В 1954 году, когда Рейнхард Хён, работая на «интеллектуальный центр» руководителей немецкого бизнеса – Общество политической экономии (Volkswirtschaftliche Gesellschaft), подготовил создание своей бизнес-школы в Бад-Гарцбурге, Морис Папон, бывший в период оккупации генеральным секретарем префектуры Жиронды, а затем – префектом Корсики и Константины, опубликовал эссе о менеджменте под названием «Эра руководителей»[163]. В описательной и маловыразительной манере автор, занимавший на тот момент пост генерального секретаря Парижской префектуры, со скучной серьезностью делится с нами своим опытом управленца, который должен пойти на пользу как государственным структурам, так и частному бизнесу. Возможно, он уже тогда планировал выгодный для себя переход из сферы государственного управления в бизнес, который произойдет позже, в 1967-м. Встретив полное одобрение руководства на посту главы префектуры полиции Парижа – в частности, в связи с успешным подавлением протестов против алжирских «событий» 17 октября 1961 года, – Морис Папон стал президентом Sud Aviation (будущей Aérospatiale), затем начал политическую карьеру в качестве депутата, а позже – министра бюджета в правительстве премьера Раймона Барра (с 1978 по 1981 год, в конце семилетнего президентского срока Валери Жискар д’Эстена).

Менеджмент – то, что ранее во французском языке именовалось «организацией», – это система представлений об оптимальной структуризации труда, распределении задач, определении компетенций и сфер ответственности. Условия для интенсивного развития менеджмента в таком значении этого термина сложились и при либеральном капитализме (например, во Франции Файоля или в США Тейлора с конца XIX века), и в послереволюционной России (СССР), и в нацистской Германии. Можно сказать, что менеджмент так же, как и наука (впрочем, было ли это когда-либо полностью верно для науки?), – это всего лишь инструмент, которым можно воспользоваться как во благо, так и во зло: чтобы поддерживать бесперебойную работу хосписа для больных детей или завода, производящего танки. Вероятно, так и есть, но это немного упрощенный взгляд на вещи.

Менеджмент, превратившийся в отдельный комплекс дисциплин со своей теорией и практикой, преподаваемый в специализированных учебных заведениях (во Франции это «школы коммерции», «бизнес-школы» – или «школы менеджмента»), породивший особое направление консалтинга и новый круг профессиональных компетенций, при этом является также и свидетельством (или «симптомом») особой организации общества. «Эра руководителей», «век начальников»[164], «эпоха рабочих процессов» (англоязычный термин «процесс» обычно предпочитается традиционному «процедура») – это одновременно и время крупных производственных структур, «управления» массами, характерного для индустриальной эпохи, разделения труда (в том числе со второй половины XIX века – на специфические задачи с появлением специфических должностей).

И оказалось, что то, что имело значение в небольшом магазине, в мастерской, да даже и на мануфактуре, – интуиция, межличностные отношения, те или иные формы импровизации – больше ничего не значило на крупных производственных предприятиях с большими коллективами сотрудников. Эра массового производства, несомненно, стала «эрой начальников», но также и инженеров-консультантов[165], а затем – консультантов по вопросам организации труда, управления, менеджмента. В мире больших разочарований, материи, подлежащей преобразованию, и природы, над которой предполагается господствовать, горизонт существенного сужается до вопросов производства и прибыли или, еще точнее, до оптимизации первого и повышения второй. И это так абсолютно везде: от завода Renault в Бийанкуре или Citroën на набережной Жавель до гигантской «кузницы» автомобилей Ford T в Детройте.

Эта последняя дает интересный материал для наблюдения и размышлений о менеджменте и нашей современности. В этой стране, охваченной стремлением воплощать идеологию в действии, сложилась парадоксальная реальность «реакционной современности»[166], в которой на службу отчасти архаичному проекту (с «возвратом к истокам», с «зоологическим» обоснованием войны) были поставлены все современные ресурсы: научные, технические и организационные. Парадоксально выглядит в наших глазах и стремление добиться одобрения и даже поддержки масс в стране, которую после 1933 года мы склонны считать бескрайней тюрьмой под открытым небом, огромным концентрационным лагерем – впрочем, это было так лишь для части населения, а не для его огромного большинства (лишь бы только оно принадлежало к «нужной расе» и вело себя спокойно и миролюбиво в политическом плане). Не следует считать нацистскую Германию простым альянсом микрофона (пропаганды) и полицейской дубинки (репрессий), укрывшимся за колючей проволокой и под сенью наблюдательных вышек; это была сложная структура, в которой власть стремилась купить «одобрение путем умиротворения» и практически постоянно вела торг – по крайней мере молчаливый – со своим народом, вплоть до начала разгула насилия, бившего по неопределившимся, колеблющимся или несогласным с осени 1944 года, в апогее войны и катастрофы.

Эта политическая реальность, основанная скорее на партисипативных, чем на репрессивных принципах, была подчинена идеологическому замыслу: планировалось создать в противовес обществу классовой борьбы сообщество «товарищей по народу (по расе)», то есть Volksgenossen, и Германию, единую в борьбе за жизнь, освобожденную от губительных и одновременно ложных идей либерального индивидуализма или марксизма.

Имела она также и экономическое обоснование: чтобы утвердиться среди других наций, занять достойное место на той арене зоологической борьбы, какой является история, чтобы выжить в конкуренции с другими народами и расами, а также справиться с последствиями промедления в действиях, Германии нужно было производить много и господствовать на больших площадях. Производить много – то есть строить военную мощь и создавать оружие, которое позволит ей возобновить войну с того места, где она в ущерб себе остановилась в 1918–1919 годах. Господствовать на больших площадях – то есть завоевывать «жизненное пространство», а значит, буквально выражаясь, «биотоп» для своего населения, который станет также и безопасной территорией для ее промышленности, тыловой базой, откуда будут поставляться сырье (лес из Польши, русские металлы…) и энергия (нефть с Кавказа, сельскохозяйственная продукция Украины), поскольку рейх, как жаловался Гитлер, был не слишком хорошо обеспечен природными ресурсами и являл собой территорию довольно бедную для воплощения законных амбиций и превосходства германской расы.

Немецкому производству требовались также рабочие и служащие, убежденные в важности своего дела и относящиеся к труду с энтузиазмом. Нацистская концепция Menschenführung (управления людьми) должна была заменить собой Verwaltung (администрирование), негибкий и авторитарный принцип прежних времен; «рабочая сила», «человеческий капитал» или «человеческий материал» (Menschenmaterial) может быть в полной мере эффективным и рентабельным, только если он свободен, счастлив, независим и может активно проявлять инициативу – или по крайней мере у него есть иллюзии на этот счет.

На пересечении идеологии, политики и экономики нацистский Menschenführung, эта «менеджерская мысль», стал одним из ярчайших проявлений той особенности Третьего рейха, на которую уже около тридцати лет указывают историки как в истории культуры[167], так и в истории социума[168]: этот режим был, по сути, партисипативным, поскольку в его цели входило достижение консенсуса.

Поэтому режим, представляющийся самым деспотичным из возможных (и, повторимся, бывший таковым для сотен тысяч немцев, которые стали его жертвами по «политическим» или «расовым» причинам), поощрял и финансировал работы и теоретические изыскания, касавшиеся неавторитарной организации труда. Эта модель, по мнению Рейнхарда Хёна, который никогда от нее не отказывался, была в высшей степени немецкой, а значит, прусской: после сокрушительного поражения 1806 года реформаторы прусской армии разработали «тактику поручения миссии» (Auftragstaktik), чтобы унтер-офицеры и солдаты немного вкусили этого пьянящего чувства независимости, которое было у граждан-солдат французской армии – революционной и имперской. Приказы должны были носить расплывчатый и общий характер и ограничиваться постановкой задач (например, взять такую-то высоту до наступления темноты): получивший такой приказ свободен в выборе путей, средств и методов, подходящих для его успешного исполнения. Это обретение доли независимости влекло за собой и повышение ответственности: успешное выполнение миссии было ожидаемо, а провал говорил о личной несостоятельности того, кто ее выполнить не смог. Таким образом, эта независимость оказывалась чисто внешней: подчиненный был свободен в выборе средств, но, разумеется, не в определении цели, не в постановке задач.

С точки зрения юриста и генерала СС Рейнхарда Хёна, увлеченного вопросами управления и военной истории, реформа с Auftragstaktik предоставляла высшую степень проявления свободы действий. После 1945 года и особенно после открытия его Академии управления в Бад-Гарцбурге в 1956-м он перенес эту военную и административную модель также и в частный бизнес и переквалифицировался в теоретика менеджмента для сферы услуг и промышленности. В десятках публикаций и на тысячах семинаров он преобразовал Auftragstaktik в модель «менеджмента путем делегирования» – казалось бы, антиавторитарную, а следовательно, признанную демократичной и подходящей для федеративной республики. Пока бундесвер усваивал принцип innere Führung (автономии в принятии решений для солдата), в том числе и основываясь на рекомендациях Хёна, «немецкое экономическое чудо» питалось «делегированием полномочий», для чего Хёном и его командой было обучено более 200 000 менеджеров в период с 1956 по 1972 год и около 500 000 позже, вплоть до смерти Хёна в 2000 году.

Его методика управления, иерархичная, но не авторитарная, давала «сотрудникам» возможность пользоваться управляемой свободой, где человек свободен достигать успеха, наилучшим образом выполняя то, о чем не он сам принял решение. В полной согласованности с тем, за что он ратовал до 1945 года, Хён создал организацию на партисипативных принципах. До 1945-го рабочий и служащий были «товарищами» (Betriebsgenosse) руководителя (Führer), не будучи ему больше классовыми врагами. После 1949-го в ФРГ наступает время широкого распространения партисипации, время участия в управлении, поощряемого Конрадом Аденауэром и Людвигом Эрхардом во избежание классового противостояния и малейшего риска искушения коммунизмом. В этих обстоятельствах гарцбургская доктрина становится официальным катехизисом в бизнесе, в вооруженных силах, а затем и в государственном управлении, своего рода религией, общей для заводов и для государственных структур, благодаря независимости и свободе, которую она, казалось, обеспечивает, дополняя новые истины либеральной демократии и либеральной экономики.

Рейнхард Хён – бывший высокопоставленный чиновник СД СС, окончивший войну в звании генерала. Это было известно всем в вооруженных силах и в частном бизнесе, кто посылал своих менеджеров учиться в Бад-Гарцбург, где преподавали и двое других бывших высокопоставленных чиновников СС – Юстус Бейер и Франц-Альфред Зикс, переквалифицировавшийся в профессора маркетинга, а также врач-нацист, фанатичный сторонник евгеники и расизма, профессор Кётшау, теперь щедро одаривавший советами из области диетологии и эргономики изнуренных трудом руководителей. Только когда сменилась эпоха и ушло поколение, когда пришли к власти социал-демократы, в 1971 году, от Рейнхарда Хёна отвернулась удача. Шумная дискуссия вокруг его прошлого навредила его академии, а его модель управления теперь стала казаться негибкой, слишком мало открытой новым соблазнам командной работы и тимбилдингам. Это не помешало Хёну публиковать свои работы, как уже говорилось, до 1995 года (ему тогда исполнился 91), а после его смерти в мае 2000-го в своих некрологах все СМИ, от правых (FAZ) до левых (Süddeutsche Zeitung), в первое время единодушно воздавали ему почести как крупному теоретику современного менеджмента. Такова история радикального идеолога и технократа, который так преуспел в «конверсии» себя самого и в построении карьеры заново. Его жизненный путь многое говорит о Германии и Европе времен холодной войны: отношения взаимной поддержки между бывшими эсэсовцами прекрасно сработали на то, чтобы облегчить деятельность и обеспечить процветание профессору, доктору и оберфюреру СС Рейнхарду Хёну.

Это показательно почти как притча, позволяющая лучше понять мир, в котором мы живем. Хён был достаточно умен и ловок, чтобы отказаться от того, что занимало его мысли до 1945 года, от того, что он говорил о «людях низшего порядка», об этнических меньшинствах и о евреях. В его послевоенных работах больше нет ни следа антисемитизма и расизма, которым уделялось такое внимание в нацистской картине мира. Но одно из своих убеждений этот юрист, увлеченный военной историей, все же сохранил: это идея, согласно которой жизнь есть война, а методы и приемы эффективной продуктивной организации следует заимствовать у немецких теоретиков военного дела. Рейнхард Хён сохранил со времен нацизма идею о том, что в борьбе за жизнь, как и в экономической войне, важно быть эффективным и поощрять эффективность. Это был «нераскаявшийся» социальный дарвинист, который благодаря этому факту чувствовал себя совершенно комфортно в мире «экономического чуда» с 1950 по 1970 год: высокий рост, продуктивность, конкуренция – это были понятия, которые нацисты довели до только им доступной точки накала в своей непрекращающейся гонке за производительностью и доминированием. Быть рентабельным/качественным/продуктивным (Leistungsfähig) и самоутверждаться (sich durchsetzen) во вселенной всеобщей конкуренции (Wettbewerb), чтобы победить (siegen) в борьбе за жизнь (Lebenskampf), – эти выражения, характерные для нацистской мысли, остались в его лексиконе и после 1945 года, как в сегодняшней реальности они часто появляются и в нашем. Нацисты не выдумали их, а унаследовали от военного, экономического и евгенического западного социального дарвинизма 1850–1930 годов. Но они дали им такое воплощение и наполнили их таким содержанием, которые должны и нас заставить задуматься о том, что мы собой представляем, что мы думаем и делаем.

Должны ли мы, машины среди машин, закалять свои тела как сталь (stählern), пользуясь достижениями спортивной индустрии? Должны ли мы «бороться» и быть «активными»? Должны ли «управлять» своей жизнью, своими романтическими отношениями и эмоциями, быть эффективными в экономической войне? Подобные идеи влекут за собой овеществление нас самих, окружающих и всего мира – это происходящее повсеместно превращение любого существа и существования в «объекты» и «показатели» (производственные), ведущее к выгоранию и опустошению.

Пример – причем ярчайший – Рейнхарда Хёна показывает это с очевидностью: «менеджмент» и его господство существуют не сами по себе, а в тесной связи с эпохой масс, производства и разрушения, расцвет которой в Европе и США пришелся на 1890–1970 годы. Первый удар, который она испытала, был связан с нефтяными кризисами 1973 и 1979 годов, а второй был принят ею после 2000 года, с растущим осознанием того, что наша термоиндустриальная цивилизация, наш образ жизни и способы производства способны в короткое время уничтожить жизнь на Земле.

Потеря связей с природой и с подлинной реальностью производства, с подлинной самореализацией человека в труде, постепенная утрата чувства значимости и удовольствия, которые каждый может находить в своем труде по найму, оставляют нашим современникам одну лишь курьезную абстракцию «структуры» и проблем, которые она создает. Земледелец или ремесленник, занимаясь традиционным производством, сталкивался с конкретными и реальными трудностями во взаимодействии с землей или с веществом. В эпоху сферы услуг и стремительно расширяющейся области виртуального организация труда, возможно, стала единственным проявлением реальности: заполучить хорошее «место», где нас потом оценят другие и сами будем оценивать других, – это то, что часто становится единственным измерением «карьеры», полностью замкнутой на самой себе, не имеющей другой цели, кроме себя самой, даже если она не воспринимается работником как нечто совершенно бесполезное, как bullshit job[169], которую надо выполнять, чтобы оплачивать счета, убивать время и соответствовать неким обязательным критериям социальной нормы. В этом мире «менеджмент» – король, а наиболее болезненные проблемы, с которыми приходится сталкиваться (физическая и психологическая боль, иногда доводящая до самоубийства), могут быть вызваны в том числе и им.

Гарцбургская модель была не хуже других. Наоборот, она была многообещающей – по крайней мере давала прочные надежды на менее авторитарное будущее. Она оказалась порочной по своей сути, так же как и (бывший) нацист, воспевающий свободу. Наблюдение за современной управленческой реальностью внушает ненамного больше оптимизма: социальная и юридическая современность, личные драмы мелких руководителей, судебные процессы France Télécom и Amazon рисуют продуктивную организацию труда в чрезвычайно мрачных красках. Насколько это неизбежно? Обязательно ли теория и практика менеджмента связаны с проблемами, вредом, извращенным взглядом на мир? Не приводя ассоциаций с грехопадением и изгнанием из рая, не поднимая темы неизбежного заката человечества в принципе, можно думать, что проблема кроется в той почти слепой вере, с какой в мире труда смотрят на гипостазированный «менеджмент», в котором воплотились «закон и пророки»[170]. «Закон» – поскольку эту работу по подведению теоретической базы под трудовые отношения, часто дающую заурядные, скучные, бедные идеями результаты, постоянно упоминают в обоснование или в оправдание чего-либо. «Пророки» – поскольку понятие «менеджмент» в результате метонимии стало обозначать не только теорию и свод принципов, но и тех, кто их применяет, и превратилось в своего рода тотем или идол, тельца – правда, скорее не золотого, а свинцового.

Если пойти дальше, можно счесть, что проблема состоит в отношениях подчинения, неизбежно заложенных в трудовом контракте и подразумевающих, что исполнитель Х обязан работать над задачей, поставленной ему руководителем Y, каковы бы ни были обстоятельства этой работы и взаимоотношения между тем, кто отдает приказы, и тем, кто действует (авторитарные или либеральные, токсичные или доверительные). Вопрос о степени независимости, которую можно предоставить исполнителю, – это вопрос, очень важный для всех теоретиков организации труда и затрагиваемый во всех теориях – или моделях – управления: от строгой, почти военной субординации, как у Файоля, до новейших практик «освобожденного» предприятия. Он касается всего спектра тонких различий (и всех крайностей) принуждения и заботы об эффективности: авторитарное управление, «управление по целям», через стресс, путем террора – или противопоставляемые им slow management, благожелательный менеджмент, гуманистический и так далее.

Проблема независимости, если не свободы, – это, в сущности, та самая проблема, которая встает перед философами и теоретиками гражданского устройства общества как минимум с XVII века: как выйти из «естественного состояния» с его опасностями, не отрекаясь так уж безоговорочно от «естественной свободы» в создающемся при этом обществе? Основной для контрактуалистской мысли, теорий социального договора и современных обществ, этот вопрос становится неактуальным для мыслителей, пропагандирующих сообщество, таких как Рейнхард Хён и его коллеги-юристы в эпоху Третьего рейха. Сообщество – это естественная и спонтанно возникающая группа свободных людей, свободных по своей природе от самой необходимости подчиняться как таковой, поскольку, подчиняясь Führer, они подчиняются лишь сами себе, совершенно чистому и здоровому инстинкту германской расы. То, что верно в масштабах рейха, верно и в масштабах Betrieb – предприятия, живущего «сообществом» руководителей и их «товарищей» (Genossen) или сотрудников (Mitarbeiter). Вопрос о свободе для уважающего себя менеджера представляется бессмысленным и праздным: каждый свободен по определению, уже благодаря тому, что является членом сообщества, и неважно, Gemeinschaft это или team.

Вопрос о свободе внутри группы и вопреки группе вызвал к жизни активную рефлексию и дебаты о политическом обществе в XVII и XVIII веках – впрочем, не утратив своей остроты, – прежде чем затронул также и общество экономическое, предприятие, ставшее элементом организации масс и «массовой реалией» в XIX столетии как в сфере производства, так и в сфере услуг. Эпоха масс сделала массовым и статус наемного работника. Она увидела пришествие организаций-мастодонтов, внутренняя структуризация которых превратилась в целую «науку», то есть в менеджмент. Представители политической мысли, отметившие это изменение в экономике, очень быстро дали на это ответ: спасение следует искать в отказе – от иерархии, от авторитарности, принуждения и субординации – в общем, в анархии в самом строгом смысле этого слова (как в отказе от принуждающей власти). Их ответ знаменовал собой появление нового политического общества – без обществ экономических, без предприятий (или разве что при их очень ограниченных размерах). Идеалом, который появляется уже у Руссо, представляется образ независимого труженика – часовщика или гранильщика драгоценных камней из Юра, свободного производителя или художника, воспетых Прудоном и дорогих его земляку Курбе, разделявшему его идеи. Этими авторами и этими идеями по-прежнему вдохновляются различные альтернативные практики, основанные на принципе равенства новые сельскохозяйственные кооперативы, уставшие бороться с выгоранием менеджеры, открывающие собственный малый бизнес – наконец-то независимо. Этакая анархическая Аркадия, освободившаяся от субординации и менеджмента, однако не являющаяся безмятежным раем. Рабочие будни, усилия, которые нужно прилагать, определенная тревога за результат сохраняются, но уже не приводят к выгоранию. «Как отрадно работать на себя», – говорят те, кто счастлив, восстанавливая сельский дом и вновь засаживая огород перед ним. Наивный и безответственный солипсизм? Может быть и нет, как показывает успех социальной и солидарной экономики, а также обмен плодами вышеупомянутого огорода: работать на себя и быть полезным другим – это возможно. Это антипод структур, идеалов и мира Рейнхарда Хёна, которому можно предпочесть Гегеля: человеческий труд – это труд без выгорания, который позволяет личности реализоваться и лучше узнать себя в процессе создания каких-либо вещей (res), которые служат ее выражением, которые в чем-то сходны с ней, – будь это выпечка или черенок растения, книга или предмет, сделанный своими руками, – а не та деятельность, что реифицирует человека, превращая его самого в предмет, в «человеческий ресурс», в «производственный показатель», в «трудовые массы», обреченные на бенчмаркинг, собеседования с целью оценки эффективности персонала и на неизбежные совещания с презентациями PowerРoint.

Держать в повиновении мужчин и женщин, расценивая их просто как производственные показатели, и истощать ресурсы Земли, считая ее простым объектом, – это явления одного порядка. Нацисты, практиковавшие разрушение природы и эксплуатацию «жизненных сил» в невиданных масштабах, являют собой искаженный, но обнажающий истину образ сошедшей с ума современности – питающейся иллюзиями («окончательная победа» или «возобновление роста») и лживыми утверждениями («свобода», «независимость»), ловко сработанными теоретиками менеджмента, такими как Рейнхард Хён.

Однако его собственная биография доказывает, что идеи, как и их авторы, имеют свой срок. Хён в конце концов пострадал из-за раскрытия его прошлого и из-за критики его модели управления – критики внутренней, искусно построенной авторами других моделей.

Времена могут измениться и под влиянием обстоятельств более всеобъемлющих и неотвратимых: возможно, наш взгляд на нас самих, на окружающих и на мир, сосредоточенный на «управлении», «борьбе» и «менеджменте», после нескольких десятилетий существования экономики, ориентированной на высокую продуктивность, и соответствующих развлечений (от «Слабого звена» до основанных на конкуренции реалити-шоу) тоже изменится из-за того, что структура нашей экономики и наши «ценности» очень далеки от реальности.

Возможно, нашим детям все это покажется таким же чуждым и далеким, каким нам сейчас представляется молодой эсэсовец и старый профессор Гарцбургской академии, который никак не может смириться с поражением рейха и пытается сублимировать горькие чувства, превращая свою страну в экономического гиганта.