Ключ от ячейки четыреста два приобщили к делу за минуту до того, как станционная бригада дошла до четырехсотого ряда. Чемодан достали при понятых.

Двести тысяч настоящими облигациями и восемь пачек резаной бумаги в банковской упаковке лежали в целости и сохранности, никем не тронутые.

О’Коннора увезли в отделение. Он не произнес ни слова. Только когда с него сняли наручники, потребовал адвоката. Его защитник приехал через час.

Обыск в тот же вечер оправдал все ожидания.

В подвале его дома в Долтоне стояла оборудованная мастерская. Верстак, тиски, аптечные весы и стеклянная посуда.

В ящике верстака коробка туберкулиновых шприцев и три упаковки игл тридцатого калибра, купленных в аптеке по рецепту на имя жены. В отдельной жестянке из-под кофе двести сорок граммов технического цианистого калия с ярлыком гальванического цеха.

Тюбик цианакрилатного клея и пишущая машинка «Смит-Корона Электра» шестьдесят восьмого года, со сколотой засечкой у «t» и с разрывом в дуге заглавной «S».

Отдельно, в жестяной коробке, лежала папка с патентными документами на герметичную мембрану для консервной тары. Заявка подана в шестьдесят девятом. В графе изобретателя стояло чужое имя.

Жена лежала в больнице на Саут-Сайд четвертый месяц. Диагноз я не записывал, к делу это не относилось.

В среду утром Ленахан снова собрал всех на совещание. Сорок человек, многие стоя, стульев на всех не хватало. Он попросил меня рассказать, как я рассчитал маршрут.

Я объяснял минут двадцать. Когда я дошел до плаща, кто-то в задних рядах коротко попросил повторить.

— Объясните снова про плащ, — попросил Фаррелл.

Я разъяснил опять.

— То есть вы его вычислили не по уликам, — сказал агент из группы наблюдения. — Вы поняли схему передвижения на основании того, что он аккуратист.

— По уликам я знал, что он химик, ему известно устройство крышки и он печатает без ошибок, — ответил я. — А схему удалось понять именно потому что он педант и уделял тщательное внимание деталям. Одно без другого не работает.

Ленахан пожал мне руку при всех и сказал фразу, я не стал вписывать ее в рапорт:

— Я держал в городе сорок человек в наблюдении и потерял его на восьмой минуте. А вы просто вычислили его по расписанию автобусов.

В аэропорт меня везли двое агентов, всю дорогу молчали. Домой я прилетел в четверг вечером.

Гравийный отвод от Литтл-Ривер-Тернпайк я знаю на слух. Последние двести ярдов шины меняют звук, потому что гравий там крупнее.

Брут услышал такси раньше, чем я свернул. Когда я вышел, он уже стоял на дорожке, хвост у него ходил по кругу так, что заносило зад.

Кассия вышла позже, с достоинством, села в трех шагах и стала пристально смотреть на меня. Обычно так она смотрела на меня, когда я отсутствовал непозволительно долго и теперь должен объясниться.

Экскаватора во дворе не оказалось.

На его месте лежал ровный прямоугольник свежего грунта, обкатанный и уже посыпанный семенами травы. Из земли торчала приземистая бетонная надстройка с люком у юго-восточного угла дома. В сорока футах, за яблоней, находился второй люк заподлицо с землей, с квадратной крышкой.

Между ними остался вентиляционный грибок, покрашенный в зеленый цвет.

Николь вышла на крыльцо в спортивной кофте и с полотенцем на плече.

— Прилетел наконец-то, — сказала она.

— Привет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты похудел на пару фунтов и опять не выспался. Иди мойся. Ужин через двадцать минут.

Мы ужинали на кухне. Она сделала бифштекс, картошку и салат из огурцов. Еще на столе стояла бутылка пива, одна, вторую она бы мне не дала.

Первые минут десять я рассказывал про поездку в Чикаго. Николь слушала, подперев подбородок, в одном месте засмеялась, когда я рассказал про плащ.

Затем положила вилку.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Слушай спокойно и не вскакивай.

Я поставил бутылку.

— В ночь на воскресенье, — сказала она. — Около трех сорока утра. Я спала. Брут поднял лай из кухни, потом рванул к двери. Затем к нему присоединилась Кассия. Они обнаружили чужого. Ты знаешь разницу.

— И что это и вправду были чужие?

— Слушай внимательно. Я их выпустила и вышла следом. Они убежали к юго-восточному углу участка, за траншею, к границе. Я шла за ними с фонарем и с «Магнумом» в руке.

— Ты вышла одна, когда здесь было еще темно.

— А почему нет? — спокойно спросила Николь. — Я работаю в Секретной службе и умею ходить по своему участку ночью. Не перебивай.

Я замолчал.

— Они добежали до ограды и остановились. Дальше не пошли, стояли и рычали в сторону леса, ждали команды. Я стояла там минут пять и слушала. Потом со стороны просеки завелась машина. Не рядом, а далеко, я думаю, на старом лесовозном отводе, это четверть мили от нас. Завелась и вскоре удалилась в сторону дороги.

— Ты ее видела?

— Не видела, только слышала. Восьмицилиндровый двигатель, явно не грузовик.

— Понятно, что было потом?

— Я вернулась в дом, дождалась рассвета и в шесть утра пошла посмотреть уже при свете.

Она встала, взяла с подоконника бумажный пакет и положила передо мной.

— Не трогай руками, я брала его пинцетом.

В пакете лежал окурок.

Сигарета без фильтра, докурена до трех четвертей дюйма, кончик смят пальцами, а не притушен о землю. Бумага у мундштучного конца характерно сплющена, видно, что человек держал сигарету плотно.

— Марка? — спросил я.

— Не наша, — сказала Николь. — Я такую видела один раз, в Германии. Восточноевропейская, из тех, что везут из Европы блоками. У нас в свободной продаже такого нет.

Я смотрел на пакет и молчал.

— И еще кое-что, — сказала она. — Пойдем, покажу, пока не стемнело.

Мы вышли из дома к юго-восточной границе, за яблоню, к самой ограде.

На этой стороне она совсем простая. Три ряда проволоки на кедровых столбах, скорее обозначение границы, чем препятствие. За ней сразу лес.

Николь присела и посветила фонарем вдоль земли.

— Смотри сюда.

За оградой, в шести футах, за кустом кизила, трава была сильно примята. Пятно примерно два на три фута.

Даже не просто смята, а вытоптана. Человек тут долго стоял и переминался с ноги на ногу.

Рядом, в мягкой земле у корней, отпечатались два следа.

Я лег на живот и посмотрел на них вплотную. Подошва формованная, крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки, по краю сплошной бортик. На пятке отдельный блок с косым скосом.

Тот самый рисунок.

Я лежал на земле своего собственного участка и смотрел на след. Точно такой же в последний раз я видел в техническом проходе за камерой Кастелло в федеральной тюрьме Марион, в шестистах милях отсюда.

— Ты знаешь этот рисунок, — сказала Николь.

— Да уж, — сказал я. — Ты уже мерила его?

— Мерила и залила гипсом, — сказала Николь. — Слепок в гараже, на верстаке. Я подумала, что тебе понадобится.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Что еще ты сделала?

— Поставила третий датчик, на юго-восточном секторе, — сказала она. — И перенесла второй ближе к просеке. Заказала прожектор на угол сарая с реле на движение, поставят на той неделе. Взяла отпуск на понедельник, чтобы принять работу.

Она посмотрела на лес.

— Итан, бункер закончен. Дверь поставили в среду, четверть дюйма стали, засов изнутри. Вентиляция с фильтром работает. Воды я занесла на двенадцать дней, консервов на две недели, аптечка, приемник, фонари и запасные батареи.

— Николь…

— Не надо, — сказала она. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я перестраховываюсь и что это очень дорого. Так вот, слушай.

Она повернулась ко мне.

— Он стоял вот тут, за кустом, в три часа ночи, в четырехстах футах от нашей спальни и смотрел на дом. Он приезжал смотреть. А так делают на стадии планирования перед операцией.

Мы постояли молча.

Над лесом уже темнело, от воды в низине потянуло сыростью. Брут ходил вдоль ограды, опустив нос, время от времени останавливался на том же месте.

— Дэйва я предупредила, — сказала Николь. — Он приезжал во вторник, посмотрел и согласился с оценкой. Больше никому не говорила.

— Правильно.

Мы постояли еще и вернулись к дому. Больше на эту тему мы не разговаривали.

* * *

К Томпсону я вошел с докладом на следующее утро.

Пепельница стояла на прежнем месте, вымытая, в центре стола, как реликвия. Леденцов на столе не оказалось вовсе, зато лежала пачка жевательной резинки и стояла кружка с травяным настоем, судя по запаху,.

— Живой приехал и никого не убил и не ранил, — сказал Томпсон, не поднимая головы. — Странно… Ладно, садись.

Я сел и положил папку перед ним.

— Доклад по чикагскому делу. Двадцать две страницы.

— А что так мало? — Он взвесил папку в руке. — Ты в прошлый раз обещал тридцать.

— Дело закончилось быстрее, чем я думал.

— Они там все до сих пор в шоке, — сказал Томпсон и наконец посмотрел на меня. — Мне звонил Ленахан. В среду вечером, домой.

— И что сказал?

— Сказал буквально следующее. — Томпсон потер переносицу. — Что его сорок лучших агентов на дюжине машин сбились с ног, преследуя этого хитрого сукина сына в центре города и он все равно ушел от них через служебное окно химчистки. А ты просто сидел на девятом этаже с картой и расписанием автобусов и взял его в гардеробной клуба за четыре минуты до того, как он дошел бы до вокзала.

— Примерно так и было, сэр.

— Надо же какая похвальная скромность, — заметил босс. — Митчелл, ты хоть понимаешь, что ты сделал с человеком? Ленахан двадцать два года в Бюро. Он мне полчаса рассказывал про плащ из химчистки голосом, каким вещают про явление Богородицы.

— Плащ был важной деталью.

— Не сомневаюсь. — Томпсон снова уткнулся в бумаги. — Пятеро пострадавших еще в больнице, двое последних выписаны в понедельник. Корпорация тебе, я подозреваю, поставит памятник, хотя денег не даст, потому что у них убытков на девять миллионов долларов.

Он подвинул папку в сторону.

— Хорошая работа. Теперь говори, зачем пришел на самом деле.

— Почему вы решили, что я пришел с чем-то еще?

— У тебя вот эта складка между бровями, — сказал Томпсон. — Она у тебя появляется, когда ты собираешься попросить у меня что-нибудь, во что я не хочу вникать. Я ее видел перед делом с Гейлом, но не обратил внимания. Говори.

Я достал вторую папку.

— Синдикат Такера, — сказал я. — Я прошу санкцию на полноценную работу по нему.

Томпсон откинулся на спинку и молчал пару мгновений.

— Излагай черт побери, — сказал он. — По порядку и без отступлений.

Я излагал недолго. Он помнил про это дело. Показал ему заключение лаборатории.

— Пришло во вторник, — сказал я и положил лист перед ним. — Гильзы с карьера у лесопилки и с путепровода в округе Принс-Джорджес. Совпадение по следу бойка и по отражателя на четырех парах из тринадцати. Одно и то же оружие, сэр. Один и тот же ствол стрелял по мне в апреле и лежал в кузове грузовика в Иллинойсе.

Томпсон взял лист и прочитал целиком.

— Что еще?

— У нас есть показания Кастелло, — сказал я. — Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и банк в Уилмингтоне. Описал схему расчетов, наличные проводятся через транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы и уходят на счета трех подставных фирм.

— Кастелло сейчас у отдела организованной преступности.

— У них, — сказал я. — И он начал петь как оперная звезда. Второй свидетель водитель, взятый на лесопилке, тот, который сломал ноги. Он торгуется через адвоката, но готов на сделку.

Томпсон бросил лист на стол.

— И чего ты хочешь конкретно?

— Работу по организации целиком, — сказал я. — Не по эпизоду, а по всей конторе. Финансовая часть, транспорт, оружие, личный состав. Такер держит шесть грузовиков и склад на Делавэр-авеню, через него за полтора года прошло минимум четыре заказных акции в округе Колумбия.

Томпсон посмотрел в потолок и помолчал.

— Теперь послушай меня, — сказал он. — Я скажу все, что думаю, а ты будешь молчать, пока я не закончу.

— Хорошо, сэр.

— Ты у нас всегда отличался самостоятельностью, — сказал Томпсон. — Во время сопровождения конвоя ты действовал по обстановке, и поэтому двое нападавших лежат в морге, а ты одиннадцать дней ходил без оружия. На лесопилке ты снова действовал по обстановке снова и ты повел четверых агентов на группу с автоматическим оружием, имея при себе два старых нейлоновых жилета и один дробовик.

— Заложник остался жив, сэр.

— Молчи, я тебя предупреждал, — сказал Томпсон. — Да, он остался жив, это единственная причина, по которой мы сейчас разговариваем, а не сидим на разборе. Понимаешь разницу? Тебе повезло. Дважды подряд.

Он подался вперед.

— А теперь я скажу как к этому отнеслись наверху. Там есть люди, которые прочитали твои рапорты и сказали, что ты ковбой. Не результативный и толковый, а ковбой. И знаешь, что самое неприятное? Они по-своему правы. Ты в самом деле работаешь так, будто у тебя девять жизней в запасе.

Я молчал.

— Теперь по делу, — сказал Томпсон. — Ты просишь охоту на масштабную межрегиональную преступную организацию. Понимаешь, что это значит технически?

— Конечно.

— Ничего ты не понимаешь. Перечисляю заинтересованные стороны. — Он стал загибать пальцы. — Во-первых, филадельфийское отделение, контора Такера у них на территории, они не любят, когда к ним приезжают из Вашингтона учить работать. Отдел организованной преступности министерства юстиции, через него идет вся линия по синдикатам и большое жюри. Бюро по алкоголю, табаку и оружию, так как автоматическое оружие это их подследственность, а не наша. Служба маршалов, они ведь нападали на них. Прокуратуры двух округов. И возможно, налоговая служба, если мы будем вскрывать их финансовые махинации.

Он опустил руку.

— Это тебе не выезд вчетвером на лесопилку. Госструктуры в четырех городах, с еженедельными совещаниями, протоколами и согласованием каждого шага. Это единственный способ взять Такера так, чтобы он сел, а не отделался двумя исполнителями.

— Согласен, сэр.

— Ты сказал это слово подозрительно быстро.

— Потому что я понял еще в Иллинойсе, — сказал я. — Мы взяли его людей на лесопилке, а сам Такер сидит в Филадельфии и в ус не дует. Организацию в одиночку я не возьму. Тут нужно очень много народу и бумаг.

Томпсон смотрел на меня несколько секунд, затем сказал:

— Так. Теперь повтори мне это еще раз, но так, чтобы я поверил. Потому что я тебя знаю уже год, все это время ты говоришь мне «понял, сэр», а потом делаешь то, что задумал с самого начала.

— Тут другое, сэр, — сказал я. — Я хочу взять их, наши интересы совпадают. Мне нужны повестки в большое жюри, доступ к банковским записям в Уилмингтоне, люди, которые полгода будут сидеть над накладными на несуществующие рейсы. Я этого один не сделаю, даже если очень захочу.

Томпсон побарабанил пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Слушай условия.

— Давайте.

— Первое. Группу ведет Филадельфия, старшим ставят их человека. Ты идешь как агент по вещественным доказательствам и как участник по эпизоду двадцать четвертого апреля. Тебе это не понравится, но так надо, иначе они не станут работать.

— Принимаю.

— Дальше. Никаких выездов на местность без согласования со мной лично. Ни одного. Хочешь посмотреть на склад на Делавэр-авеню, пишешь мне, я даю добро.

— Договорились, сэр.

— Третье. Доклад каждую неделю, в письменном виде, в понедельник до полудня. И телефонный звонок при любом, я подчеркиваю, при любом изменении обстановки.

— Конечно, сэр, как можно иначе.

— И последнее. — Томпсон поднял палец. — Митчелл, если ты еще раз соберешь сотрудников и повезешь их куда-нибудь в горячее место по собственному желанию, я тебя сниму. Не отстраню или отправлю на комиссию, а сниму с оперативной работы и посажу в отдел идентификации перебирать карточки.

— Понял, сэр.

— Опять ты мне врешь. — Томпсон вздохнул. — Ладно. Я подам служебную записку сегодня. Согласование займет недели три, раньше июня ничего не начнется.

Он придвинул к себе блокнот и начал писать.

— Сэр, — сказал я. — Есть еще кое-что.

— Разумеется, есть. У тебя всегда есть что-нибудь в запасе.

Я положил на стол бумажный пакет.

Томпсон посмотрел на него, потом на меня.

— Что это?

— Окурок, — сказал я. — Найден утром за оградой моего участка в Фэрфакс-каунти, в шести футах от границы, за кустом. Сигарета без фильтра, восточноевропейского производства, в свободной продаже в стране таких нет.

Томпсон медленно положил ручку.

— Продолжай.

— В ночь на двадцатое, около трех сорока, моя собака подняла лай и выбежала к юго-восточной границе моего участка, — сказал я. — Николь вышла следом с оружием. Через несколько минут в четверти мили оттуда на старом лесовозном отводе, завелась машина и ушла в сторону дороги. Утром она осмотрела место при свете. Трава вытоптана, там стоял человек. Она сняла гипсовый слепок со следов.

— И что там?

— Рисунок протектора совпадает со следами, которые я нашел в техническом проходе за камерой Кастелло в Марионе, — сказал я. — Крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, бортик по краю, отдельный блок на пятке. Размер одиннадцать с половиной. Тот же самый.

В кабинете стало очень тихо. Томпсон протянул руку, открыл ящик, достал сигару «Маканудо» и стал вертеть ее в пальцах, не снимая целлофана.

— Двадцать девятый день, — сказал он ни к кому не обращаясь.

Потом положил сигару обратно и закрыл ящик.

— Человек, бывший в Марионе, был у моего дома через восемь дней после лесопилки, — сказал я, потому что босс молчал. — Ничего не тронуто, следов у окон нет, попыток войти тоже.

Томпсон встал и подошел к окну. Постоял, глядя на Девятую улицу.

— Слепок и окурок сдай в лабораторию, — сказал он, не оборачиваясь. — Оформи как вещественные доказательства по эпизоду Мариона, не заводи отдельное дело, иначе оно уйдет в вашингтонское отделение и там его положат под сукно. Лично Чену, из рук в руки.

— Так и сделаю.

— И еще. — Он повернулся. — Я запрошу для тебя наблюдение за домом. Не охрану, ее не дадут, а периодический проезд патруля из окружной полиции по ночам. Это немного, но лучше, чем ничего.

— Спасибо, сэр.

— Не благодари, — сказал Томпсон. — Я это делаю не для тебя, а потому, что мне скоро идти к директору и просить о проведении расследования и мне будет удобнее, если основной агент по эпизоду доживет до начала.

Он вернулся к столу и протянул руку. Я встал и пожал ее.

— Иди работай, — сказал Томпсон. — И корми лучше своих собак. Они у тебя, судя по всему, единственные в этом деле, кто действует без согласования и при этом всегда правы.