Глава двенадцатая

О политике, кораблестроении и новом доме

Конец октября. Не люблю осень. Особенно такую. Сырость, грязь непролазная.

Единственное развлечение — патрулировать большие озера.

И контролировать стройку.

А стройка идет вовсю. Утепляются конюшни, обживается новая казарма, хлипкий забор вокруг моего подворья заменен на двойной частокол с заборолом. Четыре башенки по углам еще собираются, но до снега их точно закончат. Отдельно — наблюдательная вышка в четыре с лишним сажени высотой. С нее будет просматриваться изрядные куски обеих рек и большая часть окрестностей. Посадить на нее пару хороших стрелков — и у осаждающих возникнут большие проблемы. Можно даже за пределы города работать.

Городская стена тоже реконструируется. Ту сторону «треугольника», что смотрит на сушу отодвинули метров на пятьдесят, почти на полгектара увеличив площадь городской застройки. И половина этой площади — моя, вернее, наши, дружинные, потому что это наши холопы работают на строительстве. Тоже будет двойной частокол с засыпкой внутри. Снаружи — «противопожарная» обмазка и колья из бревен от метра толщиной, подогнанные так плотно, что нож не просунуть. Башни тоже будут, но попозже, весной поставим. Часть наших работников готовит материалы: принимает и ошкуривает бревнышки, укладывает под навесами отлежаться. Условия не идеальные, но, чай, не корабельные доски, сойдет.

Вовсю идет зимних припасов. В Плесков везут оброк и часть его уходит в наши амбары и кладовые. Этот процесс контролирует Заря. Она уже обзавелась заметным животиком, но скачет белкой, распоряжается. Тотальный контроль. Княгиня.

Отдельная тема — корабли. Сараи для них уже поставлены. Два. Для Любимчика и Бегунка.

Подготовкой флота к зиме занимаются Витмид и Гагара. Эти остались. На Селунде у них родни нет, а здесь — имеется. Жена Гагары снова беременна.

У Витмида жены нет, зато есть две наложницы. Может себе позволить.

Сейчас между ними спор: надо ли менять киль у трофейной снекки? Мнения разделились. Витмид — против, Гагара — за. У каждого своя группа поддержки. Меня не привлекают. Я не эксперт. Льотольв Кнобсон Кто-то Умрет, не примкнувший ни к одному лагерю, выразился по этому поводу просто: развлекаются хольды.

Собственно, так и было. Тем двум огромным дубовым стволам, которые недавно поставили на сушку, доходить еще минимум полгода. А лучше полтора. А готовых нужного размера нет. Запасы древесины, отнятые у Едлеты годились для шпангоутов, части обшивки, палубного настила. Даже на мачту несколько сосновых стволов имелось. А с дубом — пролет. Хороший корабль по здешним понятиям это однодеревка. То есть киль должен быть цельным. И лучше всего дубовым. Eikikjǫlr[1].

Выбор понятен: отменная прочность, устойчивость к нагрузкам и гниению, способность к длительному пребыванию во воде без потери качества. У каждой части морского дракона своя древесина. Киль, штевни, пояса обшивки и прочие силовые элементы — дуб, палуба, менее нагруженные части обшивки, а главное, мачта — это сосна. Весла — ясень, всякие изукрашенные резьбой накладки — липа.

Качественные кили получаются из качественных дубов. Высоких, но не очень старых. То есть не тех, что растут на открытых местах. Здесь таких немного, но они есть. Нашли, срубили, доставили водой. Причем сплачивали с другими деревьями, полегче. Дуб тяжел, может и на дно уйти, если воды наберет. Прямые или почти прямые стволы — на кили. Изогнутые — на штевни: естественный изгиб древесины нагрузку держит лучше, в нет внутренних напряжений. Здешние корабелы в принципе стараются все делать «вдоль волокон», что лыжи, что корабли. Потому даже доски обшивки, которые местами не толще пары сантиметров держат нагрузку в разы лучше, чем та самая доска-дюймовка, которую при должном навыке ломает кулаком подросток. Океанские волны бьют куда мощнее, а борт корабля держит, разве что чуть прогибается[2]. Думаю, фишка в том, что мои бойцы-корабелы чувствуют дерево как воин-степняк — коня. Или я — оружие.

Кстати, об оружии. По моему распоряжению мастер по дереву, эст из тех, кого обменяли на сынков элиты, вырезал из ясеня и отполировал четыре безупречных шеста и теперь в качестве тренировки Вихорек и Вильд осваивают подправленную Бури таолу «Танец пятого небесного стража фейцуй, растворяющего малые врата». Так она, кажется, именуюется?

У Вихорька получается почти хорошо, у Вильда — посредственно. Даже у Зари, которая, как я и догадывался (четвертый шест — ей) получалось лучше. Тоже понятно. Сына я учил сам, Зарю в целом тоже, а вот Труворыч получил «классическое» варяжское образование, куда входили и обоеручный бой и работа в строю, но никак не «смешение стилей», которое практиковал я.

Я осознавал сложности задачи: соединить несоединимое. Сплавить вместе фехтовальный опыт, варяжский бой, мистическое таолу, чтобы в итоге получить собственную Школу. Систему, которой можно учить. Избранных, разумеется, не всех. Мне рассказывали: был в Китае такой великий полководец, Юэ Фей, кажется. Герой храбро и успешно защищал Государство от врагов, пока Государство не «наградило» его смертным приговором. Но если откинуть политику, то этот китайский герой, сам владевший ушу и всем прочим, собственных солдат обучил лишь нескольким простым связкам. И громил тогдашних «северных варваров» в хвосты и гривы их лошадок. И это была верная практика. Победная поступь римских легионов тому доказательство. Однако здесь очень важно разить врага не только в строю, но и в единоборстве. Я сам это неоднократно доказывал. Судебные поединки, схватки вождей, подлые убийцы, которые норовят тебя прикончить, не дожидаясь, пока ты соберешь и выстроишь хирд. В общем, я поставил себе задачу предельно амбициозную: создать то, что даст моим потомкам уникальное преимущество.

И начал я с простого: свел в учебном поединке Вихорька и Вильда.

Собственно, состязались они и без меня едва ли не ежедневно. И что характерно: Вихорек Труворыча делал с приличным перевесом. Не десять из десяти, но девять точно.

И не за счет чистой физухи, тут Вильд был, пожалуй, посильнее.

И не счет техники — она у них настолько разная, что оба друг для друга чертовски неудобны.

Опыт и интеллект, вот что давало моему сыну небольшое, но решающее преимущество. В первую очередь интеллект. Причем под интеллектом я понимаю не только ум и скорость принятия решений. Тут — шире.

Бывший пастушок прошел жизненную школу, которая учила адаптироваться, чтобы выжить. Это сказывалось на всем, в том числе и на манере боя. Но главное, пожалуй, Вихорек легче осваивал изменения, связанные с ростом. Можно сказать он как боец рос вместе со своим организмом.

Вильда же сразу обучали с учетом будущего. Того, где он станет здоровенным, но шустрым дядькой с двумя качественными железяками. Вильд так и сражался: давил скоростью, силой, родовой техникой, впитанной с пятилетнего возраста. В принципе логичный подход. Через год, два, три весь Вильд, а не только конечности, дорастет до нужного роста, его мышцы наберут стабильный объем, мозг привыкнет к новым габаритам и машина смерти заработает штатно. Когда-нибудь, но не сейчас. За это лето Вильд вымахал сантиметров на десять. Плечи расширились, руки удлинились. Да, все это время парень тренировался. И сражался тоже, причем довольно успешно. Но в состязании с равным ему остро не хватало привычки к новым параметрам.

А Вихорьку — хватало. Он тоже рос, но я вложил в него правильное понимание себя. Тело как инструмент. Как меч. Всегда. Независимо от габаритов. У каждого из нас есть любимое, наилучшее для нас оружие. Но сражаться я могу любым. Меч потяжелее, копье подлиннее. Я адаптируюсь меньше, чем за минуту и начинаю чувствовать его продолжением тела.

И с самим телом так же. Пик формы — это отлично. Но воин может биться и усталым, и раненым, на песке, на камнях, в воде. Вихорек был не быстрее и не сильнее Вильда. Но он был гибче. И не только на физическом уровне. Он утекал, обтекал, обволакивал Труворыча. Он опережал и тут же подхватывал и начинал вести, управлять боем. Он — чувствовал пространство и противника.

Должен признать, что в этом была не только моя заслуга. Бури вложил в моего сына ничуть не меньше. Но это было хорошо. Потому что я тоже чувствовал, что именно Это, вложенное Бури, может стать ключом к единству, которое я искал.

Скорее всего Вихорек уже являлся таким ключем. Но я пока не понимал, как этим ключом пользоваться. Я должен был увидеть, как это работает. Может быть, мне стоило посмотреть, как Вихорек стреляет. Посмотреть, как он стреляет в темноте, на звук. Мне рассказывали, как он несколько лет назад положил чуть ли несколько десятков врагов в абсолютной темноте. Он уже умел выходить за пределы возможного.

Я тоже умел. И Трувор. И Медвежонок. И Бури, который Карак, сын Аши из рода Бури Аты, то есть Отца-Волка.

Но если наблюдая за поединками сына и Вильда, я уже понимал: не то. Вихорьку не требовалось шагнуть за грань, чтобы победить. А Вильд пока этого не умел.

Поначалу я рассчитывал, что мой Волк подключится к процессу. Но он лишь исправно появлялся каждый раз, когда я сам входил в нужное состояние. Но когда одновременно со мной сходились в учебном поединке Вихорек и Вильд, Волк даже на них не глядел. Они не взаимодействуют со мной. Значит, пофиг.

А когда я предложил им атаковать меня после того, как я войду, Волк появился, зевнул и ушел.

И мир погас.

Но я не отчаивался. Я искал.

— Охлос, — сказал Стег пренебрежительно. — С ними проще всего.

Скучные осенние вечера. Снаружи — морось и сумрак. Дорожки, выложенные деревянными плашками тонут в грязи. Дорог больше нет, есть филиал болота, через который с трудом, по необходимости, прорываются запоздалые возчики и всадники. Пешие предпочитают лесные тропы.

Окна домов подсвечены оранжевыми мотыльками лучин. Опасный тип освещения в деревянных домах, где полы присыпаны сеном. Потому меры безопасности строгие.

В моем тереме лучин нет. Даже коптилки с животным жиром я не одобряю: воняют.

У нас масляные лампы, толстые восковые свечи. И факелы для улицы. Вон их целая охапка лежит у входа.

Семейные посиделки. Они же — княжье застолье. Мы же семья. Большая дружная и немного даже расширившаяся за счет взятых на испытательный срок плесковичей.

Но последних за столом нет. Им положено шустрить, присматривая за дворней, подающей яства-питие старшим братьям. Или делать это самим, если холопы не поспевают.

Еще за столом нет тех, кто ушел на Селунд. А также тех, кто в карауле или присматривает за нашими многочисленными холопами.

Последних уже накормили и заперли в казарме. Хирдманам казарма пока не нужна. Нас осталось сотни полторы и места в тереме хватает. Многие вообще предпочитают спать здесь, в трапезной. У северян, привыкших к длинным домам, такое — нормальный быт. Переставили доски из одних пазов в другие — вот уже и не застолье, а спальня. И печка здесь самая большая, что в холода будет особенно актуально.

В трапезной дымно и душно. Но хорошо. Вкусно пахнет едой, вокруг знакомые дружелюбные бородатые лица. Родня.

Я — во главе. В деревянном просторном кресле с высокой спинкой. Рядом со мной — Заря. Прислонилась головкой к плечу. Гладит легонько пальчиками по руке. Слушает историю.

У нас много таких, кому есть что рассказать. Стег среди них — из популярнейших. Потому что до Византии основа моего хирда пока не добралась. А хотелось бы. Богатое место.

И Стег в там жил. Несколько лет. Причем большую часть этого времени провел в столице, более того, в Палатине, порфировом сердце империи. Весьма тревожном сердце.

— Охлос, — говорит Стег Измор, чуть прищурившись, явно вспоминая: — С ними проще всего. Их встречают в первой арке. Даже ворот не закрывают. Там узко, десять в шеренге, десять — в глубину. Щит к щиту, копья наружу. Потопчутся мятежники, поорут, потом конные подоспеют, поколют пиками, постреляют и толпа побежит. Часть непременно отловят, допросят, установят зачинщиков и показательно казнят. И тот же охлос будет радостно вопить, на это глядя. Мы, варанги, северные варвары, при императоре не для того, чтобы охлос гонять. Мы от тех бунтовщиков, кто во дворце.

— Как это — во дворце? — спросил Вихорек. — Ты же говорил: их остановили еще в воротах?

— Это я — о люде константинопольском, смердах ромейских. Говорю же, с ними просто, — Стег недовольно поглядел на моего сына. — А вот когда те, кто во дворце, против Автократора злоумышляют, тогда наша очередь руки злонамеренные рубить. А таких рук немало. Он огромен, Палатин. На одной его площади Плесков целиком уместится. А людей в нем множество. Князья и бояре ромейские, коих патрикиями кличут, воеводы, мытники, судьи, евнухов сотни. Да еще сотни и сотни, чтобы всю ораву обиходить! Счет на тысячи идет. И кто из них злоумышляет против Автократора, попробуй до времени догадайся. Так что если проникнет в столицу какой-нибудь удачливый воевода, которого Автократор обидел, да не один проникнет, а с сотней оружных, то к главным воротам он не пойдет. Его такие вот мятежники через малый вход впустят и дорогу к кесарским покоям укажут.

— А караульщиков при вратах тех нет, что ли? — спросил старший из братьев Крумисонов.

— Есть, как не быть. Только они тоже ромеи, — Стег отпил из кубка. — Они, к примеру, родня с мятежниками или подкупят их. И кто тогда встанет на защиту Автократора? Мы, варанги!

— Можно подумать вас подкупить нельзя, — проворчал Гагара. — А то вам разница есть: один властитель или другой.

— Бывало и такое, — подтвердил Стег. — Подкупали варангов. Рассказывали знающие люди. Но при мне не случалось. А я из нас четверых дольше всего в Палатине прослужил. За то нам и платили столько, чтобы подкупать не интересно было, — он усмехнулся. — Политика! — И пояснил: — Это когда никто никому не верит и всяк повыше залезть норовит, никакой подлостью не гнушаясь, это они политикой и называют. И лучший политик в империи — сам Автократор. Никому спуску не дает. Чуть кто из воевод поднимется, у воинов авторитет, уважение по-нашему, наберет, врага бьет умело или добычу возьмет хорошую, Автократор его в столицу, во дворец вызывает и там наказывает. Глаза выкалывает, оскопляет или вовсе смерти предает.

— Как так? — возмутился Вихорек. — Он же за него сражался!

— Таков путь ромейский, — усмехнулся Измор. — Никто не должен быть сильнее и авторитетнее Автократора, потому что сильный захочет стать Автократором сам. Это и есть политика, Виги Ульфсон

— С такими нравами, пожалуй, и врагов не надо, — отметил Гагара. — И как их, ромеев, еще не покорили, не понимаю?

— Это потому не понимаешь, что не видел город Константинов, — снисходительно заметил Ябирь. — Увидел бы ты стены, что выше десяти мачт, поставленных друг на друга, да в три ряда, да каждый — в пятьдесят саженей высотой[3], то там бы и понял.

— Пятьдесят саженей? Да не может такого быть! — воскликнул Вилмар Варгдропи.

— Хочешь сказать: я лгу? — мгновенно взвился Ябирь.

— Легче, воин, — Измор положил руку на плечо друга. — Он не хотел тебя оскорбить. А ты, Вилмар, тоже за языком следи. Обидно у тебя вышло.

— Прости, брат, — тут же повинился Вилмар, поклонившись Ябирю. — Вырвалось. Уж больно удивительны твои слова.

— Но правдивы, — поддержал своих Стрига. — Многие подходили к тем стенам, никто не одолел. Или сгинули или ушли.

— Наверное, хорошо там жить, — мечтательно проговорил кто-то из дренгов-кирьялов. — Без опаски.

— Ты чем слушал, дурень? — удивился Ябирь. — Только что тебе хевдинг рассказал, как ромеи живут.

— Без опаски — это не о Константинополе, — подтвердил Стег. — Там жить страшней, чем здесь.

— Но вы же жили, — заметил Гагара. — И не один год.

— Таким как мы добыть у ромеев золото легче не воюя с ними, а служа, — сказал Ябирь. — Я до того, как в варанги попасть, за них и на юге воевал и на востоке. И везде мне платили столько, сколько ни один князь своему дружиннику не добудет.

— Не один? И мой отец? — Вихорек нахмурился, но Ябирь тут же поправился: — Любой, но не наш. Наш может.

— А как они вообще живут, ромеи? — спросил Вильд. — Не только в стольном граде своем, везде?

— По-разному живут, — сказал третий из бывших варангов, Бысл. — Смерды, которые на границах, те неплохо. Но опасно. Набегут вороги, пограбят, побьют, в рабство уведут. Потому они там все оружны и чуть что в дружины сбиваются. Бояре тамошние живут богато. Так, что тебе и не снилось. С золота едят. Виллы у них красоты неописуемой. Внутри идолы каменные стоят — от живых не отличишь. Но им не молятся, любуются только. Яства у них изысканные, вина сладкие. Моются в банях каменных, дворцам подобных. Но тоже не сказать, что без страха. Осерчает на такого, к примеру, Автократор, или богатство приглянется, и тащат его к палачу. А дальше понятно.

— Верно говоришь, — подтвердил Стег. — Я таких в столице брал трижды. Один раз едва не ушел патрикий. Охрана у него умелая была да и сам на мечах ловок, а дрался отчаянно. Видать, сильная вина на нем была или знал много, потому что очень не хотел живым в застенки попасть.

— И как, взяли? — спросил Витмид с интересом.

— Взяли, — кивнул Стег. — Живым передали дознавателям. Я ему копьем ногу пробил, он и изнемог. Вот только, — Стег хитро улыбнулся. — Прожил он потом недолго. Как мы его передали, так я копье из ноги выдернул. Мое же копье, не дареное. Тут патрикий кровью и истек. Да только с меня спроса нет. Помер он уже не у нас.

— Много дал? — с интересом спросил Стрига.

— Пять солидов и перстень с руки. Перстень я потом продал по-тихому.

— Это понятно, — покивал Стрига.

— Я бы на каменных идолов, что от людей не отличишь, поглядел, — мечтательно проговорил Вильд. — И на другие красоты тоже. Как ромеи к чужим? Привечают?

— Пользуют, — ответил Бысл. — Такого красавчика как ты любая домна в любовники возьмет. Будешь тоже с золота есть, по мраморным полам ходить, да, Ябирь?

— В конные стрелки, — сказал бывший варанг. — На сирийской границе ты, Труворыч, быстро бы до десятника вырос, а то и до сотника. А это, считай, золотом не меньше, чем в императорской гвардии. Только тебе там душно будет, брат-варяг. Ты к воле привык, а там ее нет. Ни у кого нет, даже у Автократора.

— Как это? — удивился Вихорек. — Он же там самый главный!

— И что? Есть такое слово: церемониал. По нему вся жизнь во дворце расписана. И Авторкатору — в первую голову. Как ходить, куда, с кем и где говорить. А еще смерть за каждой колонной, в каждом кубке с вином. Три человека пищу пробуют прежде, чем ему подать. И месяца не проходит, чтобы кто-то из них не помер.

— И зачем тогда идти в Автократоры? — опять не удержался Вильд. — Кто такое захочет?

— Хотят и еще как! — засмеялся Ябирь. — Это же Власть, парень! Великая власть. По слову его сотни тысяч людей с места снимаются, тысячи кораблей в море выходят. Любой человек, будь он хоть князем над князьями — в его власти. А чудеса? Кто видел чудеса Палатина, того ничем более не удивишь.

— Хочу! — глаза Вильда загорелись. — Хочу это увидеть!

— Может и увидишь, — улыбнулся Стег. — А пока давай я о них расскажу. И начну, пожалуй, с рычащих львов…

Я смотрел на них, на горящие глаза Вильда, на раскрытые рты моих хирдманов, и не только молодых, но и матерых, таких, как Гагара, и чувствовал, что и сам бы не прочь поглядеть на столицу здешнего мира.

Вот куда надо было идти Рагнару. Может не погиб бы, а сам стал этим, Автократором.

— Спать пойду, любый, — Заря коснулась моего плеча. — Устала.

— Что, не интересно послушать о Царь-граде? — удивился я.

Заря нежно провела по моей щеке шершавой ладошкой.

— Так услышу еще, — сказала она. — Зима близко и зима будет длинная, морозная.

— Откуда знаешь? — спросил я, заинтересовавшись.

— Просто знаю и все, — она улыбнулась и пошла прочь из трапезной, велев по пути холопке взять свечу и следовать за ней.

Подумав немного, я тоже двинулся в лестнице на второй этаж.

Наверху вкусно пахло свежим деревом.

Мой новый дом.

Наш дом.

И этот я уже никому не позволю сжечь.

[1] Eikikjǫlr — устойчивое словосочетание, кеннинг, используемое, как поэтическое обозначение качественного корабля.

[2] Есть предположение, что клинкерная система обшивки драккара работает подобно листовой рессоре, то есть в сочетании с правильно расположенными заклепочными соединениями, под нагрузкой приводит к контролируемой деформации корпуса, существенно снижая напряжение в сравнении с обшивкой гладкой. Драккар вообще изумителен по конструкции. Удивительно, что такой совершенный корабль возник на интуитивно-опытной базе, без инженерных расчетов. Скорее всего у кораблей был такой же естественный отбор, как и у их экипажей: выживали лучшие.

[3] Точность описания на совести не автора, а бывшего варанга.