Фонограф, установленный в газовом фонарике, который благополучно удалось всучить Аллену в магазине, был настоящим чудом техники. И когда полковнику доложили о назойливом собачьем лае, записанном и переданном фонографом, сразу стало понятно, что Аллен отыскал Ферму и находится неподалеку. Конечно, ему не следовало знать обо всех научных разработках, которые там велись, но некоторые достижения «Анимал Фарм» донести до немецкой разведки стоило – оставалось лишь отправить телеграмму на КПП Фермы и отдать необходимые распоряжения.
Но и тут, после блестящей демонстрации способностей Бинго, на хвост МИ5 наступили люди Уинстона… Однако и досадное вмешательство доктора Сальватора полковник в итоге счел полезным. Один из моро, присутствовавший в оперблоке, был немедленно доставлен в штаб-квартиру и допрошен. Аллен держался в трудной ситуации с достоинством, не впадал в панику, не сдавался и не пытался оправдаться – такое поведение, по опыту Рейса, отличало арестованных немецких агентов и в годы Великой войны. Угроза потери зрения – одна из самых действенных угроз, используемых во время допросов, и нужно обладать немалым мужеством, чтобы не начать оправдываться и не запросить пощады. Немецкие агенты редко отказывались от своих убеждений, даже под пытками, а в ситуации, в которую попал Аллен, соблазн был весьма велик: начни он доказывать Сальватору, что не разделяет идей нацизма, и тот бы дрогнул, прекратил игру.
Возможно, Аллен понял, что Сальватор всего лишь разыгрывает комедию, хотя его разговор с моро в кухне этому противоречил. И допрошенный моро утверждал, что Аллен был сильно напуган (моро-пса трудно обмануть, он чувствует запах страха), но ничем страха не выдал.
Конечно, чистым экспериментом была бы потеря одного глаза и угроза потерять другой – но на применение таких методов допроса в мирное время полковник никогда бы разрешения не получил, а доктор Сальватор не пошел бы на это и в военное время.
Но все же Аллен вел себя так, как обычно ведут себя немцы, – необязательно фанатики, всего лишь люди с убеждениями, которые гордятся своими убеждениями и готовы их отстаивать. К тому же сильная воля – добродетель, превозносимая нацистами над остальными добродетелями.
Еще одним существенным плюсом произошедшего явилось увольнение сержанта Доу, ветерана, – ничего не стоило выяснить, что именно он располагал информацией о том, кто такой Аллен (полученной от своих друзей-ветеранов с Джоном Маклином во главе), и именно он рассказал Сальватору, для чего Аллену позволили побывать на Ферме. Разумеется, Доу сразу же приняли на службу в Адмиралтейство, Уинстон не бросал своих людей в беде. Уволить сержанта нужно было давно, потому что не все секреты «Анимал Фарм» стоило доводить до сведения Первого лорда Адмиралтейства, и повод, несомненно, нашли бы и без глупой выходки Сальватора, но получилось все как нельзя лучше. Оставалось закрыть доступ на Ферму Джону Уотсону – хотя бы до окончания операции «Резон», – но это уже не входило в компетенцию полковника.
И все же… Не было ли произошедшее на Ферме спектаклем, нарочно разыгранным людьми Уинстона, чтобы отвести от Аллена подозрения?
Интерес Аллена к кухарке Лейберов, миссис Литтл, полковник тоже счел полезным ходом в игре. Место на Ферме ей предложили, разумеется, не случайно – она, хоть и прикидывалась дурой, прекрасно понимала, кто такой Дэвид Лейбер и почему он погиб. Так зачем множить сущности и брать на Ферму другую кухарку, которой предстоит узнать нечто подобное? Миссис Литтл имела прекрасные рекомендации, нуждалась в работе с жильем и, напуганная людьми Уинстона, крепко держала рот на замке.
Полковник решил, что должен сам встретиться с нею и дать четкие инструкции для разговора с Алленом, но наткнулся на неожиданное препятствие.
Миссис Литтл, доставленная в штаб-квартиру МИ5 на личном паромобиле полковника, посчитала вызов в Секьюрити Сервис если не арестом, то угрозой ареста. Нет, она не рыдала безудержно, но время от времени промокала слезы уголком платка, качала головой и повторяла, что ничего не знает и ничего никому не говорила. Пожалуй, Ветераны немного перегнули палку в стремлении ее запугать… Ни заверения полковника в том, что ей ничто не угрожает, что она под защитой всех спецслужб военного министерства, ни попытки давить на чувство благодарности в связи с получением места на Ферме (весьма доходного и дающего множество льгот и привилегий), ни угроза потерять это место – ничто не поколебало ее глупого упрямства: она ничего не видела и ничего не знает. И Аллену ничего не скажет, даже если тот будет ее пытать. Она будто не слышала Рейса, будто не понимала, что от нее требуют!
По дороге к байку Тони останавливался передохнуть раза четыре: усталость была ненормальной, не соответствующей нагрузке, как и одышка, как и слабость во всем теле. Обычно мышцы, перенапряженные накануне, перестают болеть от интенсивного движения довольно скоро, но тут все было иначе: чем больше Тони двигался, тем сильней была боль. Будто сотня крыс в самом деле искусала его изнутри, и теперь он тревожил нанесенные раны.
Ощущение обиды, и обиды несправедливой, не проходило. Пошутили, значит… Посмеялись…
Рот не открывался, Тони даже вспомнил, как это называется: тризм. Потому что судорога сводила по три жевательные мышцы с каждой стороны. Чтобы когда-нибудь рот открылся, нужно было стараться его открыть, но старания доставляли столько мучений, что Тони отложил попытки на потом.
Добравшись до байка, он понял, что садиться за руль в таком состоянии не стоит – движения запаздывали, а руки не могли толком сжать рычаги на руле. Можно было бросить моноциклет и вызвать такси, но, добравшись до ближайшего телеграфного автомата, Тони сделал иначе: отправил телеграмму Кире – она ответила через несколько минут.
Мелкий дождь промочил куртку и брюки, и к тому времени, когда парокэб с Кирой подъехал к лавочке, на которой Тони коротал время в ее ожидании, он продрог окончательно и чувствовал себя совсем больным. Если доктор Сальватор не соврал, телеграфируя в МИ5, и сделал-таки прививку от столбняка, то и незначительное переохлаждение могло вызвать серьезную простуду.
А Кира оказалась проницательней, чем Тони думал.
– Эт… Можа, те лучче в этой такси домой поехать? А я те байк пригоню.
– С чего ты взяла, что мне лучше ехать в такси?
– Дык, если ж тя так шатает…
Он расплатился и отпустил кэбмена не без сожаления – однако байк бросать не хотелось, увели бы и разобрали на запчасти.
Надо было воспользоваться Кириным предложением – это Тони понял еще в начале пути, когда оценил, скольких усилий стоит не разжать рук, обнимавших Киру за пояс, и как трудно не наваливаться на нее всем весом сзади. Дорога была не близкая, он велел Кире ехать вокруг города, чтобы не тормозить на каждом семафоре, рискуя влететь под какой-нибудь паромобиль, идущий наперерез. Но над дорогами в объезд Лондона не было кровли, а осенний дождь не прекратился ни на минуту. Оставалось надеяться, что в квартире включили отопление.
Тони никогда не приглашал Киру к себе домой. Не столько из опасений навредить ее репутации, сколько избегая соблазна. Одно дело гулять по улицам, и совсем другое – оказаться наедине в закрытой квартире, где есть удобный диван. Но не мог же он отослать ее обратно, поблагодарив за то, что она довезла его до дома…
Кира огляделась на пороге и вздохнула – так, как это делала ее мать.
– Ты давай. Раздевайся и под одеяло быстренько.
Она скинула в прихожей ботинки и курточку и первой прошла в комнату. Без тапок, в белоснежных носочках, и Тони подумал, что впервые видит ее без ботинок. У нее, оказывается, была маленькая ножка, совсем как у герцогини.
– Не, неужта ты тута один вот так вот живешь, а?
– Ну да, – ответил Тони, с трудом расстегивая пуговицы на куртке. Было немного неловко за неубранную постель и беспорядок в комнате.
– Богато, чё…
Пока он снимал ботинки, Кира перестелила простыню, встряхнула одеяло и взбила подушки. Это тронуло его едва ли не до слез, он не ожидал от нее умения (и желания) заботиться, да еще и столь естественного, органичного, ненарочитого.
– Ты тута раздевайся пока, а я те чаю щас нагрею. А бульону потом сварганю, попозжей.
– Да ладно, не надо мне бульона…
– Здрасти-мордасти! А вот мне интересно, чё ты будешь жрать, если бульону те не надо, – фыркнула она, смерила Тони взглядом и, развернувшись, направилась в кухню.
По пути взгляд ее упал на шляпную полку, где валялись моноциклетные шлемы, и она не удержалась, встала на цыпочки, взяла один посмотреть.
– Етить меня в зад! Отпад ваще! Как у танкистов! А чё ты его не одеваешь?
– Я его надеваю только на гонки. Он счастливый.
Шлем в самом деле был похож на танковый или лётный, Тони питал к нему слабость и надевал не без гордости.
– А-а-а… Не, ну отпад… У твоего другана был же такой жа?
– Ну да.
Кира легко справилась с газовым примусом, которого никогда в жизни, наверное, не видела – у них в бараке на общей кухне стояли чугунные дровяные плиты. Сама отыскала чай и сахар, чашки и ложки. И воспользовалась разделочной доской в качестве подноса. Тони, наконец-то раздевшись и нырнув под одеяло, прислушивался к позвякиванию посуды в кухне и ждал появления Киры в комнате со странным трепетом. Впрочем, это, наверное, был просто озноб…
Белые носочки вместо тяжелых ботинок со шнуровкой тоже приводили его в трепет.
– Молока у тя нету, – словно оправдываясь, сказала она, войдя в комнату с приготовленным чаем. – Но если хошь, я сбегаю в лавку.
– Не хочу. Но если ты хочешь чаю непременно с молоком, то деньги лежат в правом кармане куртки.
– Я потом. Надо ведь цыпленка будет купить, штоба бульон.
Аптечку она тоже нашла сама и, чего Тони снова не ожидал, растворила в стакане таблетку гидроперита.
– А это-то зачем? – спросил он, когда Кира поставила на тумбочку рядом с чаем перекись и пузырек с йодом.
– Ты чё? У тя все локти ободраны и в кровище. Меня б маманя укокошила б, если б я в кровать такая полезла.
Ну да, он и забыл, как проехался локтями по шероховатому бетону подвала…
И это снова вызвало в нем странный трепет – когда она придерживала его руку, мокрой ваткой стирая запекшуюся кровь со ссадин. Без сантиментов, но с осторожностью.
– Эт чё, от браслетов, что ли, синяки?
– Ну да.
Она ни о чем больше не спросила. А смазывая ссадины йодом, дула на них потихоньку – и тоже безо всяких сантиментов, потому что так положено, так правильно, меньше жжет. В последний раз на ссадины Тони дула мать, и это было черт знает как давно…
– Я тебя люблю, крысенок, – сказал он, чтобы не пустить слезу от умиления.
– Я тожа, да. Другую руку давай сюда. Мне знаешь как тя щас жалко…
– Чего это тебе меня вдруг так жалко?
– Что ты дрожишь весь. И что зубы. И ваще.
Он едва не сказал «Давай поженимся». В ту минуту ему хотелось только одного: чтобы она никогда не уходила отсюда, каждый день стелила ему постель и звенела посудой на кухне. Миорелаксант, должно быть, расслаблял не только мышцы, потому что о той стороне супружеской жизни, которая так интересовала доктора Фрейда, Тони и не вспомнил.
Кира – это блажь… От этой мысли стало горько.
– У папани тож такое с зубами было один раз. После как ему зуб выдрали. Док велел тада к нему горячие картошки под уши прикладывать и таблетки прописал спецальные. Тока папаня все равно неделю хавал тока овсянку и бульон. Ты не боись, я те овсянки тожа наварю пожиже и побольше, штоба ты тут без меня ел.
– А ты и кашу умеешь варить? – улыбнулся Тони.
– Ну а то…
Да, конечно. У Киры два старших брата, но младших трое – две сестры и брат. Она не может не уметь готовить, стирать, гладить, стелить постели и мазать ссадины йодом… Тони почему-то раньше не задумывался об этом.
Ее белые носочки не выходили у него из головы.
Зверь может получить человеческое обличье лишь дьявольским провидением. Диавол способен поставить зверя на две ноги, лишить звериной шкуры, дать зверю разум, но главного, что отличает человека от зверя, – бессмертной души, – Диавол вдохнуть в него не может. Бездушные твари выходят из логовищ ночами, чтобы под покровом тьмы вершить свой кровавый промысел – и горе человеку, которого изберут они своей добычей.
Саймон Маккензи не брал на себя больше, чем мог совершить. И боролся с искушением, нашептанным гордыней, – как бы ни мерзки были ему двуногие звери, порожденные дьявольским промыслом, не ему определено было судьбой сражаться с ними и побеждать. Не ему. Господь отвел ему другую роль и другое сражение, не менее, а, возможно, более трудное. Ибо распознать зло, что прикрывается невинным обличьем, – лишь малая толика его сражения. Главное, распознав зло, не попустить в свое сердце милосердие ко злу, не позволить обмануть себя личиной невинности.
Разве мог Диавол стоять в стороне от сражения, не бросить против одинокого воина света свои темные легионы – легионы двуногих зверей, беспрекословно ему повинующихся? Но и Господь не оставил своего смиренного раба, дал в руки оружие против дьявольских легионов – и оружие воистину Божественное: колокольный звон.
Саймон Маккензи сверху обозрел пылающий в дьявольском пламени город и торжествующе ударил в колокол.
Жиденькая овсянка, сваренная Кирой, была вполне приятна на вкус, но голода не утоляла, да и тянуть ее сквозь щелку между зубов быстро надоело. А потому Тони несколько часов посвятил мучительным попыткам открыть рот и дошел даже до того, что прикладывал к сведенным жевательным мышцам бутылки с горячей водой. Результат появился, и это обнадежило – вскоре между зубов можно было просунуть палец. Или чайную ложку. Однако кусок вареного цыпленка прожевать удалось с таким трудом, что пришлось пойти в мясную лавку и купить готовых котлет.
Доктор Сальватор, любитель добрых невинных шуток, был слишком стар, чтобы дать ему в глаз…
Разумеется, Тони не валялся на диване, а сидел за автоматоном – в надежде зацепиться за аналитическую машину «Анимал Фарм» в момент ее выхода на связь с МИ5. Удалось ему это лишь на четвертый раз, уже после покупки котлет. Запущенный в мозги Бебби код сделал свое дело, и вскоре появилась возможность почитать кое-что об опытах доктора Сальватора. Впрочем, информация о некро-доберманах и их щенках, которая буквально сама упала Тони в руки, не многим дополнила демонстрацию способностей Бинго.
Дети некро-доберманов имели один существенный недостаток – отсутствие рук. И этот недостаток перечеркивал их достоинства.
Щенки были прожорливы, их обмен веществ предполагал замедленное дыхание (они могли и вообще не дышать), а значит – сожжение в десяток раз большего числа калорий. Способность же к регенерации требовала строительного материала – животного белка, не только молока, но и мяса… Прожорливы и кровожадны: если не дать им мяса, могли запросто куснуть за сиську кормящую суку и сосать кровь с молоком. Обычные щенки зависимы от матери полностью, мать для них не только еда, но тепло и безопасность, – эти твари не нуждались в защите с первых дней жизни и не видели разницы между сукой и бутылкой с молочной смесью. Монстры. Монстрики, отродье живого и мертвого.
Но Тони видел следы зубов Звереныша – это были не собачьи зубы. Впрочем, никто не мешал вывести на Ферме такого же крысенка, напичканного гормонами роста. И с руками у крыс получше, и с мозгами.
Очевидно, Секьюрити Сервис не собирался дарить немцам все свои секреты по разработке супероружия. Но вряд ли кайзер удовлетворился бы одной лишь демонстрацией силы – это было бы больше похоже на угрозу, чем на предложение заключить союз. Один-единственный Звереныш, способный справиться разве что с женщиной или ребенком, вряд ли мог повернуть ход военных действий в чью-либо пользу. Так же как и один-единственный Бинго. И даже тысяча таких, как Бинго.
Миссис Симпсон говорила, что, имея на руках «экземпляр», через несколько лет можно найти технологию. Но, во-первых, можно и не найти, а во-вторых, через несколько лет – тогда Великобритания имеет значительную фору. Наверное, в этом и состоит резон: отдать возможность, шанс… Но на что?
Нет. Не только. Скорей всего, Секьюрити Сервис просто не стал класть все яйца в одну корзину, есть и другая часть операции «Резон» – передача информации о том, как «включить» Звереныша, как из прожорливого и кровожадного щенка превратить его в супероружие. Включить и выключить.
Транспортировка Звереныша в рейх – мероприятие рискованное, судя по расшифрованной инструкции. Требующее физической силы. А передать информацию может и женщина. Например, та, которая спит с королем. И этой информации Тони не видать как своих ушей.
Впрочем, она может храниться даже в аналитической малышке «Анимал Фарм», ведь Бинго произведен именно там. А может, и нет, – кто знает, чем Бинго отличается от Звереныша? Может, Звереныш – следующий этап научных изысканий и производят таких, как он, в другом месте.
Можно было продолжать рыться в бухгалтерских счетах Фермы и отчетах об использованных лампах и расходе угля и газа, но информации явно не хватало. Нужно было если не изловить Звереныша, то хотя бы взглянуть на него, понять, с чем Тони предстоит иметь дело, а уже потом продолжать поиски в аналитической машине.
Если не считать тризма, он уже забыл о вчерашнем плохом самочувствии. И, вполне отдавая себе отчет в том, что влезает в авантюру, подумал и решил сделать попытку. Найти бы следы Звереныша, чтобы опираться на хоть сколько-нибудь логичные предположения, а не на фантастические истории о розовых кроликах или маленьких свинках.
Фонограф, установленный в газовом фонарике Аллена, молчал – Аллен не имел привычки говорить сам с собой. Но последнюю запись полковник прослушал несколько раз – разговоры с подружкой, дочерью коммуниста О’Нейла… Нет сомнений, Аллен был сильным игроком, если столько лет безупречно играл талантливого выходца из колонии, получил личное рыцарство, был принят на работу в МИ6, – обмануть наивную девчонку для него не составило бы никакого труда.
Но он ее не обманул. Какая ирония судьбы, какой поворот сюжета – достойный оперетты, мюзикла или дамского романа! Нацист и дочь коммуниста! Им не суждено быть вместе! Полковник посмеивался про себя, но понимал, что нащупал слабое место противника. Он не сомневался, что Кира О’Нейл – одна из любовниц Аллена, которую тот завел когда-то для отвода глаз от его связи с Салли Боулз, воспользовавшись случайным знакомством. Ну может ли устоять полуграмотная девчонка из доков против джентльмена, да еще и сунувшегося ради нее в драку со взводом фашистов? Она должна была оказаться в его постели если не в ночь знакомства, то не позже, чем у Аллена зажил последний синяк, полученный в той драке.
Этого не произошло. Из разговора очевидно следовало, что Аллен не спит с девчонкой. И его объяснения в любви (судя по интонациям, далеко не первые) не имеют цели уложить ее в постель. Тогда зачем ему девчонка? Конечно, для отвода глаз заводят не только любовниц, но и возлюбленных, но в качестве возлюбленной Аллен мог бы использовать что-нибудь более достоверное и откровенно недоступное. Кира О’Нейл не годилась на эту роль. Ну, или была не самой подходящей кандидатурой. Самой неподходящей. И, поставив себя на место противника, полковник вычленил простейшее объяснение из всех возможных: Аллен в самом деле запал на девчонку. Потому и берег. Нет, полковник не исключал иных мотивов Аллена и даже записал полученную информацию в загадки, но интуитивно чувствовал, что других разгадок не будет.
Бывший уличный мальчишка, по-видимому сирота, поднявшийся до личного рыцарства и получивший диплом Кембриджа (пусть и работая под прикрытием), не должен любить девчонку из доков, которая толком не умеет говорить по-английски и читает по слогам. Ему не позволит снобизм, свойственный выходцам из низов в гораздо большей степени, нежели урожденным аристократам. И немец, воспитанный в кайзеровском рейхе, ничем не отличается в этом от англичанина. Но вполне возможна и обратная ситуация, возврат к корням…
Может быть, угроза потерять глаз не была для Аллена такой уж страшной? Может быть, подозрения полковника имеют основания?
Интересно, напугает ли Аллена потеря возлюбленной? Безусловно напугает, но он – тоже безусловно – останется верным долгу.