Дым от шашки стелился над берегом лесного озера плотным серо-зеленым покрывалом, пахнущим химией и жженой резиной. Афганец чихнул, мотнул головой, и Ловец увидел, как пес растерянно крутит носом, теряя нить запаха. След Зибера обрывался на краю леса, словно немецкий диверсант растворился в воздухе. Но Ловец знал: не растворился. Ушел. Запутал овчарку. Обсыпал следы какой-то химической дрянью и сиганул по ручью в чащу. Профессионал. Такой же, как и он сам.
— Товарищ майор! — крикнул Скоморохов, прижимая к плечу Ермолаева окровавленную повязку. — Наш проводник ранен! Пуля прошла навылет через плечо, кость, вроде бы, не задета. Но кровит сильно.
Ловец быстро повернулся к раненому. Степан Ермолаев сидел на земле, привалившись спиной к стволу старой березы, и его лицо было серым от боли и кровопотери. Но глаза оставались ясными. Охотник сжимал зубы и не стонал. Только пальцы его здоровой руки вцепились в кору дерева так, что побелели костяшки.
— Терпи, Степан, — сказал Ловец, опускаясь рядом на корточки. — Скоморохов, наложи жгут и давящую повязку, чтобы кровь остановилась. Нам еще уходить.
Ермолаев кивнул, и на его обветренных губах мелькнула слабая усмешка.
— Ничего, командир. Бывало и хуже. Медведь в лесу мне ребра ломал. А тут всего лишь кусочек свинца. Заживет.
Ловец поднял к глазам бинокль и обвел взглядом поле недавнего боя. Зиберу снова не повезло. Он потерял четверых убитыми. Два трупа остались в лодке, которая медленно дрейфовала к камышам, подгоняемая легким ветерком. С острова стреляли точно. Еще двое немцев, одетых в пятнистые маскхалаты с капюшонами, натянутыми поверх черных эсэсовских касок с характерными молниями сбоку, валялись у пулемета. Пулеметная точка мало помогла им. Попаданец уничтожил расчет точными выстрелами. И теперь там все выглядело жалко: перевернутый «MG-34» на сошках, гильзы в грязи, пятна крови на примятой рыжей прошлогодней траве под трупами.
А еще оставался одноногий старик и тот эсэсовец, которого Ловец подстрелил рядом с Зибером. Он было ринулся за своим командиром, но упал и теперь валялся где-то в кустах за пулеметной позицией, невидимый за дымовой завесой. Возможно, он лишь легко ранен и изготовился там для стрельбы, чтобы прикрыть бегство своего командира. А тот, наверняка, побежал за подкреплением.
— Ветров, ты слушаешь эфир? Как там немцы? Не передали еще просьбу о помощи? — спросил Ловец у радиста. — Сколько времени у нас, по-твоему, до того момента, как Зибер поднимет тревогу и вызовет подкрепление?
Ветров, сидевший за поваленным бревном и настраивающий свою рацию, надев на голову наушники, поднял голову. Лицо бывшего студента политеха выглядело уставшим, но голос звучал ровно:
— Я не знаю, на какой частоте немцы выйдут в эфир и когда. Но эти, что перед нами, уже точно не передадут ничего. Если только у того, который ранен и спрятался, или у того, который сбежал, есть рация… И если предположить, что он выйдет на связь сразу же после отхода, то все равно немного времени у нас есть в запасе. Пока он разложит антенну и настроит рацию, пока передаст, пока там, где-то в их штабе, примут сообщение и отреагируют. Пока группа доберется сюда от рокады по всей весенней грязи, это займет не меньше часа. Может, чуть меньше. Даже если учесть, что немцы держат резервы в готовности на самой этой рокаде постоянно. Только авиация может прилететь быстрее. Но тут уже зависит от того, как погода позволит.
Ловец посмотрел на небо, где промозглый северный ветер гнал кучевые облака, между которыми проглядывало бледное апрельское солнце. Летная, вроде бы, погода. Хотя самолет разведчик, который кружил все утро над лесом, улетел. Но, надолго ли?
Внимательно оглядев картину боя, попаданец повернулся к озеру. Лодка с убитыми эсэсовцами по-прежнему дрейфовала среди камышей. А на островке за стеной густого ельника, начинающих зеленеть кустов и берез притаились люди Совы. Ловец видел в бинокль, как среди ветвей мелькнул силуэт. Один. Потом еще. С островка тоже наблюдали и ждали, но затихарились, не стреляли больше.
Ловец чувствовал, как время утекает, как песок сквозь пальцы. Каждая минута приближала появление немецкого подкрепления. Каждое упущенное мгновение было на вес крови. Выходить на открытое место и громко кричать не хотелось, потому что те двое немцев в лодке могли быть не убитыми, а ранеными, как и тот подранок, который бежал за Зибером, но отстал и залег где-то за кустами, прикрывшись дымом. И эти враги в любой момент могли очухаться и начать стрелять. Да и Зибер мог не убегать далеко, а затаиться где-нибудь на другом конце озера в снайперской позиции.
— Ветров, помигай им на остров сигнальным фонариком, — приказал Ловец. — Условные сигналы помнишь?
Ветров кивнул. Его пальцы уже полезли во внутренний карман, где лежал электрический фонарик со сменными светофильтрами, который он очень берег. Он посветил в сторону острова, меняя цветовую схему: две зеленых вспышки, потом три красных. Через долгие полминуты с острова ответили подобным сигналом, только наоборот: три красных вспышки, потом две зеленых. Пароль. Отзыв.
Ветров поднял голову. В его глазах мелькнуло облегчение.
— Отвечают, товарищ майор! Знают пароль и отзыв! Там Сова!
Ловец выдохнул. Лейтенант Селезнев жив! Значит, не все потеряно. Значит, тот долг, который попаданец чувствовал перед этим человеком, еще можно отдать.
Бой вышел скоротечным. С острова прогремели первые выстрелы, затем загрохотал пулемет — это немцы открыли ответный огонь. А потом снайпер красных убил пулеметчиков одного за другим, и Зибер приказал уходить. Горбин побежал за ним следом, но споткнулся и упал, потому что в левую ногу впилась острая боль, словно раскаленный гвоздь. Он вскрикнул и растянулся в грязи. Кровь потекла по сапогу, заливая пожухлую прошлогоднюю траву. Он попытался встать, но простреленная нога не слушалась. Он увидел, как Зибер, оглянувшись на него, на мгновение замер, а потом побежал дальше. Хладнокровно бросив его и даже не попытавшись оказать помощь. «Так вот что ты на самом деле стоишь, Франц», — промелькнуло в голове у Горбина.
Всеволод никогда не думал, что будет молиться. В детстве, в эмиграции, когда они жили во Франции, он видел, как его мать зажигала свечи в маленькой православной церкви в Париже. Он стоял рядом, сжимая ее руку, но не понимал, зачем это нужно? Мать его была женщиной верующей. Но сам он воспринимал веру предков лишь как дань традициям. Бог не спас его отца от туберкулеза. Бог не вернул ему родовое имение. Бог не сделал так, чтобы в гимназии, где учились дети белых эмигрантов, сохранивших свои состояния, вовремя вывезя ценности за границу, не презирали его за то, что он «слишком беден».
Но сейчас, получив пулю в ногу, испытывая сильную боль и стоя на коленях в грязи за дымовой завесой, будучи не в состоянии бежать дальше за Зибером, Всеволод Горбин почувствовал, как слова молитвы сами собой поднимаются из глубины его души: «Господи, помилуй… Господи, спаси…» И внутри у молодого графа что-то надламывалось, словно тонкая кость, которую давно уже грызли собаки. Впрочем, поблизости оказалась и самая настоящая собака. Она бросилась в его сторону после всей этой перестрелки, но, наткнувшись на стену едкого химического дыма, остановилась и громко чихала, совсем, как человек.
Честь. Это слово одноногого старика ударило Горбина, как пощечина. Он вспомнил своего покойного отца, который всегда говорил: «Честь — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все». И вот он стоял здесь на коленях в грязи, не в силах подняться на простреленную левую ногу. А его руки дрожали не только от потери крови, но и от страха за свою жизнь. Впервые за все время его нахождения на войне этот страх был таким сильным, потому что в таком безвыходном положении он еще никогда не оказывался.
Владимир Селезнев лежал на спине в старом охотничьем шалаше и чувствовал, как жизнь покидает его медленно, по капле, вместе с кровью, которая сочилась сквозь повязку на животе. Боль была везде. Она растекалась по телу, как горячая смола, заполняя каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв. Он попытался подняться — и не смог. Мышцы отказывались подчиняться. Только воля еще слушалась, заставляя не закрывать глаза, направляя взгляд по стенам старого шалаша с прорехами и по лицам его людей, застывшим в напряженном ожидании.
Их осталось четверо, не считая его самого. Двое легко ранены, но на ногах, а двоих и вовсе не задело. Но они были на пределе. Глаза у них стали какие-то стеклянные, немигающие, как у зверей, загнанных в угол. Сова знал это выражение. Он сам его не раз видел в зеркале, когда пробирался по вражеским тылам, когда уходил от погони, когда хоронил товарищей. Это было выражение обреченности, которая еще не перешла в отчаяние, но уже близка к этому.
«Сколько мы уже здесь? — подумал он, и мысль эта была вязкой, как болотная тина. — День? Два?»
Впадая в забытье после ранения, он потерял счет времени. До этого их постоянно преследовали. Но они оторвались от погони, переплыв ночью через болото на резиновых лодках и укрывшись на островке. Но и туда пришли немцы. Они вырвались и с того болотного островка. Вот только, ему пришлось оставить группу прикрытия на верную смерть, чтобы попытаться спасти остальных. Это было трудное решение. Но остальные все-таки спаслись, уплыли на двух резиновых лодках.
Сова помнил, как немцы стреляли им в след сквозь туман из пулеметов. Стреляли не прицельно, но вода вокруг лодок все равно вскипала от пуль. Он помнил, как его ранило одной из них, и он потерял сознание. Потом был только шум весел и холодная черная вода вокруг, а он лежал на боку, головой на надутом резиновом борту, прижимая руки к ране на животе.
Он не знал, сколько они плыли сначала по болоту, потом по какой-то лесной речке, разлившейся вширь. Когда наконец пристали к этому островку, заросшему старыми елями, березами и густым подлеском, он уже почти ничего не соображал. Его ребята вытащили своего командира на берег, перевязали, втащили в этот шалаш и устроили на лежаке, наскоро сделанном из еловых лап, на которые набросили плащ-палатку.
Пока еще связь была, они связывались с Центром и просили о помощи. Сова помнил, что действовал зимой под Вязьмой умелый диверсант с позывным Ловец. Он вместе с ним освобождал военнопленных… И Сова попросил, чтобы именно Ловца прислали на помощь, потому что знал, что больше никто с подобным заданием не справится. Только Ловец, пожалуй, и сможет. Ведь он, видимо, прошел какую-то уникальную подготовку, раз смог вывести из окружения целую армию…
До этого рация уже работала плохо, потому что садилась батарея, а потом, когда она окончательно выдохлась, связь совсем пропала. Потому Сова про рацию забыл. Он сделал промашку, оставив радиста с группой прикрытия…
Впрочем, он все равно не переставал надеяться на то, что помощь пришлют. Слишком важные сведения они собрали в тылу у немцев, чтобы их бросить. И потому он приказал идти на это резервное место встречи в старом шалаше. Он все-таки надеялся на Ловца.
«Глупая надежда, — подумал он, чувствуя, как боль снова поднимается из живота, растекаясь жаром по всему телу. — Это как надеяться на деда Мороза. Но все может быть».
С самого утра над ними летал разведывательный немецкий «костыль». Потом он улетел за край леса, и стало тихо на какое-то время. Но в этой обманчивой тишине Сова внезапно услышал звуки, которые донес ветер. Где-то далеко на берегу раздавались немецкие голоса. Враги искали их уже и здесь. Добрались и сюда, гады, в эту глушь!
Сова приказал перенести себя в кусты ближе к берегу острова. Ему подали бинокль. И он увидел, как по воде плывет лодка. В ней сидели двое немцев в пятнистой маскировочной униформе и в эсэсовских касках. Гребли неторопливо, но приближались уверенно.
«Разведку выслали, — мелькнула в голове у Совы мысль. — Они знают, что мы здесь. Кто-то предал».
Стало обидно до слез. Они так долго прятались. Так долго уходили от погони. И вот сейчас, на этом забытом всеми островке, они умрут. Как звери, загнанные в яму.
— Владимир Александрович, — раздался рядом голос Сереги Соколова, его заместителя, молодого, но уже обожженного войной сержанта-разведчика, меткого стрелка. — У меня осталось всего три патрона для винтовки. И еще три в нагане. Больше ничего. У остальных ребят не лучше. А немцы вот-вот будут здесь. Что делать?
Сова посмотрел на него. Серега выглядел очень усталым, но держался. Он ждал приказа, потому что знал: его командир всегда найдет, как все сделать правильно. И Сова почувствовал, что не может подвести этого парня и всех остальных, кто еще оставался с ним из разведгруппы в 12 человек. Он не мог позволить себе умереть раньше времени, потому что кому-то нужно командовать. Он собирался держаться до последнего.
«Хотя бы ради того, чтобы они увидели, что их командир не боится смерти, — подумал Сова. — Что он умеет умирать с достоинством».
— Серега, — сказал он, и голос его был хриплым, как скрип несмазанного колеса. — Ты видишь ту лодку?
— Вижу, — ответил Серега.
— Возьми свою винтовку с оптическим прицелом, — проговорил Сова, превозмогая боль. — Подпусти немцев на полсотни метров. И стреляй. Метко, как ты умеешь. Убей сначала одного. Потом второго. У тебя есть три патрона. Так используй их с умом.
Серега кивнул. Он заполз в кусты рядом и прицелился оттуда. Сова слышал его дыхание — ровное, размеренное. Серега был хорошим стрелком. Ворошиловским. Еще в школе ходил в стрелковую спортивную секцию. Когда грянул первый выстрел, Сова увидел, как один из немцев в лодке дернулся и упал за борт. А второй немец закричал, бросил весла и полоснул очередью из автомата, которая, впрочем, лишь сбила ветки на деревьях. Тут прогремел второй винтовочный выстрел, и немец в лодке перестал стрелять, опрокинувшись навзничь внутрь утлого суденышка.
На какое-то мгновение наступила тишина. Но тут воздух разорвали звуки стрельбы на берегу. Немцы ударили оттуда по острову из пулемета, и пули засвистели вокруг. Но кто-то открыл огонь и по самим немцам, заставляя их переместить сектор обстрела куда-то вдоль берега. И Сова даже не поверил своим глазам, когда увидел в бинокль, как один за другим упали замертво пулеметчики возле немецкого пулемета, а остальные фрицы улепетывали за дымовой завесой. Неужели помощь все-таки пришла?
Горбин очнулся от того, что кто-то осматривал его ногу. Грубые руки сжали рану, и он застонал. Над ним склонился молодой человек в маскхалате с санитарной сумкой на боку, на которой был нашит красный крест, и с автоматом на ремне за спиной. Горбин сначала не понял, кто это, а когда понял, что это красноармейский санитар, его сердце забилось быстрее.
— Мне больно, — проговорил он. — Я не могу встать. Помогите!
— Не двигайся, — сказал человек. — Пуля прошла навылет, но кость раздроблена. Если не сделать операцию, ногу потеряешь. А пока сделаю тебе лубок для ноги и вколю обезболивающее.
Горбин, превозмогая боль, смотрел за спину санитара, пытаясь понять, что происходит. Откуда-то возникли и другие люди в маскхалатах. Ему от потери крови казалось, что все в каком-то тумане. Но когда над ним нависла еще одна фигура, он узнал этого человека сразу. Это был Ловец. Тот самый красный диверсант, которого Зибер хотел убить и за которым посылал следить Горбина тогда в Можайске возле штаба Особого отдела. Но, как выяснилось, та слежка ничего не дала, потому что в итоге взорвали они другого… А этот теперь нависал над ним, глядя с холодным спокойствием. И Всеволоду сразу вспомнился погибший барон фон Розен, убитый, как сказал Франц, именно этим самым Ловцом, потому что больше никто во всей Красной Армии, по словам Зибера, не умел так точно стрелять в ночи.
— Ты кто такой, что по-русски говоришь? — спросил Ловец, глядя на него с интересом.
А большой пес, который до этого чихал от дыма, теперь, когда этот дым развеялся, подошел вплотную с другой стороны и обнюхивал его.
— Я Всеволод Горбин, переводчик, — пробормотал раненый. — Сын графа, русского эмигранта, который умер от чахотки в Париже…
— Граф Горбин, значит, — проговорил Ловец, приседая на корточки. — Будем считать, что ты добровольно сдался. Это сделало тебя пленным. А не мертвым. Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь помочь нам. Расскажи все, что знаешь о планах немцев. И тогда я даю слово, что тебя не бросят здесь. Тебя переправят к нам в тыл. Ты получишь лечение и, может быть, сохранишь ногу.
Горбин молчал. Он смотрел на Ловца, и в его душе боролись два чувства: страх и надежда. Зибер бросил его в самый трудный момент. Немцы, которым он служил, считали его унтерменшем. А эти люди, — хоть и красные враги, — давали ему шанс на жизнь.