На середине подъема он остановился передохнуть и обернулся.

Отсюда плотина была видна целиком, белая вогнутая стена между черными скалами, а над ней узкая полоса звезд.

— Агент, — сказал Ван Дорн. — Одна просьба.

— Слушаю.

— Когда будете их доставать, — он говорил, глядя на плотину, — бурите с галереи, а не снаружи. С наружной грани придется резать напорную грань, а этого делать нельзя, там гидростатика. С галереи безопасно, я вам покажу на чертеже, где надо именно.

Он повернулся ко мне.

— Я не шучу, — сказал Ван Дорн. — Плотина ни в чем не виновата.

Бурение разрешили через пять дней. Все это время ушло на то, что Ленц назвал бы процедурой, а Финдли называл согласованием.

Я получил заключение Скарпетты, протокол осмотра галереи, объяснения Ван Дорна, запись показаний под протокол в присутствии адвоката, которого он в конце концов взял по настоянию Барлоу, ходатайство прокуратуры округа Мохаве, санкцию окружного суда Аризоны и отдельное разрешение регионального управления Бюро мелиорации на нарушение целостности сооружения.

Последний документ дался труднее всех прочих вместе.

Управление прислало собственного человека, инженера по эксплуатации гидротехнических сооружений из Денвера по фамилии Прескотт и тот двое суток изучал чертежи, прежде чем поставить подпись. Он же настоял на условиях.

Бурение проводить только с внутренней поверхности галереи, диаметр не более четырех дюймов, глубина ограничена расчетной, с постоянным контролем давления в скважине и с немедленной тампонажной заделкой после отбора.

То, о чем просил Ван Дорн, стоя на галечнике под звездами, повторил слово в слово инженер из Денвера, никогда с ним не встречавшийся. Я это отметил для себя.

Независимого эксперта пригласили из Аризонского университета в Тусоне.

Доктор Хелен Маркус, судебный антрополог, лет пятидесяти, невысокая, седеющая, в очках на шнурке. Приехала на своей машине, с двумя ящиками инструмента и с ассистентом-аспирантом. Первое, что сделала на объекте, это попросила показать ей чертежи и протокол Скарпетты, сидела с ними полдня.

— Скажу заранее, чтобы потом не вышло недоразумения, — заявила она Финдли за длинным столом. — Я приглашена как независимый специалист. Мое заключение будет тем, что покажет материал. Если керн окажется пустым, я так и напишу, вы сможете этим пользоваться. Если будет иным, тоже напишу, только отчет пойдет уже не только вам и вашему начальству.

Финдли ничего не ответил.

Бурили в среду. Установку спускали в галерею два дня по частям.

Станок колонкового бурения, рама, насосная станция, бочки с водой, коронки. Собирали внизу, в узкой галерее, где двоим не разойтись, на сборку ушли еще сутки.

Коронку взяли алмазную, с внутренним диаметром три и семь восьмых дюйма. Такой инструмент режет бетон вместе с заполнителем, оставляя керн, то есть цилиндрический столбик породы внутри колонковой трубы. Промывка водой, подача принудительная, отбор посекционно, по три фута.

К восьми утра в галерее собралось десять человек.

Двое бурильщиков, из подрядной организации Лас-Вегаса. Прескотт из Денвера с манометром и журналом. Кэтрин Роум с чертежами. Доктор Маркус с ассистентом и с раскладным столом, накрытым чистой клеенкой. Барлоу. Помощник прокурора округа. Фотограф из полиции штата. И я.

Мы стояли впритирку. Со свода капало, теперь еще и на оборудование, так что над станком натянули брезент.

Гул турбин никуда не делся. К нему добавился гул насоса и когда пошла коронка, еще и низкий вой алмазного инструмента по бетону, отдававшийся эхом по стенам.

Разговаривать стало невозможно. Мы объяснялись знаками и криками в ухо.

Первые двенадцать футов прошли за четыре с половиной часа.

Керн выходил по секциям, серые цилиндры длиной по три фута, тяжелые, мокрые, с блестящим срезом. Их укладывали в деревянный лоток, размеченный по футам.

Прескотт надписывал каждый мелом: номер, глубина от начала до конца.

Бетон в керне выглядел так, как ему и полагалось. Плотная серая масса с включениями заполнителя, окатанной речной гальки разного размера, до двух-трех дюймов в поперечнике. Сцепление хорошее, раковин и расслоений нет.

На отметке четырнадцати футов прошли трубу охлаждения. Коронка взвыла на другой ноте, керн вышел с косым срезом стальной стенки и с сердцевиной из старого цементного раствора, которым эти трубы заполняли в тридцать пятом.

Прескотт показал ее доктору Маркус.

— Вот это, — прокричал он ей в ухо, — то, что дает отражение по проекту.

Она кивнула и записала.

На пятнадцати футах структура бетона изменилась.

Заметил это бурильщик, а не приборы. Он поднял руку, показывая, мол, смотрите.

Керн, вышедший из трубы, выглядел иначе. Заполнитель мельче, самый крупный камень не больше полутора дюймов. Цементного камня больше, тон светлее.

Прескотт наклонился, потрогал и посмотрел на меня.

Марка «C».

Я показал ему поднятый большой палец: понял.

По чертежу в этом месте полагалась марка «A», крупный заполнитель до девяти дюймов, внутренняя масса блока. Мелкая смесь применялась в наружных гранях и у закладных деталей, а здесь, в шестнадцати футах от поверхности, посреди тела блока, ей взяться было неоткуда.

Прескотт записал и это в журнал наблюдений. Маркус записала в свой.

На шестнадцати футах и двух дюймах коронка провалилась.

Провал я заметил по бурильщику. У него дернулись руки на подаче, он мгновенно сбросил обороты и остановил станок.

Наступила относительная тишина, остался только гул турбин.

— Там полость, — сказал бурильщик. — Мелкая, дюйма три-четыре, потом опять твердое.

Прескотт посмотрел на манометр.

— Промывочная вода уходит, — сказал он. — Значит, полость есть и она сообщается дальше.

Маркус подошла к станку.

— Сможете идти дальше?

— Могу.

— Давайте медленно, — сказала она. — И как только пойдет что-нибудь, кроме бетона, немедленно останавливайтесь.

Прошли еще фут.

Потом коронку подняли и извлекли керн.

Керн вышел коротким, тринадцать дюймов вместо трех футов, потому что остальное осталось в скважине крошкой.

Его положили в лоток и промыли из шланга.

Все десять человек сдвинулись вокруг лотка. Фотограф поднял камеру.

Верхняя часть цилиндра тот самый светлый бетон с мелким заполнителем. Ниже граница, резкая и неровная, будто срез шел по чему-то, что обтекал бетон.

А под границей, в теле керна, вмурованное в цементный камень и перерезанное коронкой пополам, лежало нечто плоское, темное и изогнутое.

Оно не было ни камнем, сталью или деревом.

Толщина доли дюйма. Ширина около двух с половиной. Изгиб плавный, дугой.

Цвет темно-бурый, почти черный, с более светлой сердцевиной по срезу. Эта сердцевина имела структуру, не сплошную, а мелкоячеистую, губчатую, как срез пемзы, только правильнее.

Доктор Маркус наклонилась над лотком.

Она смотрела секунд двадцать, не прикасаясь к нему.

Потом выпрямилась, сняла очки, протерла их платком и надела снова.

— Стол, — сказала она.

Ассистент подвинул раскладной стол с клеенкой ближе к лампе.

Керн перенесли вдвоем и уложили срезом вверх.

Маркус достала из ящика лупу с подсветкой, кисти, пинцет и линейку. Работала минут пятнадцать, ни разу не подняв головы. Обмела срез сухой кистью, измерила и осмотрела под лупой сбоку, потом с торца.

Попросила фотографа снять срез крупно, с масштабной линейкой, в четырех ракурсах, дожидаясь, пока он отснимет.

И только после этого заговорила.

— Слушайте внимательно, — сказала она, в галерее стало тихо настолько, насколько тут вообще возможно. — Я скажу то, что могу утверждать сейчас, на месте, но окончательный ответ дам только после осмотра в лаборатории.

Она указала кончиком пинцета, не касаясь.

— Это фрагмент кости, изогнутой в одной плоскости. Толщина, кривизна и, главное, внутреннее строение не оставляют сомнений.

— Строение? — переспросил Прескотт.

— Плоские кости человека и крупных млекопитающих имеют трехслойное строение, — сказала Маркус. — Две пластины плотного компактного вещества, наружная и внутренняя, а между ними губчатое вещество, диплоэ. Вот, посмотрите на срез, две темные полоски по краям и ячеистая прослойка между ними. Никакая порода, камень и строительный материал не дает такой структуры. Ее дает только кость.

— Человеческая? — спросил Барлоу.

— Вот здесь я обязана быть точной, — сказала Маркус. — По фрагменту такого размера видовую принадлежность на глаз не устанавливают. Толщина, степень изгиба и характер диплоэ соответствуют фрагменту свода черепа взрослого человека, я бы поставила на это все, что имею. Но сказать это и утверждать в заключении разные вещи. В лаборатории мы сделаем гистологический срез и посмотрим строение остеонов, а если понадобится получим иммунологическую реакцию на видоспецифичный белок.

— Сколько времени понадобится?

— Неделя минимум, — сказала она. — Может быть, месяц.

Она положила пинцет.

— А вот что я готова написать прямо сейчас и подписаться под этим. — Маркус обвела взглядом стоящих. — В теле бетонного массива на глубине шестнадцати футов от поверхности галереи обнаружен фрагмент костной ткани, вмурованный в бетон. Дальше, он находится в слое бетона с мелким заполнителем, не соответствующим проектной марке для данного участка. Третье, и это, господа, самое важное с технической стороны.

Она повернулась к Прескотту.

— Кость не лежит на поверхности слоя и не примыкает к границе укладки. Она заключена в тело бетона со всех сторон, цементный камень плотно обтекает ее по всей поверхности среза, без пустот и пленок. Это означает, что она попала внутрь до схватывания, в свежую смесь. Не провалилась в трещину позже, не осталась в опалубке и не занесена водой. Была уложена вместе с бетоном.

Прескотт медленно снял каску.

— Технологически объяснить это невозможно, — сказал он. — Никак. При любой нормальной укладке.

— Вот это, пожалуйста, тоже в протокол, — сказала Маркус.

Полость вскрывали еще двое суток, расширяя скважину и заводя туда осветитель и зеркало, а потом и жесткий эндоскоп, привезенный из Лос-Анджелеса.

Того, что мы увидели затем, я не стану описывать подробно, потому что все это указано в заключение доктора Маркус на девяноста четырех страницах, с этим работать уже предстояло суду.

Скажу коротко.

Их было трое.

Они лежали в ряд, головами в одну сторону, на расстоянии около трех футов друг от друга, на одной отметке. Сохранность оказалась много лучше ожидаемой.

Сухой герметичный бетон, отсутствие воздуха и микрофлоры, стабильная температура. Сохранилась обувь, металлические пуговицы, пряжки ремней и на двоих даже латунные жетоны табельных номеров, какие носили монтажники подрядчика на цепочке.

Номера читались. Они совпали с ведомостями личного состава за август тридцать пятого года.

Ковалик Джозеф. Рейес Мануэль. Барт Эдвин.

Прескотт лично рассчитал и проконтролировал заделку. Скважину и полость затампонировали цементным раствором под давлением, той же технологией, какой в тридцать пятом инъектировали межблочные швы. Как он заметил вслух, по инструкциям, написанным тогда же.

Извлечь останки целиком не позволила техника и требования безопасности сооружения. Взяли то, что смогли, фрагменты, вещи и жетоны.

Плотина осталась стоять.

Предварительное заключение доктора Маркус на шести страницах, с подписями и с приложением семидесяти двух фотографий легло на стол в пятницу вечером. В субботу оно перестало быть тайной.

Как именно оно просочилось наружу, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из подрядчиков-бурильщиков рассказал дома. Может, через помощника прокурора.

В Боулдер-Сити восемь тысяч жителей, половина из них работала на плотине. К понедельнику у невадского портала стояли четыре телевизионных фургона.

Финдли выступил перед ними, читая текст на бумаге, написанной в региональном управлении, сказав про полное содействие следствию и про то, что безопасность сооружения не вызывает сомнений. Ему задали двадцать вопросов, и на восемнадцать из них он ответил «идет следствие».

Доктор Маркус говорить с прессой отказалась и уехала в Тусон в тот же день. Я тоже избегал журналистов, хотя они уже узнали про то, что расследование вел знаменитый детектив, участник перестрелки в Озарке. Мне пришлось изменить внешность и прятаться в гостевом домике, почти не выезжая за территорию.

А во вторник Крамп, принесший мне почту, положил на стол газету из Лас-Вегаса и сел на табурет.

Он долго молчал.

— Я эту сказку рассказывал приезжим сорок лет, — сказал он наконец. — И всегда прибавлял, что это вранье.

— Вы говорили верно, — сказал я. — Сплошняком в бетон людей никто не прячет, это невозможно сделать в пяти футах свежей смеси. Вы это правильно объясняли, физика на вашей стороне.

— А как же тогда это случилось?

— Их не прятали в слое, — сказал я. — Они упали в шахту между опалубкой и уложенным массивом, на дно проема, и остались лежать там, где их не видно сверху. А слой лег поверх. — Я налил ему кофе. — Разница в том, что никто никого не замуровал в бетоне. Просто не стали доставать тела.

Крамп взял кружку, но пить не стал.

— Я знал Эдди Барта, — сказал он. — Он мне в тридцать четвертом руку вправил, я ее вывихнул на арматуре. — Он поставил кружку. — Нам сказали, что они снялись и уехали, все трое, ночью. Мы ругались. Говорили, мол, струсили, бросили ребят, не доделав работу.

Он вытер лицо ладонью.

— Сорок лет, — сказал Крамп. — Сорок лет я думал, что Эдди Барт трус.

Николь позвонила в тот же день вечером.

Она никогда не звонила первой в Неваду, считала это лишним расходом на казенный счет и звонила в ответ, когда звонил я. За это время она набрала мой номер только один раз, и то потому, что перепутала расписание смен.

Я снял трубку на втором гудке.

— Итан.

По голосу я понял все сразу, прежде чем она сказала первое слово по существу.

— Слушаю.

— Гейл звонил днем, — сказала Николь. — На домашний.

Я сел на кровать.

— Откуда у него наш домашний номер?

— Не знаю. — Она говорила спокойно. — тот, каким она разговаривала на службе. — Записываю по порядку, как ты просил. Звонок в четырнадцать двадцать по нашему времени. Голос мужской, назвался Робертом Гейлом, спросил тебя. Я сказала, что тебя нет в городе. Он спросил, где ты. Я не ответила.

— Правильно.

— Дальше он замолчал секунд на пять, — сказала Николь. — Потом сказал буквально следующее, я записала дословно: «Передайте ему, что за мной ходят. Не один, их трое, посменно. Синий „Плимут“ и коричневый фургон. Они стоят у дома с воскресенья».

— Так, понял.

— Дальше он говорил быстро и путано, — сказала она. — Документы от маршальской службы пришли неделю назад и он их подписал. Его должны были вывезти в понедельник и не вывезли, потому что бумага ушла куда-то на согласование. Он второй день не выходит из дома. Звонил Ленцу трижды и Ленц не отвечает.

— Не отвечает?

— По его словам, не отвечает с понедельника.

Я встал.

— Николь, ты звонила Ленцу?

— Звонила, — сказала она. — В четыре и в шесть. В казначействе сказали, что мистер Ленц с понедельника в отпуске по семейным обстоятельствам и будет через две недели.

Я стоял с трубкой у уха и смотрел в темное окно, за которым лежал казенный городок с зелеными крышами.

— Он не может быть в отпуске, — сказал я.

— Я тоже так подумала, — сказала Николь.

— Что еще сказал Гейл?

— Последнее, что он сказал, — она помолчала, — «Скажите ему, что я не выдержу. Я не герой. Если меня не заберут до конца недели, я не знаю, что будет». Потом он положил трубку.

Я посмотрел на часы. В Вашингтоне было половина двенадцатого ночи.

— Ты дома?

— Дома. Двери заперты, собаки на месте, — сказала Николь тем же ровным голосом. — Итан, я не боюсь за себя, и ты не бойся. Я работаю в ведомстве, где за такие вещи спрашивают строго и быстро. Я боюсь за твоего свидетеля.

— Я вылетаю завтра утром.

— Я так и думала. — Она помолчала. — Дело там закончил?

— Закончил, — сказал я. — Обвиняемый под стражей, показания записаны, экспертиза в работе. Отчет допишу в самолете.

— Тогда жду тебя.