Посвящается Ортанс Шапуто, ведь, словно радуга, она озаряет мир всеми красками.
Они кажутся нам решительно чуждыми – и странным образом близкими, почти современниками. «Они» – это нацистские преступники, за жизнью и деяниями которых наблюдает историк, специалист по определенному периоду. Читает написанное ими, реконструирует их душевный мир и биографию.
Решительно чужды нам их идеи и жизненный опыт. Мы не солдафоны, не «псы войны», как Дирлевангер[1] или Крюгер[2] – «старые бойцы»[3] в военном смысле этих слов, ставшие настоящими профессионалами в деле истребления и террора. Мы не приверженцы насилия и тотального контроля, не «профессора убийства», как Гейдрих[4] или Гиммлер. Их жестокость, фанатизм – и одновременно заурядность – делают их столь же далекими от нас, как и черно-белая пленка дошедших до нас изображений или покрой их формы.
То же можно сказать и о Герберте Бакке[5]. Бакке – человек из другого времени и другой реальности, чья необычная биография и жизнь, которой мы не знаем и даже не можем себе представить, делают его образ далеким и размытым. Он родился в 1896 году в Российской империи, потому что у его отца, предпринимателя, там был бизнес. Ходил в Тифлисскую гимназию – в столице Грузии, где жил и молодой Сталин. С 1914 по 1918 год находился в лагере из-за своего немецкого происхождения, затем оказался в Германии, где получил высшее образование по специальности, связанной с сельским хозяйством. Самопровозглашенный специалист по России, которую, по его мнению, он хорошо знал, Бакке стал убежденным расистом, не сомневающимся в биологическом и культурном превосходстве немцев, чье призвание в его глазах состояло в господстве над обширными плодородными территориями Восточной Европы. Член нацистской партии, управляющий сельскохозяйственным предприятием, он построил политическую карьеру. Еще будучи руководителем среднего звена, депутатом ландтага Пруссии, он уделял внимание теоретическим изысканиям. В брошюре, опубликованной им в 1931 году под названием «Немецкий крестьянин, проснись!», он призывает к колонизации востока Европы, проповедуя презрение к ее народам, считая их в лучшем случае «вспомогательной силой», обеспечивающей процветание Германии.
За круглыми очками и тонкими чертами лица Бакке скрывался жестокий радикал. Это понравилось Гиммлеру – рейхсфюреру СС – и его специалисту – рейхсминистру продовольствия Рихарду Дарре, с которым Бакке вначале взаимодействовал как статс-секретарь министерства продовольствия и сельского хозяйства, а затем, в 1942 году, сменил его на посту министра. Между тем с 1936 года Бакке был экспертом по аграрным вопросам Управления четырехлетнего плана, возглавляемого Германом Герингом, которому он в 1941-м предложил политику систематичного лишения продовольствия восточных территорий, подлежащих завоеванию и колонизации. Создатель «Плана голода», предполагавшего снабжение рейха продовольствием за счет отъема пищевых ресурсов у советских народов, Герберт Бакке хладнокровно допускал (и даже полагал желательной) гибель в среднесрочной перспективе 30 миллионов человек. Нацист до мозга костей, в нюрнбергской тюрьме он все еще верил словам ободрения и одобрения, которые ранее адресовал ему Гитлер. Рейхсминистр, эсэсовский генерал, руководитель плана по снабжению Германии продовольствием за счет ресурсов востока, Бакке сделал в Третьем рейхе блестящую карьеру и не мог смириться с его падением. Он покончил с собой в тюремной камере в 1947 году, ровно через сорок лет после того, как свел счеты с жизнью его отец.
Подобный жизненный путь, подобные идеи, подобный склад личности чужды нам абсолютно. Даже историк, которому хорошо знакомы эти люди и написанные ими тексты, пытаясь понять, как человеческие существа могут дойти до того, чтобы высказывать подобные мысли и совершать такие поступки, оторвавшись от архивных документов, сняв очки и немного дистанцировавшись от предмета своих исследований, с трудом подавляет приступ тошноты и ужаса, которые вызывают у него слова и портреты этого маленького сухопарого человека – непоколебимого сторонника своей идеологии, специалиста, внимательного к деталям.
Изучение жизни и мира этих людей приводит нас на чуждые, далекие земли, страдающие под гнетом грубой силы, и в эпоху, которой, как часто думают, был положен конец в 1945 году.
Но кое-что в их писаниях предстает вполне современным. Иногда при чтении встречаешь слово или фразу, которые воскрешают прошлое в настоящем. У меня возникало такое чувство несколько лет назад, когда я читал и комментировал один из самых жестоких в своей пронзительной краткости текстов Бакке. Подготавливая завоевание и колонизацию востока, как раз перед нападением на СССР, статс-секретарь Министерства продовольствия и сельского хозяйства рейха составил памятку из двенадцати пунктов на трех страницах – свод инструкций для немецких чиновников из Управления по четырехлетнему плану и из его министерства, отправляющихся служить на Восток[6]. Как мы уже говорили выше, в этом тексте Бакке есть экзотичные для нас черты: его расистское отношение к русским – «диалектикам», лгунам, фанатикам, отсталым; его восхищение немецким «человеком-господином» (Herrenmensch) в сопоставлении с советским «низшим человеком» (Untermensch), его колониальная грубость, наводящая на мысли о насилии и концлагере. Но есть в этой записке и кое-что хорошо нам знакомое, что мы, кажется, слышали или читали где-то еще, в других контекстах. Герберт Бакке требует от своих подчиненных «эффективности»: «Самое важное – это действовать», «принимать решения быстро», «без бюрократических проволочек» (keine Aktenwirtschaft). «Не говорите, действуйте» без «жалоб и сетований вышестоящим (nach oben)». Вышестоящие ставят «цель» (Endziel), которой исполнители должны достичь достаточно быстро, не теряя времени, не запрашивая дополнительных ресурсов, не жалуясь и не отступая перед трудностями. Важно, чтобы цель была достигнута, но не слишком важно – как. Бакке рекомендует проявлять «максимальную гибкость в выборе средств». Эти «средства каждый выбирает по своему усмотрению». В военном деле такой подход к работе с XIX века имеет название Auftragstaktik, то есть «тактика поручения миссии», «тактика постановки целей». Офицеру ставят задачу, а он должен выполнить ее так, как хочет и может, лишь бы цель была достигнута.
«Гибкость» (можно сказать и «адаптивность», и «инициативность», и своего рода «эджайл-администрирование»), «эффективность», «цель», «миссия» – и вот мы уже на знакомой почве. Мастодонт Бакке – древнее, далекое от нас чудовище в форме СС – встраивается в наше время и в нашу реальность, употребляя свойственные им слова, оперируя их категориями, мысля и живя их понятиями. Он видит себя «эффективным человеком» (Leistungsmensch) и ведет себя соответственно, сожалея, что его «опекун» и руководитель Дарре, слишком мягкотелый на его взгляд, оказался «неудачником» (Versager), что вполне можно было бы перевести и как «лузер»[7].
Бакке убежден, что жизнь – борьба, где имеют значение только добрая воля и эффективность. Это «игра с нулевой суммой», где «проигравшие» платят большую цену за свои несовершенства и неудачи. Как и все его товарищи по партии, Бакке был социал-дарвинистом, и мир представлялся ему ареной для боев. Так как количество ресурсов ограниченно, отдельные индивиды и (с его точки зрения, при взгляде сквозь призму расизма) биологические виды бьются насмерть за доступ к ним и возможность ими распоряжаться. Агроном Бакке, чья фамилия ассоциируется с приготовлением пищи (backen по-немецки – «выпекать», «готовить»), говоря о завоевании пространств и снабжении продовольствием, проявляет беспокойство, вполне понятное у немца, чья страна столкнулась с голодом во время Великой войны, но такое далекое от нас, привыкших в изобилии находить все, что нужно, на полках продуктовых магазинов, если только изменения климата не вернут этот вопрос в актуальную повестку. Его беспокойство, его идеи типичны для эпохи нацизма, но изложены языком, который применим и в нашем мире с его характерным социальным и экономическим укладом.
Занимая руководящий пост, Герберт Бакке интересуется вопросами организации труда и управления людьми (Menschenführung) в своей области, то есть тем, что мы назвали бы менеджментом. И далеко не он один. Некоторые нацисты, как мы увидим далее, превратят это в дело своей жизни и построят на этом карьеру уже после войны. В этом нет ничего удивительного. Германия обладала сложной развитой экономикой, где инженеры – консультанты по организации производства (как и во Франции, США, Великобритании и других странах Европы) задавались вопросами оптимизации кадровых ресурсов. История менеджмента начинается задолго до становления нацизма. Но в те двенадцать лет, что просуществовал Третий рейх, эта история получает продолжение и обогащается теоретическими наработками. Это важно для целей администрирования, но это также и закладывает основы теории и практики менеджмента на послевоенный период.
Пришедшее после 1945 года осознание того, что массовые убийства были целой индустрией, вызвало к жизни тяжелые, горькие размышления о капиталистическом строе и нашей современности. Социолог и мыслитель Зигмунт Бауман в своей широко известной книге «Современность и холокост» заставляет читателя задуматься над тем, что безусловный ужас нацистских преступлений – это, возможно, скорее примета современной, нежели архаической эпохи: определенные черты экономического и социального уклада и впечатляющая логистика сделали возможной (если не подготовили непосредственно) серию таких преступлений, которые невольно ассоциировались бы скорее с самой отсталой из варварских культур, чем с цивилизованностью и продуманностью сверхсовременного предприятия. Идеи Баумана или, если взять работы философов, например Джорджо Агамбена, который стремился встроить концлагерь в парадигму социального контроля, иерархизации и овеществления людей, характерную, по его мнению, для наших дней, несомненно, позволили историкам чувствовать себя более свободно в выражении своего интереса к проявлениям нацизма в современности, к путям, которыми этот феномен вписывается в нашу реальность и ее тенденции, оказываясь ее значимым признаком, симптомом. Преступления против человечности стали трактоваться некоторыми авторами, например Гёцем Али[8], как форма реализации политических и экономических проектов, внедрявшихся технократами и – слово, все чаще встречающееся у историков, специализирующихся на этом периоде, – менеджерами, переселявшими огромные группы людей, морившими голодом обширные территории и эксплуатировавшими жизненные силы до полного истощения с поистине выдающимися отстраненностью и хладнокровием («благопристойностью», по выражению Гиммлера). Некоторые изученные нами исследования посвящены именно им: есть работы об Освальде Поле, начальнике Главного административно-хозяйственного управления СС[9], о Гансе Каммлере[10] – главе группы «Строительство» того же управления и с 1943 года ответственного за безопасность стратегических вооружений, производившихся империей концлагерей (в этом качестве он основал завод «Фау-2» при лагере Дора-Миттельбау), а также об Альберте Шпеере, о котором за последнее время вышло несколько биографических книг[11]. Шпеер теперь более интересен не как архитектор или попустительствующий наблюдатель, а как масштабный организатор военной экономики (с 1942 года), специалист, приверженный идеям модернизации, сведущий управленец – в общем, верховный менеджер промышленности рейха.
С учетом этих работ стало возможно расценивать менеджмент и «управление» «человеческими ресурсами» как виды деятельности, содержащие в себе нечто преступное, как это настойчиво и не без таланта подчеркивалось авторами фильма «Человеческий фактор». Это низведение человека до статуса предмета, «материала», «ресурса» или «производственного показателя», его эксплуатация и даже уничтожение, его подчинение логике, в которой концентрационный лагерь – место уничтожения трудом (с 1939 года) и производства материальных благ – является элементом парадигмы.
Эту тему следовало бы развить и обсудить гораздо подробнее, но это сейчас не входит в наши задачи. Наша книга также не задумывалась и как обвинительная речь против менеджеров, менеджмента, руководителей кадровых служб и аудиторов консалтинговых компаний. Среди них есть ужасные люди, но много и тех, кто посвятил жизнь своему делу из гуманистических соображений и делает все возможное, чтобы облегчить страдания сотрудников, которыми управляет или которых консультирует. Некоторые среди них даже стали выдающимися специалистами в сфере социологии труда[12].
Проще говоря, речь идет о том, чтобы в эпоху, когда management занимает в людских умах не меньшее место, чем раньше занимал вопрос спасения души, когда «дирекции по персоналу» превратились в ДУЧР (департаменты «управления» человеческими «ресурсами»[13]), суметь одновременно взглянуть на ситуацию более отстраненно и более глобально: для чего, в каких обстоятельствах, для удовлетворения каких нужд нацисты рассуждали об организации труда, о распределении задач, о формировании структуры государственных учреждений и частных экономических предприятий? Какую идею менеджмента они культивировали? Какими представали в их рассуждениях труд, индивид, государственные организации и само государство?
Эти вопросы интересны уже сами по себе, так как добавляют новые грани тезису о современности нацизма, о его встраивании в наше время и в реальность наших дней. Они становятся еще интереснее, если принять во внимание тот факт, что нацистская концепция менеджмента получила продолжение и продолжателей после 1945 года, как раз во время «немецкого экономического чуда», и что теоретиками (и успешными практиками), осуществившими столь же впечатляющую, сколь и прибыльную перестройку экономики, стали бывшие руководящие чины СС.
Наш подход не является ни эссенциалистским, ни генеалогическим: мы не пытаемся сказать, что истоки менеджмента следует искать в нацизме (это неверно, он на несколько десятилетий старше) или что менеджмент преступен по своей сути.
Мы просто предлагаем проанализировать случаи, имевшие место в жизни, опираясь на два тезиса, интересных для нашего представления о мире, где мы живем и трудимся: в Третьем рейхе молодые юристы, университетские ученые и руководители высшего звена уделяли много внимания вопросам менеджмента, потому что к нацистским предприятиям предъявлялись гигантские требования, связанные с мобилизацией ресурсов и организацией труда. Парадоксально, но они разработали неавторитарную концепцию управления персоналом, в рамках которой рабочие и служащие вели предлагаемый им образ жизни добровольно и оценивали свою деятельность положительно; они существовали в атмосфере определенной свободы и независимости, на первый взгляд несовместимых с дефицитом толерантности, характерным для Третьего рейха. Это была идея труда «с радостью» (durch Freude), распространившаяся после 1945 года и хорошо знакомая нам сегодня, в эпоху, когда «принятие на себя обязательств», «мотивация» и «вовлеченность», по-видимому, вытекают из «удовольствия» трудиться и из «заботы о благополучии» организации.
На исполнителя, уверенного в том, что он располагает свободой в выборе средств, но лишенного возможности участвовать в разработке и постановке задач, ложилась тем бо́льшая ответственность (а значит, в некотором роде и вина) в случае провала миссии.
Но не будем забегать вперед. Рассмотрим шаг за шагом, как юристы и управленцы набирались опыта. Первый вопрос, который очень остро стоял перед ними, – это как управлять рейхом в условиях постоянной экспансии, задействуя мало (и даже «все меньше») средств и людей.