Сапега кашлянул.

— Государь московский, этого человека не знаю. А названный им Плещеев, так мы его да, окольничим в Тушине сделали. Считай почти боярин из думы нашей. Трубецкой их всех хорошо знал. Только. Только разбежались все эти думные люди, когда Скопин к Тушино двинулся. Струхнули. А этот, этот как раз — то и не разбежался. Он с Лисовским на севере тогда был. Самозванец… — Он вздохнул. — Деметриус, тот что из Северской слободы. Сын Веревкин его туда послал. Во Псков. Ну видно они с Лисовским тут как-то территорию делили, а потом против Новгорода встали. Вместе.

Лицо воеводы Волота выражало полное обалдение. Человек не на словах ощутил, что сидит за столом государя. И тут Деметриус, Лжедмитрий, Матвей Веревкин. Он аж от слов этих икнул.

— Князь, Александр Жирово-Засекин, тоже окольничий, тоже наш. — Продолжал Сапега. — Его мы во Псков — то и слали. Думаю, мыслю, государь московский, с Плещеевым у них там все не очень добро. Они же за кормушку бороды друг другу повыдергивать могут.

— Вот как. — Хмыкнул я. — Давай подробнее.

Сапега подкрутил усы, задумался.

— А что подробнее? Это мысль моя. Если кратко. Плещеев очень уж властолюбивый. Да как и все мы. — Улыбнулся невесело. — Вряд ли он власть свою с кем делить будет. Раз во Псков пришел, то попытается под себя всех там подмять. Жирово-Засекин, сума переметная, но вроде бы наш, но перелетал не раз. Слыхал про Тушинские перелеты? Господарь московский?

— Слыхал. — Ответил ему.

Читал в прошлой жизни. Когда боярин или какой иной важный человек и у Шуйского и у Деметриуса пасся и, как мудрый телок, пытался у двух мамок сосать. И туда информацию сливал и туда. Отсюда и название, Тушинские перелеты. День там, день тут. И обе стороны заинтересованы в этом, потому что люди такие сливают сведения и туда и сюда. Вроде как двойной агент. И каждый из цариков считает, что вот именно ему — то он и верен. Вместо того, чтобы вздернуть такого побегушника, улыбается ему.

— Вот. — Протянул Ян Петр. — Жирово-Засекин из таких. Тоже властолюбив, но хитер, зараза. Плещеев — то молод, ему тридцать, а этот князь… Ему палец в рот не клади. Или как там у вас в Москве говорят.

— Как — то так. Что про остальных?

— Да что? Иван Леонтьевич Луговской дьяком был при Засекине. Но себе на уме. Толковый книжник. Я с ним особо дел — то не имел. — Сапега вновь коснулся усов. — Наше дело рыцарское, а его бумажки писать.

— Ясно. Хованский и Просовецкий?

— Второй, атаман казацкий. Что-то вроде Лисовского. — Сапега перекрестился. — Не такой… — Он кашлянул. — Не видел я за ним всего того, что мы о Лисовском знаем. Но злой, что есть то есть. А кто добрый из нас? Кроме тебя — то и нет никого. — Он склонил голову в знак уважения.

Ага. Прогиб засчитан, галочку поставил. Но идею я понял.

— А Хованский?

— Этого не знаю. Мыслю, из псковичей он или Шуйским ставлен, но раз с тушинцами, то на их сторону перешел. Смута. — Усы вновь были поправлены, подкручены. — Вы тут сами не разберетесь кто кому служит и перебегает. До того как ты людей собрал, все на волоске в царстве московском висело. Государь московский.

Еще один прогиб. Что-то лести уж больно много из его уст идет.

— Ты с шляхтой пленной поговорил?

— Да. — Кивнул он. — Человек пять можно образумить, остальные. — Рука его положила крест на грудь, а голова качнулась из стороны в сторону. — Не думаю я про них, как про союзников. Им война, как мать родна. Пойдут за Ходкевича.

Я повернулся к Акиму Дубову.

— Воевода. Тебе холопы же нужны? Город восстанавливать, посад. Разрушено же все.

Тот закивал, заворчал, прокашлялся.

— Да, государь мой. Да, конечно. Без людей — то как оно.

— Значит всех пленных тоже по описи тебе оставляю. Судить самых лютых душегубов, что подле Лисовского были, мы попробуем. — Уставился на Бедринского. — Ты вот мне, мил человек, все сейчас и расскажешь. А за это. — Улыбнулся. — Гостем мне будешь и во Псков вместе поедем.

— Я — то… Государь. — Он вскочил, поклонился.

Видно было, что наши разговоры без его участия прилично так напугали псковского помещика. Он всех сдал, надеялся на то что ему оставят жизнь и вознаградят, но сразу того не случилось, и в процессе нашего разговора все больше и больше опасался он, и это видно было невооруженным взглядом.

— Государь, благодарю за доверие, благодарю. Мне бы только домой вернуться. Я там тебе всем послужу. И мыслью своей и опытом, и словом, и златом. Я же не последний во Пскове человек.

О как заговорил.

— А вот скажи мне, Иван. — Уставился на него пристально. — Если скажем под Великие Луки войско придет в несколько тысяч от Смоленска. Русское, мое войско. Осадой там встанет, и гонец, это все видя, к Пскову уйдет, что будут там делать?

Он захлопал глазами.

— Думаю. Думаю государь. Думаю. — Он точно пытался собраться с мыслями. — Во Пскове войско собирается. Гетман Лисовский и Просовецкий, это хорошо, это сила великая. Но, чтобы Новгород бить, нужно больше людей. После всех боев отступили мы, собрались и готовились выступать вскорости. — Он задумался. — Мыслю, что войско решит двинуться к Лукам и вестового к Лисовскому пошлет. К нам — то есть. Или через нас.

— А Просовецкий?

Сенатор задумался еще глубже. Лицо его исказила болезненная гримаса. Так глубоко, так страдальчески он размышлял.

— Не ведаю. Тут сложно, государь мой. Очень сложно. Порхов очень важен. Порхов если взять, то к Волоту за пару дней выйти можно. Мы же это. Мы же слали вестовых в Псков, что Лисовский ушел с людьми на юг. Что тебя бить идет. — Глаза его вытаращились. Испугался, заблеял. — Так то… Так то…

— Ясно.

Выходило, что силы Плещеев и вся Рес-публиция соберут и двинут на Великие Луки. Кроме Просовецкого. А может он тоже захочет вместо осады, где поживиться — то особо нечем, разжиться трофеями. Ведь полевой бой против сил московского государя более перспективен, чем затяжная осада. А Порхов, он что? Разве сможет его гарнизон сделать хоть что-то псковской земле? Кто знает как себя атаман поведет. Но ничего, сил у него не так уж много. Что-то придумаем.

Остался последний вопрос. Не такой уж важный, но интересный.

— Иван, а что говорят про Деметриуса и, может слышал чего про Ксению Годунову?

— Государь. Слухи ходят, но мы — то тут давно сидим. Вестовой прилетел, улетел…

В этот момент, нарушив его речь, в шатер ворвался один из людей Якова.

— Государь. — Поклонился он, дышал тяжело. — Поймали гонца, от Порхова шел.

О, как удачно. Но в целом ожидаемо, должно же быть какое-то сообщение между городами.

— Веди. — Проговорил спокойно. Увидел на лицах собравшихся заинтересованность.

Пара минут, и пред нами предстал загнанный, испуганный паренек с подбитым глазом. Когда его вводили, я обратил внимание на хромоту, и руку он держал второй, повреждена или даже сломана. Вообще вида он был совершенно забитого.

— Чьих будешь? — Спросил буравя его взглядом.

— Я… Я…– Он замер, осмотрелся, захлопал глазами. С яркого дневного света в шатре ему было неуютно и слишком темно. Глаза пока не привыкли. — Вестовой Рес-публиции. Я к воеводе Фролу Лусскоу, коего здесь Лисовский оставил за себя.

При этих его словах Иван перекрестился, давая понять, что этого человека нет в живых.

— Вы! Вы! Не того схватили, собратья! Я свой! Я не новгородец! И не москаль!

Парень явно не понимал, кто тут теперь за главного. Письма у меня.

— Он пленных не видел, что ли? — Усмехнулся я.

— Так мы ему мешок на голову и привели. Государь. — Проговорил один из сопровождавших.

— Г… Г… — Заикаясь проговорил, явно не понимая что тут происходит, паренек. Прищурился. — Иван! Иван Бедринский! Я же свой. Сенатор. Я же тебя знаю! И ты меня!

— Господь с тобой, мил человек. — Процедил пленник, сидящий за столом. Ему явно было сейчас до самого себя и до своих проблем. Он пока что вполне успешно кое как вытаскивал себя и свою жизнь из той беды, в которую влип. Второй груз ему совершенно был не нужен.

— Знаешь его? — Усмехнулся я.

— Так я же его племянник троюродный. Родственники мы, воевода! — Парень не унимался. Лицо его было бледным. Видно, что организм молодой держался с трудом. На надрыве. Нога повреждена, рука скорее сломана. Сотрясение скорее всего. Чем больше я смотрел на него, тем больше понимал, что лучше бы его в лазарет. Но надо допросить, он же враг. Слуга Рес-публиции.

— Кто тебя послал?

— Иду из Пскова. Сам князь Александр Жирово-Засекин письма мне передал. Вести несу.

— И что за вести?

— Тучи темные над Рес-публицией нависли! — Выкрикнул он. — Московское войско под Великими Луками стало. Во главе самозванец, колдун, упырь сущий, татарвой купленный и на их деньги войско собравший, некий Игорь Васильевич Данилов.

Мои люди сильно напряглись, Сапега хрюкнул, мотнул головой. Глаза пленного Ивана полезли на лоб, он замычал что-то типа.

— Я не… Не знаю ничего.

Чтобы не довести здесь и сейчас до смертоубийства, я вскинул руку, останавливая своих людей от быстрого применения ими силового метода наказания за недобрые слова. Дал понять, что потом.

— Недобрая для Рес-публиции весть. — С трудом сдерживая смех, ответил вестовому. Тот все еще не понимал что происходит. — Еще новости есть?

— Да! Поручено мне достичь Лисовского и передать ему пакет. Что там не ведаю, но князь намекнул, что план по разгрому злодея московита.

— Еще?

— Еще добрая весть! В этом мраке, что навис над нами всеми. Истинный Император Руси, что у нас убежище попросил, что изгнан из дома своего и чудом спасся, женится. Свадьба завтра. Всем войскам радость великая. Праздновать и славить. Ведь знаем мы все. Что по весне войско соберем и двинем упыря Игоря из Москвы гнать.

— Свадьба. — Я все еще жестами давал понять своим людям, готовым уже изрядно порвать на части этого юного дурака, болтуна, вестового, что рано. Да и глупый он. Жалко мне его было отчего-то. Молодой совсем, безусый юнец. Мозги ему выкрутили в край. Жить да жить бы. А тут такое. Вздохнул, проговорил еще раз. — Кто с кем? Что за свадьба, поясни.

— Так говорю, воевода. — Он шмыгнул носом. Видно, больно ему становилось все сильнее и сильнее. — Император Московский и царица Ксения Годунова браком сочтутся.

— Дела. — Усмехнулся я. Весть была по — настоящему радостной, потому что нашел я Годунову. Не легка ее доля была, ой не легка. Но появилась надежда, что когда со Псковом моя операция выгорит, ее мучения закончатся. Или… Или они их двоих, как символ противостояния мне, возьмут в поход? Произнес после краткой паузы. — Так она монахиня же? Разве нет?

— То наветы все подлые. Она дева невинная. — Вскинул парень голову.

Ох, твоими бы устами. Девушке по жизни досталось так, что не позавидуешь. Увидеть как твоих родственников всех до единого убивают, брата, родителей, никому не пожелаешь. А что потом с ней люди Лжедмитрия первого делали? Одному богу известно через что она прошла. Тут Шуйский конечно молодец. То, что он ее в монастырь отправил, решение верное. Но как оказалось, не защитил ее монастырь, не спас. Да и я не уберег. Не мог разорваться. Либо Москва сгорела бы, либо одна жизнь спасена была. Выбор, как будто, был очевиден. В момент его я даже не думал о том, что надо ею заниматься. А вышло вон как.

— Слава Рес-публиции и Императору! — Выкрикнул надрывно парень. — Собратья. Поесть бы мне чего и… — Хлюпнул носом. — Коня — то… Коня моего.

Стоял, вот вот разревется.

— Чего с ним делать — то, государь? — Удивленно и как-то ошалело произнес одни из тех, кто привел его сюда.

По-хорошему портки снять и хворостиной отхлестать, может поумнеет. Но у него и так рука сломана, нога повреждена. Какой он к чертям вояка. Дурак, обманутый дурак с промытыми мозгами.

Я поднялся, двинулся к нему. Смотрел и видел в нем другого парня. Который ради меня, ради нас всех, жизнью своей пожертвовал. Некрас Булгаков из рязанцев, что к Шуйскому в войско пошел и замучили его там. Такой же молодой. Только этот на другой стороне был. И…

А как я мог отдать приказ убить его? Чем я лучше Шуйского тогда? Если таких дураков, юнцов казнить велю.

Подошел я к нему, взглянул в глаза.

— Знаешь кто перед тобой, парень? — Проговорил спокойно. Смотрел, оружие у него отобрали, опасности никакой он не представлял. Стоял, мялся, боялся. Больно ему было, но держался он.

— В… воевода. — Простонал он. Парень все более отчетливо понимал, что здесь что-то не так. И вообще не те люди здесь, не к своим он попал. Хотя лисовчики вполне могли с ним сделать примерно то же самое, что сейчас случилось.

— Нет. Парень. Я Игорь Васильевич Данилов. Тот самый упырь. — Хмыкнул, смотря ему прямо в глаза.

Он замер, глаза расширились. Лицо исказила дикая, безумная, полная боли гримаса.

— К… Как. Как возможно? Не… Нет… — Парень было дернулся. Но его тут же схватили. — Нет! Нет! Не надо! Прошу! — Заорал он, что есть силы. — Это. Это шутка! Собратья! Не надо!

В глазах я видел панику, бессилие, и сердце мое полнилось жалостью.

Вздохнул.

— Чего с ним случилось? Чего такой помятый?

— Так с лошади свалился. Точнее. Лошадь не удержал, она понесла, мы ее подстрелили, ну и. Вот, государь.

— Ясно. Упырь значит. Колдун. — С усмешкой произнес, смотря на паренька, который обмяк на руках моих служилых людей, хлюпал носом и слезы лились из его глаз градом. Слезы бессилия, страха, непонимания. Весь мир сейчас разваливался. Все мысли о великих свершениях и юношеский максимализм налетели на несгибаемую реальность, словно суденышко на рифы.

— Нет… Господь сущий, иже если на небесах… — Слышал я молитву, которую он пытался выдавить из себя.

— Да, парень, помолиться дело хорошее. — Проговорил я. — Как же вышло так, что мы, люди одной крови, одной веры, одного царства, друг друга убиваем. Кто за нашими плечами этот пожар раздул? Какая тварь вселила в сердца наши ненависть друг к другу. Кто обманул нас?

Собравшиеся смотрели на меня с пониманием. И по глазам почти всех. Сапега и Иван пожалуй были исключением, я видел, что понимают они о чем я говорю.

— Как же так вышло, что вот такие юнцы встают против таких же? Рязанец на псковича? Смолянин на нижегородца? Кто с Поля пришел, на туляка? И все против всех. — Мотнул головой. — Больно. Больно собратья. — Вскинул голову. Добавил. — Но верю. Скоро кончится все это. Парня к лекарю. А потом здесь оставить, в Волоте. Пусть видит, чего его Рес-публиция тут делала. А еще лучше, как вылечится, храм строить в Холм. Ему там местные про Лисовского все наглядно покажут и расскажут. Про то, за какого упыря он сам стоял.

Все замерли, слушали и понимал я, что фраза моя и действия запали им в души. Простым людям.

— Христолюбив ты, Игорь Васильевич. — Раздалось из-за спины. То Яков поднялся и не срываясь на кашель, что удивило меня, произнес дальше. — Христолюбив наш господарь и милостив. Для него каждый русский человек ценен. И даже этот. Этот вот, что разум потерял, которого обманули и на нас натравили, речи научили говорить злые. И то ценен.

Повисла тишина.

— Работаем, собратья. — Вскинул я руку. — Совет окончен. За дело.

— Слава государю! — Выкрикнул один из людей сотни Якова. Остальные вторили тем же.

Дальше был запоздалый по времени обед. Мой Ванька расстарался, из найденного в лагере, приготовлено было очень вкусно, каша, овощи, мясо даже нашлось. Мои бойцы тем временем занимались разбором имущества. С Волотом наладился контакт, люди поняли что осада снята, выбирались из крепости, осматривали свои дома. Уверен, кто-то из них плакал, кто-то сжимал в злобе кулаки. Но, Смута, война, дело такое.

Воевода их после застолья уехал, оставив людей грамотных. Сказал, что под вечер вернется. Ему нужно было в городе быть, дел — то много поделать. Служилые его люди это одно, с ними попроще, а вот те, кто из посада, иное. С одной стороны, они после сидения уже не в его юрисдикции. Это я так из его слов понял, он конечно таких слов не знал. А с другой, бросить их на произвол судьбы он не мог. Нужно было понять и посчитать ущерб. Прикинуть кому где жить, и конечно разобрать кучу прошений и ответить на не меньшую гору вопросов.

Ну а я занялся своими делами.

Давыдов проделал уже многое из того, что нужно было, но один он явно не справлялся. Без Григория вообще все дела учета творить нам было не легко. Он был каким-то невероятным человеком, и как ему хватало часов в сутках, это отдельный вопрос.

Ну и мы до вечера работали. Дозоры расставлены. Дальние ушли далеко и должны были в течении завтрашнего дня возвращаться к нам и докладывать, что там дальше на запад. В Новгород так же был отправлен гонец. Пока время до ночи есть, ушел он. Не стал я ждать утра, лишние полдня, время.

Ну а дальше наступила ночь. Солнце закатилось за горизонт и лагерь, в котором мы остались, засыпал. Пленных к этому моменту по большей части отправили в Волот, там их допрашивали, расспрашивали уже после нас. Кого-то приговорили к казни. Но, это я уже считал делом не своим. Пусть те, кто творил ужасы, кто подражал Лисовскому, ответят по всей справедливости.

Ночь прошла спокойно. А под утро меня разбудили. Примчался гонец из Старой Руссы.