силы, чтобы убежать, если что, у меня есть подготовка. И я решила продолжить путь, – убеждая себя: «мне все просто показалось».

Но старуха – худая, сгорбленная, точно статуя, стояла там же по-прежнему. Вроде бы в белой одежде и чёрном платке на голове, из-под которого торчали белые волосы.

Я выскочила на дорогу. Мимо пролетела машина. Я едва успела отскочить. И опять воцарилась тишина. Тишина обволакивала все пространство дороги, тротуара и… газонов, за которыми в темноте спали дома.

Пошла по дороге, благо, здесь старухи не было. Попробовала бежать. Не получилось. Кто-то шел сзади. Оглянулась. Выдохнула. Никого.

«Ну, сдвинулась бабка, с кем не бывает».

Я ускорила шаг. Только бы старуха не окликнула меня, а то я за себя не отвечаю. Не бросишь же ее посреди ночи на улице. А на улице не было никого, ни души, и… естественно, тишина.

Я уже приближалась к тому месту, где стояла старушенция, решив её обойти.

На ближайшем повороте пришлось свернуть на тротуар, чтобы перейти на перпендикулярную улицу.

«Только бы успеть проскочить».

Меня кто-то схватил за плечо. Встала, как вкопанная. Оглянуться? Нет!

Лопочу:

– Нет, нет, нет, нет…

Зажмурилась, обеими ладонями закрыла лицо, и стала опускаться на асфальт. Ледяные пальцы вцепились в меня в районе предплечья. Я отвела руки от лица. Безобразное лицо старухи возникло передо мной. С этим наростом на носу. Глаза закрыты и веки будто изнутри втянуло в глазницы.

Смотрю. Не дергаюсь. Смотреть на это не так страшно, как мерзко. Теперь костлявые руки старухи вцепились мне в плечи и через футболку ощущался холод от старческих рук. Я вся передёрнулась и мурашки побежали по телу.

– Кур-ляндская Анастасия! – проскрипел голос старухи.

– Что? – я уже сидела на коленях, оцепенев перед старухой. Была надежда, что бабка утихомирится, и на мою голову ничего не свалится.

Ответа не последовало. Но последовал один небольшой эпизод из детства. Еще в классе третьем я заболела пневмонией и впервые попала в больницу без мамы. Ночью приходила женщина в длинном черном платье. Еще три девочки в палате спали. Она обошла каждую, и над каждой склонилась, шепча заклинания. Я смотрела во все глаза и не могла закричать. Странная ночная гостья один раз обернулась, у нее были растрепаны волосы и совсем не было глаз. И одежда у нее была странной: как у монашки.

Потом эта ночная пришелица выглядывала из-за угла коридора, когда я пошла в туалет. Коридор был длинный, я шла и чувствовала взгляд на спине, оглянулась, – из-за угла высовывалась половина головы в черном платке.

Обратно я кралась в палату в мокрых трусах. Голова старухи будто торчала отовсюду, но я понимала, что это мне мерещится. Она ждала моего возвращения на краешке моей кровати. Я прижалась к стене и стала кричать на нее. Старуха заворчала. Из ее уст я тогда впервые услышала слово «Вехоть». Она его повторяла без перерыва, пока водила рукой по моему одеялу. Я не знала его смысла, и не знала, с кем она разговаривает.

Одна девочка проснулась и молча уставилась на старуху. Она ее видела. Я ждала дежурную медсестру, но никто в палату не вошел. Я расплакалась, пытаясь сквозь слезы ее выгнать вон. Старуха сползла на пол, как ящерица выгнула спину, и быстро юркнула по полу из палаты в коридор. И мне показалось, у нее было шесть конечностей, будто в палате был таракан размером с человека.

Спросила утром дежурную медсестру, которая еще не успела смениться, та сказала, что ночью никого не было. Да и вообще по ночам больных навещать запрещено, – со знанием дела добавила медсестра.

…Я оторопела перед этой старухой на асфальте, я была уверена, что передо мной та самая пришелица, что бродила по детской больнице.

– Вехоть, вехоть, вехоть, – прохрипела бабка, и добавила бурчащим голосом: – За тобой пришла.

И я узнала ее. Как не узнать умершую недавно бабку, видом своим похожую на помещицу Авению на портрете в старинном деревянном окладе шириной с ладонь, который был по непонятной причине спрятан в деревенском чулане, и висел над сундуками, сломанными стульями, старыми коврами и ящиками с барахлом. Мы были маленькими и забирались туда, когда играли в прятки, но никто долго сидеть не выдерживал, – дети выскакивали, как ужаленные, из чулана и рассказывали друг другу байки, что женщина на портрете зашевелилась и прошептала на ухо: «Не узнаешь Авению».

А на портрете стояла действительно грозная помещица, в полный рост, с охотничьим псом и злым, уничтожающим взглядом. Авения жила в 19 веке, в поместье под городом Гольдинген, теперь Кульдига, на западе Латвии. Говорили, была у нее страсть к охоте. По завещанию помещица была похоронена на кладбище ее любимых собак – охотничьих борзых. Несмотря на семейную тайну, передавалась из поколения в поколение еще одно слово про нее – ведьмовство. Немало крестьянских душ она загубила своими наказаниями, что там говорить.

– Я Настя, – проговорила я чуть слышно.

– Не узнаешь Авению, не узнаешь Авению, не узнаешь…, – хрипела бабка. И этот хрип раздавался то над головой, то где-то за деревьями.

Я почувствовала, как горячие струйки побежали у меня по ногам под джинсами. Застыла, как статуя, пока жидкость не вышла из меня.

Попыталась смотреть сквозь пальцы, да лучше бы не смотрела. Старуху скривило в сторону, но она не потеряла равновесия, а уперлась руками в землю и засеменила, как высокая худая собака, на четырех лапах.

– Наказание людям. Наводнение смыло мост. Трупы плывут по реке. Сгорели дома. Разрушена фабрика иголок. Разрушена кожевенная фабрика. Разрушена шерстопрядильная фабрика. Разрушена водяная мельница на водопаде. От герцогского замка осталась одна стена. Они снесли сторожку палача.

Эти сведения старуха выдала будто не своим голосом, а глухим мужским голосом.

– Куда Вас проводить? – спохватилась я.

– Отведи меня в дом, – приказала старуха тем же грубым голосом, который раздался где-то за моей спиной.

– Куда? – я не могла разобраться, о каком доме идет речь.

И вот уже я шла сама по тропинке, и шла лишь потому, что ноги несли меня в одном направлении. Повернуть не давала какая-то сила притяжения: которая тащила меня вперед. Следовало дойти до конца тёмного переулка под каштанами и кленами, к воротам старинного католического кладбища, куда когда-то заворачивали траурные процессии, на которое мы с девчонками забегами – пугали друг друга в детстве. Это случилось одним летом, мама прислала меня сюда к каким-то дальним родственникам.

В ушах раз за разом звучал утробный стон старухи, теперь я разобрала ее слова: «Возьми вехоть. Поможешь мне умереть». Голос пролетел холодком по спине и давил внизу живота. Мокрые джинсы сильно натирали ляжки.

Я входила в старые ворота кладбища. Кладбище не охранялось. Железные ворота покривились и были распахнуты. Остановиться не получалось. Вдалеке, за деревьями слышался вой собаки. Но это меня не тревожило, я отбрасывала любые мысли, знала, что это путь не домой и мокрые джинсы сильно трут кожу, я встала, стянула их с себя. Бросила на краю каменной дорожки. Знала, отчего они намокли. Но должна была, должна была преодолеть себя и следовать дальше.

Меня окружал город каменных изваяний и разрушенных вандалами склепов. Казалось, кладбище никто не создавал, оно образовалось само по себе, когда умер последний житель старинного католического города. И дома провалились, – стали склепами, и люди не успели этого понять и стали каменными.

Дальше, под деревом стоял ангел без головы. Справа сидела женщина с ангелом. Посреди полянки маленький ангел с милым личиком прижимал к себе кролика, сидя на коленках. А другой ангелок заснул на могильной плите, плита треснула, кое-где проросла трава, но ангелок продолжает спать крепким сном.

На одной могиле стояла каменная детская кроватка, а в ней сидел малыш со зловещим лицом взрослого человека. Рядом с кроватью кто-то ползал в длинных гипсовых одеждах, и застыл в позе ящерицы, уцепившись в вертикальные решетки кроватки.

На эти беззаботные сцены с участием гипсовых героев взирала рваная черная дыра из полуразрушенного, разграбленного варварами склепа и гипсовая статуя скелета с фонарем и в накидках.

Обойдя две разрытые могилы, я дошла до другого склепа, когда-то высокого, теперь с проваленной внутрь крышей. Под его стенами, на могильной плите, согнувшись к земле, сидела старуха, – недвижимая, как изваяние.

Она приняла позу скорбящей Мадонны, которую скульпторы создают для могильных памятников умерших католиков. Она сидела, подперев голову руками, поставив локти на колени, и черный балахон складками стелился по ее ногам, спине и плитам могилы.

Она упала на колени и как собака забегала на четвереньках, держа в зубах пучки травы.

Я присела и отползла за ближайший куст, трава была мокрой от росы, и ладони мои намокли, я протерла ими лицо, почувствовала себя посвежее.

Ползающей старухи нигде не было видно, – я заглянула на ту могилу перед склепом – там старуха вновь сидела в той же позе, как я ее застала.

– Я за тобой пришла, – раздался голос старухи, так и не поднявшей голову навстречу мне. Она видела меня не глазами, по-другому.

Это был голос, который режет слух: резкий, ломкий, скрипучий и дребезжащий.

Я опять, как час назад, медленно шла под притяжением чертовой энергии, скованная какими-то невидимыми путами, шла к старухе. Меня бил «колотун», такой же, когда в последней поездке на катере в Беринговом проливе, на нас сорвался яростный леденящий ветер. Меня чуть не снесло с кормы. Это было на Чукотке. Тогда я кричала китам, которые нас окружили своим вниманием: «Киты! Помогите мне! Я не хочу умирать». И мне было легче. Намного легче.

Я скинула рюкзак, который прирос к спине, вынула пачку соли, что всунул мне, наверное, шутки ради бармен Сергей из кафе, и стала сыпать ее вокруг старухи.

Губы мои сами читали молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата».

Соль закончилась, ведьма оказалась в молитвенном круге, а я все ползала и шептала, пока вдруг не ощутила, как стертые колени обжигает огнем. Я же без штанов, в трусах и мокрой от росы футболке. Но почему она дала мне сделать круг, я поняла позже, когда рыдала на могиле матери. А тогда ведьма показала мне свой хищный оскал. Сквозь черную материю я видела тот оскал, она отпустила меня, но какую жертву я должна была принести…

Прошла неделя-другая, по той улице я стала вновь возвращаться (все таки ближе), и днем, и вечером, и ночью, с друзьями и без них, – никаких больше происшествий со мной не случалось. Старуха оставила меня в покое, но я каждый день, буквально каждый день ощущала ее присутствие. И понимала, что ее сдерживает. А окончательный ответ получила в августе того же года.

Как обычно, поздно пришла с работы, стою, мою посуду после ужина. Квартира на первом этаже. Стою спиной к окну. Тут на меня подуло так, будто с моря, ветерок с каплями воды. Я оглянулась – окна плотно закрыты и зашторены, причем они у меня всегда зашторены вечером, там соседские ребята как-то подглядели, как я переодевалась, и с тех пор заинтересовались, стали охотиться за моими окнами, ждать, когда я совершу оплошность и не зашторю вечером окно.

На улице жара дневная не прошла до конца, на градуснике +25. А тут холодок такой… Откуда ему взяться в августе, когда плавится асфальт? Мне аж нехорошо стало. Я машинально посмотрела на часы – было 23.30. Потом мне стало плохо. Затошнило. Легла на пол, чтобы стало легче. Глубокие вдохи и успокаиваю сама себя. Через минут 5 неизвестный приступ прекратился. Я, как ни в чем небывало, домыла посуду и пошла в комнату.

Вижу, телефон звонит – номер мамы. Она так поздно не звонила. Я обычно ей скидывала сообщение, что дома, все «Ок». Она была довольно токсичным человеком и последней каплей стало то, что она стала упрекать меня в моей неправильной с ее точки зрения жизни…

Так вот, я не хотела брать трубку, но телефон долго и упорно звонил. И в голове прозвучал приказ "возьми". Я схватила телефон. …Дальше помню только слова "врач… ваша мама… констатировали смерть… Уже потом я узнала, что время смерти – 23.30. И умерла мама от сердечного приступа. Наверное, приходила попрощаться и, возможно, просить прощения… Такие дела.

Я в Крематории прошептала ей на ушко: “Прости меня. Спи спокойно". Сама простила её тоже. Очень тяжело переживала уход. Это случилось внезапно, маме было всего 44 года, никто не ждал её смерти.

Кстати, на 9 дней после поминок, когда я сильно плакала, почувствовала, как меня взяли за руку. В комнате никого не было. Прикосновение было нежным, как будто она хотела меня успокоить…

Приехала, захожу в квартиру, и кажется, сейчас на кухне увижу такую картину: сидят отец с матерью и пьют чай. А квартира стоит одинокая, хозяев своих потеряла. Совсем недавно все были живы, и ничто не предвещало грозы.

Я сразу не заметила, но после похорон снова обнаружила клок шерсти посреди пола. Вот откуда? Такой же валялся, когда ночью меня «кошмарили» призраки, когда мама уезжала на похороны бабки Варвары.

У меня есть одна подруга Евгения, – проще говоря, моя закадычная подруга Женька. Душевная такая, сейчас с мужем они переехали за город, коз развели. Мы меньше стали общаться. Спустя несколько месяцев после пережитого, я ее набрала. Я знала, что она через это тоже проходила…

«Ты знаешь, один в один, как ты описала. Я так же почувствовала смерть мамы на расстоянии… Поехала в деревню свекра, занялась хозяйственными делами, у свекрови руки больные, артроз замучил. Утром вышла со двора за водой, там идти метров 40. Подхожу к колодцу, а одна женщина так, из под лобья, на меня посмотрела, и давай ворчать: «понаехали», «вода в колодце стала мутной» и тому подобное. Мужик подошел: "Глашка! Побойся бога, воды пожалела девушке! Сегодня Вербное воскресенье! Праздник великий. А ты с такой злобой".

А возвращаюсь с этим ведром, и у меня слезы как дали, как потекли… таких ситуаций пруд пруди, а тут с меня фонтаном…

В тот день, в городе, утром умерла мама, именно тогда, когда я заплакала у колодца… видимо, душа моя почувствовала смерть мамы…

Настя! Ты не представляешь, колодец тот провалился потом, ремонтируют до сих пор. Это свекор рассказал».

Я обалдела от рассказа подруги. Я представила ее у того колодца, как же у людей сердце не защемило, когда видно, что у девушки что-то происходит…

Долго после этого я не могла дома есть, кусок хлеба не лезет и все. Вспомнила про дверцу шкафа со зловещей надписью: «Я приду за вами». Вот и сбылось, за мамой Ведьма пришла, следующая – я.