– Блэр, что здесь делает посторонний? – спросил вошедший свысока.
Блэр поднялся и от удивления несколько раз открыл и закрыл рот. Сделал вошедшему непонятный знак, подвигал многозначительно бровями…
– Я, кажется, задал вам вопрос. – Высокий старик смерил Блэра взглядом из-под сросшихся черных бровей, которые плохо сочетались с его благородной совершенной сединой.
– Доктор Сальватор, давайте обсудим ваш вопрос за дверью, без посторонних, – наконец-то нашелся Блэр.
– Не думаю, что в этом есть резон, – свысока ответил доктор, и Тони очень захотелось сказать вместо Блэра: есть-есть, и еще какой – «Резон» с большой буквы! О чем Блэр и хочет сообщить без посторонних, а при Тони сделать это стесняется.
– Доктор… хм… Сальватор, мне кажется, что Блэр получил насчет меня указания от вышестоящего начальства, – сказал Тони, чтобы облегчить Блэру задачу.
Глаза старика сверкнули из-под бровей неприкрытой ненавистью, яркие губы изогнулись презрительно, он молча подвинулся в сторону и кивнул моро-пинчерам на Тони. Они вломились в сторожку с проворством и выучкой группы захвата, распределились так, чтобы держать под прицелом всех присутствующих, включая Бинго, а вслед за ними через порог переступил человек в военной форме с сержантскими нашивками. Он-то и предложил Тони встать и протянуть руки вперед, на которых тут же защелкнул наручники.
Прищуренные глаза Блэра метались по сторонам, лицо искажалось то ли злостью, то ли досадой, и в конце концов он процедил сквозь зубы:
– Вы ответите за это, доктор Сальватор.
– Не волнуйтесь, я всегда отвечаю за свои поступки и теперь тоже к этому готов. Можете строчить донос прямо сейчас, мне к вашим доносам не привыкать. Но знайте: человек, которого вы впустили за ворота, шпион кайзера, нацист. Не вы ли кричали на Кейбл-стрит «¡No pasarán!» и собирались воевать с фашистами в Испании?
Блэр удивленно покосился на Тони.
– Доктор, с чего вы взяли, что я нацист? – осклабился Тони. – У меня в кармане лежит паспорт гражданина Великобритании.
Доктор не удостоил его ответом, а сержант бесцеремонно подтолкнул вперед, к двери. Под прицелом было глупо сопротивляться.
– Я получил приказ, – попытался оправдаться Блэр, – у меня не было сомнений, что он отдан с самого верха!
– Блэр, вам ли не знать, что на самом верху как раз и сидят предатели? – снисходительно покачал головой доктор. – Запомните: чтобы жить по совести, не все приказы нужно выполнять с таким рвением…
Ох, ну надо же – настоящий интеллигент, плохо представляющий себе, что такое приказы и зачем их надо выполнять… Побольше бы таких в вооруженных силах Великобритании, и победить английскую армию сможет и швейцарская гвардия Ватикана.
Во дворе накрапывал дождь – над Фермой не было кровли. Двери закрылись за спиной тихо и плавно, когда почетный эскорт Тони покинул сторожку.
– Доктор, вы когда-нибудь слышали о презумпции невиновности? – Тони попытался оглянуться, но сержант врезал ему дубинкой по плечу – наверное, тоже не любил наци. Стоило порадоваться, что теперь полицейские дубинки делают из резины, а не из дерева, но куртка осталась у Блэра в сторожке, и через тонкую рубаху удар вышел чувствительным.
Доктор не опустился до ответа на поставленный вопрос. В глубине души Тони надеялся, что его просто выставят за ворота, но ошибся – его повели в сторону дома в викторианском стиле. Что ж, не бывает чего-либо дурного без чего-нибудь доброго: взглянуть, что же таится в самом сердце «Анимал Фарм», было бы полезно. Даже мельком.
Тони уверенно шагнул в дверь, открытую доктором при помощи перфокарты, и приостановился на пороге – это было потрясающе… О таком он читал только в научно-фантастических романах: стекло, металл и ослепительно белый пластик, прозрачная шахта лифта… Откуда бы у МИ5 такие деньги? Помещение сперва показалось замкнутым, и только приглядевшись можно было рассмотреть контуры дверей, сливавшихся со стенами. Четверо моро-доберманов остались во дворе, а двое последовали за Тони, держа его на прицеле.
Лифт, сверкая хромированными гранями, опустился с легким шорохом, а не с воем, грохотом и звоном, плавно остановился, двери отъехали в сторону бесшумно. Тони поколебался снова – теперь из-за того, что пол в лифте был совершенно прозрачен: казалось, что сейчас шагнешь в бездну… Подумалось даже, что здесь так принято расправляться с людьми, убеждения которых кажутся доктору Сальватору неправильными, и когда охранник толкнул Тони вперед, тот попытался устоять на месте. После этого между лопаток ударили уже не рукой, не дубинкой, а прикладом автоматического ружья.
Нет, не бездна – всего лишь армированное стекло, и весьма прочное, было под ногами. Но все равно, ехать в лифте с непривычки показалось жутковатым. Управлялся он светившимися в толще стекла кнопками.
К удивлению Тони, лифт поехал вниз, а не вверх. Глубоко вниз – перед глазами проплыли пять уровней, и каждый из них стоил того, чтобы на нем остановиться и рассмотреть подробности. Дагерротипическая память фиксировала всё, на что падал взгляд, и подумалось, что доктор или дурак, который никогда не имел дела с профессиональными шпионами, или… или уверен, что Тони воспользоваться полученной информацией не сможет, потому что никогда с Фермы не выберется…
Особенное впечатление произвели расположенные на третьем сверху уровне клетки с самыми разными животными – от кроликов и крыс до мартышек и орангутангов. Но то, что Тони увидел на уровне ниже, заставило его содрогнуться и всерьез озаботиться собственной судьбой: это были стеклянные боксы с людьми – и моро, и не моро. Безумные взгляды, искаженные лица – или застывшие маски вместо лиц. Наверное, «Анимал Фарм» требовались подопытные, в мирное время с этим всегда есть проблемы, не то что во время войны, когда для опытов используют военнопленных. В Германии дела обстояли проще: там «человеческий материал» всегда был под рукой – из числа представителей неполноценных народов, что убедительно доказывало: врачи-нацисты не сомневаются в том, что все люди устроены одинаково. Четыре мертвых пинчера, готовые разорвать тело нарушителя границы на куски, показались вдруг меньшим злом…
Лифт сполз на шестой сверху уровень и затормозил быстро и осторожно, будто увяз в невидимой овсяной каше. Тут не встретилось ни белого пластика, ни стекла, а металл был преимущественно ржавым. Двери лифта открылись в противоположную сторону, и на этот раз сержант сразу толкнул Тони прикладом, почему-то ожидая сопротивления.
Это был обычный подвал, как в многоквартирных домах: анфилада с проложенными коммуникациями, паровыми котлами, реакторами, разводкой газовых труб. Серая некрашеная штукатурка на стенах и низком потолке, грубый пупырчатый бетонный пол, тусклые газовые лампы… Теплая влага в воздухе, затхлая и душная.
Доктор остался возле лифта, не сказав своим подчиненным ни слова, – проинструктировал их заранее? А может, они водили сюда людей регулярно и знали, как действовать?
В одном из помещений анфилады они свернули и дальше двигались по широкому коридору с проложенными по полу трубами, мимо множества серых металлических дверей без надписей и опознавательных знаков. По какому принципу была выбрана дверь, возле которой сержант велел остановиться, Тони разгадать не смог. А остановиться он велел по всем правилам: слева от двери лицом к стене, после чего обшарил карманы Тони и забрал фонарик, папиросы и спички, будто в насмешку оставив бинокль и кошелек с деньгами.
Врезанный в металл двери замок впечатлял массивностью и надежностью, закрывался на четыре оборота, а связка ключей, которой воспользовался сержант, была весьма увесистой. Как сержант отыскал в ней нужный ключ, осталось загадкой.
Газовые лампы почти не освещали помещения за дверью. Сержант еще раз доказал свою нелюбовь к нацистам, толкнув Тони вперед с такой силой, что тот споткнулся о порог и растянулся на бетонном полу, разбив локти и колени, а заодно ободрав руки от локтей до пальцев (наручники помешали сохранить равновесие). Дверь захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, в замке четыре раза повернулся ключ – темно было так, что Тони решил, будто ослеп от удара об пол.
В приюте изобретательные монахи использовали множество наказаний, и Тони, будучи ребенком подвижным, любопытным, с неистощимой фантазией на шалости, испробовал на себе каждое из них и не по одному разу. Он, конечно, храбрился перед товарищами и проявлял недюжинное упрямство, но, запертый в темном чулане под лестницей наедине с пауками и крысами, быстро терял самообладание, раскисал и ревел от страха, как девчонка, – когда его никто не видел, конечно.
Вряд ли в этом сыром помещении с голыми стенами водились пауки или крысы. Если их, конечно, не подсунули сюда нарочно. Но полная темнота настораживала, давила на нервы, пугала не на осознанном уровне (чего бояться в замкнутом помещении?), а на уровне инстинкта. Когда доктор Фрейд говорил о подсознании, он почему-то думал только об инстинкте продолжения рода и совершенно не интересовался инстинктом самосохранения со всеми вытекающими из него фобиями. Наверное, страх перед темнотой ему бы удалось истолковать как боязнь большого пениса… Притаившегося в темноте… Тони читал о страхах, которые не выходят на сознательный уровень и проявляются необъяснимым плохим самочувствием: сердцебиением, одышкой, тошнотой, ощущением жары или холода, но, право, большой пенис был тут совершенно ни при чем.
Он, конечно, обследовал помещение на ощупь: оно было малюсеньким, три фута в ширину и не более восьми-девяти в длину – чуть больше гроба (с высоким, правда, потолком). В нем не обнаружилось ничего, кроме пола, потолка и стен.
Тони, конечно, изображал равнодушие – перед самим собой, ибо пускать пыль в глаза здесь больше было некому. И если боль в локтях и коленках постепенно сходила на нет, то запястья тянуло наручниками все сильней и муторней. Воздух был тяжелым, влажным и теплым, как протухший бульон, а от пола шел холодок – сидеть, а тем более лежать не следовало. Но не стоять же посреди этого каменного мешка истуканом…
А потом захотелось курить – как и ожидалось. Темнота сводила с ума, и в голову лезли нездоровые мысли о толще земли над головой, о том, что скоро кончится кислород, что наручники вызовут синдром сдавления, что его оставили здесь без пищи и воды нарочно, чтобы он умер от жажды суток так через трое – не раньше, потому что влажность воздуха слишком высока. Посещали его и более трезвые мысли: например, об отправлении естественных потребностей в помещении, для этого не приспособленном. Попытка заснуть ни к чему не привела – ни сидя, ни лежа. Бетон тянул в себя тепло, дышать было нечем, а зубы стучали от холода.
Но больше всего хотелось курить. Так хотелось, что вскоре и здоровые, и нездоровые мысли выветрились из головы. И дрожь от холода сменилась нервной дрожью ожидания, невозможности более здесь находиться, острого желания кричать и стучать в двери руками и ногами. Унять ее было нелегко.
В приютском детстве Тони еще не курил, начал позже, уже на улице, как и большинство его товарищей – не столько ради форсу (хотя и не без этого), сколько для того, чтобы притуплять чувство голода.
Счет времени был потерян – казалось, что прошло уже несколько суток, хотя, если судить объективно, он торчал взаперти не больше двух-трех часов, а то и меньше. Желание курить становилось только сильней, в груди кипело и клокотало что-то вроде истерики, отчего впору было биться головой о стену, но Тони только дергал руки в стороны время от времени – наручники впивались в запястья, и он ненадолго успокаивался.
Вспомнились вдруг кипарисовые парки, зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи у склона могучей горы – и девушка в синих шароварах и майке, с полотенцем в руках спускавшаяся к пляжу.
Она смутилась, когда, выбравшись на горячие камни, к самому берегу, увидела Тони. Но все же поздоровалась, заговорила.
– Скажите, а вы по-нашему совсем не понимаете?
Тони изобразил глупую улыбку – он приехал к морю совершенствовать английский язык, якобы во главе группы бенгальских подростков. Ради него в состав группы вошли трое детей колониальных чиновников, к их речи ему и надлежало прислушиваться. Перед этим он две недели привыкал к солнцу – и все равно мало походил на жителя Калькутты: слишком белая кожа на лице облезала и облезала, а потому имела забавный пятнистый вид, будто он плохо стер с лица налет серовато-коричневой пыли. Впрочем, там, среди своих, разоблачения можно было не опасаться.
Она была милой, эта девушка… Не в смысле «красивой», а светлой, как язычок пламени. И вся жизнь на море, у склона могучей горы, была яркой и чистой, имеющей ясные цели и светлые помыслы, полной детских голосов и счастливого смеха. Тем страшней после этого было увидеть Калькутту, с нищетой, грязью и болезнями бедных кварталов, с вонью гниющих трупов, слегка обжаренных на погребальных кострах и пущенных в теплую, как бульон, воду мутной реки; с влажной жарой на улицах, пропитанных черным выхлопом дешевых паромобилей и толпами, тонущими в этом выхлопе; с неуклюжими картонными авиетками, приводимыми в движение мускульной силой рикш; с грудами мусора и бездомными, целыми семьями живущими под окнами домов-муравейников, сколь высоких, столь и нескладных; с едой, над которой вьются тучи жирных мух, с тощими полуголыми детьми-попрошайками… Да, жизнь уличного мальчишки морозными зимами покажется не в пример страшней – но, будучи подростком, Тони принимал ее как должное и не ужасался своему положению. И продолжал искренне считать, что промороженная горбушка черного хлеба, найденная в помойном баке, много вкусней выловленного из сточной канавы куска мяса, разложившегося и изъеденного опарышами. Впрочем, местные дети находили опарышей деликатесом, с видимым удовольствием раскусывая упругие шкурки червяков и наслаждаясь их сочной внутренностью.
Когда за дверью послышались шаги, Тони ощутил радость и облегчение, хотя дагерротипическая память и подсунула воспоминание о безумцах в стеклянных боксах.
Если не выкурить папиросу в ближайшие часа два-три, можно запросто превратиться в такого же безумца… Нет, ну есть же на свете люди, которые бросают курить и не умирают… В ту минуту в эдакие небылицы верилось с трудом.
Свет, упавший на лицо из открытой двери, показался ярче солнечного – Тони зажмурился и поднял руки, прикрывая глаза.
Это был огромный, оснащенный по последнему слову техники оперблок: несколько операционных столов под мощными лампами, шкафы из матового стекла, высокие столы с разложенными инструментами или расставленными пробирками, кушетки, обтянутые клеенкой с подозрительными пятнами, белоснежные фаянсовые раковины на стенах – и сток в полу рядом с ними. Особенное впечатление на Тони произвели два зубоврачебных кресла, и он даже усмехнулся про себя, настолько глупо в его положении было бояться дантиста.
Два моро-автоматчика за спиной показались не самым большим злом этого мира, когда Тони увидел доктора Сальватора в хирургическом облачении, – не только белый халат, но и брюки, и бахилы, и шапочка, полностью закрывшая благородные седины. Тони заметил, что между ним и доктором (а также оперблоком) стоит стеклянная стена, только когда тот направился в его сторону со шприцем в руке и перед ним сами собой раскрылись двери.
Доктор почему-то был уверен, что направленное в спину автоматическое ружье полностью исключает сопротивление… Сержант, наверное, тоже, потому что они сильно растерялись, когда Тони ударил сержанта ребром ладони по кадыку, а доктора по запястью, – шприц отлетел в стену и сотней осколков осыпался на пол с волшебным покрытием. Жидкость мгновенно впиталась в пол, а стеклышки остались поблескивать радужными гранями. Два моро-автоматчика не имели на такой случай никаких указаний и просто не двинулись с места, когда Тони проскочил меж них назад, к лифту. И двери лифта уже услужливо раскрывались, но в эту секунду раздался сухой щелчок, похожий на выстрел пневматического ружья, и под лопатку впилась тонкая игла. Тони вошел в лифт, мгновенно сориентировался в волшебной (внутри толстого стекла) панели управления и даже протянул руки, чтобы коснуться пальцем кнопки с номером нулевого этажа, – но палец дрогнул, по телу покатились мелкие частые судороги – будто сотня крыс изнутри рвала на куски каждый мускул, – взгляд потерял фокус, перед глазами по кругу поплыли две волшебные панели, то приближаясь, то отдаляясь, пока не поднялись куда-то вверх. Челюсти сжались с такой силой, что стало больно зубам. Было невыносимо жарко, а потом, начавшись на кончиках пальцев, по телу поползло оцепенение, и вслед за ним – холод.
Яд? Мысль не была вялой или отстраненной, наоборот – ясной, импульсивной, будто толкавшей тело изнутри. Но тело не отозвалось, оцепенение подбиралось к солнечному сплетению, и когда добралось до него, Тони понял, что не может вдохнуть. Паника заметалась внутри черепной коробки, но наружу прорваться не могла…
Перед глазами появилось лицо доктора Сальватора – обеспокоенное, а не злорадное. Он попытался разжать Тони зубы при помощи металлической лопатки, но быстро оставил это бесполезное действо и сделал укол под подбородок – игла прошла насквозь и достала корень языка. Что-то знакомое… Про корень языка… Боль была жгучей и долгой.
От нехватки кислорода темнело в глазах, но сознание оставалось ясным. И дурацкая шутка вертелась в голове: забыл, как дышать, и умер…
Вдох вышел хриплым и надрывным, сквозь сжатые зубы, опоясал ребра болью, как от судороги. Но сколько Тони ни старался, а не смог шевельнуть и кончиком мизинца. Воздуха все равно не хватало, хотелось дышать гораздо глубже, чем получалось. Постепенно расслабились мышцы, сжимавшие челюсти…
Моро-пинчеры, закинув автоматические ружья за спины, подхватили его за ноги и под мышки и взгромоздили на высокую каталку, принялись стаскивать с него одежду.
– Он нас слышит? – спросил сержант, заглядывая Тони в лицо.
– Да. Он в сознании, – ответил доктор Сальватор своим певучим голосом и положил ладонь на лоб Тони – мелькнула мысль, что он собирается закрыть ему глаза, будто покойнику.
Сержант кивнул и отошел, рука соскользнула со лба.
Страх был острым, как игла шприца, которая на этот раз вошла в вену на кисти. Такой страх мобилизует тело, замедляет время, заставляет двигаться быстрей и четче – теперь от него лишь заломило в висках; попытки шевельнуться, хотя бы отдернуть руку закончились ничем, отчего страх стал еще сильнее, превратился в снежный ком паники.
Каталка въехала в оперблок. Дыхание явно отставало от потребности в кислороде – Тони в прямом смысле задыхался от ужаса. Он никогда не думал, что беспомощность так страшна… Моро-пинчеры уверенно переместили его с каталки на операционный стол – прикосновение клеенки к голому телу было холодным, она не скользила, спина к ней будто прилипла, и всякая попытка моро-санитаров уложить Тони поровней была неприятной и болезненной. А те привычными им движениями принялись застегивать ремни: на запястьях, выше локтя, через грудь (еще трудней стало дышать), на поясе, на щиколотках, выше колена… Зачем? Если он и так не может шевельнуться?
Неожиданно вспомнилось: укол в корень языка делают после применения мышечного релаксанта, если возникает угнетение дыхания. Это было в инструкции. Значит, не яд, а миорелаксант… В самом деле, обращаются как со Зверенышем. Как с монстром, который ест детей.
Никто не любит нацистов, кроме короля Великобритании… Доктор, судя по его словам, тоже был на Кейбл-стрит. Наверное, как и сержант. Но нелюбовь к нацизму еще не повод уподобиться доктору Менгеле – нельзя же судить обо всех немцах одинаково, большинство из них толкает к нацизму навязчивая и умелая пропаганда кайзера, жмет на кнопки инстинктов, желаний, слабостей, играет на затаенном тщеславии, скрытой от сознания агрессивности, страхе, потребности в одобрении. Объединив людей общей идеей, можно поднять в них самое лучшее, а можно разбудить самое худшее… Чертов Ницше в чем-то бывал и прав насчет великих людей, забыл он только о самом главном: об ответственности великих перед малыми. А потому, что сам-то он великим не был, а был он как Родион Раскольников, уверенный, что главное – убить старушку. Великий не задумается о том, тварь ли он дрожащая, и цель со средством не перепутает…
От умничанья паника не ослабевала, наоборот – круговорот мыслей был ее порождением и продолжением; идеи метались в голове, как пули в каменном мешке, рикошетили и иногда падали на дно – куда-то в глубину затылка. Ощущение наготы в сочетании с беспомощностью возводило ужас в степень t, превращая в быстрорастущую – и бесконечно растущую – функцию… Известно, что нагота – способ деморализовать, заставить ощутить уязвимость, но знание от деморализации не спасало: а вдруг его раздели по другой причине? Для свободного доступа к телу, например…
Еще в инструкции было сказано, что действие мышечного релаксанта весьма кратковременно, надо или давать наркоз, или вязать Звереныша покрепче – немецкой веревкой из синтетического волокна. Наверное, ремни тоже подходят…
К операционному столу со звоном подъехал стеклянный стол с разложенными на нем инструментами, Тони видел его боковым зрением и не мог как следует рассмотреть – то ли к сожалению, то ли к счастью. Доктор Сальватор долго позвякивал инструментами, а потом, выбрав обычный скальпель, склонился над лицом Тони – будто примеривался: сразу перерезать горло или сначала как следует изуродовать лицо? На нем были резиновые перчатки. Секунду назад Тони боялся, что сейчас ему дадут наркоз, после которого он проснется совершенным безумцем или живым мертвецом, а тут вдруг очень захотелось этого наркоза…
– Смотрите-ка, Джон… – задумчиво заговорил доктор. – Это след прививки оспы. Я не знал, что в Германии делается массовая вакцинация.
Сержант, одетый в белый халат и шапочку, подошел с другой стороны.
– Что вы с ним церемонитесь, Сальватор? Они кормят своих моро человеческим мясом, шьют сумочки из человеческой кожи и проводят вивисекцию живых людей. Вам же нужен был материал для пересадки этой вашей сетки для глаз.
– Сетчатки. Пересадка сетчатки от моро человеку, – задумчиво поправил доктор. – Но сначала нужно умертвить собственную сетчатку. Начнем с вживления датчика…
Доктор решительно мазнул мокрой ваткой по плечу Тони, а потом сделал надрез… Нет, это не было так уж больно, как показалось с перепугу. Тони дернулся рефлекторно, но тело не ответило на импульс мозга… Доктор капнул в надрез чем-то едким, ранку зажгло, и прикосновение к ней металла было весьма чувствительным. Прокол толстой иглой с ниткой в широком ушке показался донельзя обидным: за что? Вот за что? Нить стянула ранку, доктор ловко завязал узелок и вздохнул:
– Теперь надо немного подождать, датчик должен начать работу. Не выпить ли нам кофе, Джон?
Способность двигаться начала возвращаться с напряжением мышц, сжимающих зубы. Попытка хотя бы немного приоткрыть рот была болезненной и совершенно бесполезной. Тони наконец-то сглотнул и даже кашлянул, а чтобы проверить, может ли он говорить, как следует выругался. Получилось вполне убедительно. Невозможность двигаться сменялась слабостью и дрожью. Пальцы зашевелились, но медленно и неохотно. Дышать все еще было трудно.
Доктор и сержант бросили пить кофе, услышав голос Тони, – он попытался порвать ремень на правой руке, но это движение, казалось, мгновенно выжало из него все силы.
– Ну что? – Доктор недобро усмехнулся. – Начнем с правого глаза.
В его руке была пипетка с густыми желтоватыми каплями.
– Сержант, подержите ему голову, он уже способен сопротивляться.
Сжатые зубы говорить не мешали.
– Вы так не любите нацистов, что готовы им уподобиться? – Тони очень хотел быть убедительным, но получилось не убедительно, а жалко и жалобно.
– Вы находите в моем желании вам уподобиться что-то предосудительное? – с издевкой спросил доктор.
Сержант встал в изголовье и сжал Тони виски.
– Вы не можете мне уподобиться, вы латинос.
Наверное, не надо было этого говорить. Надо было найти другие аргументы.
– По-вашему, латинос не может считать себя сверхчеловеком, а ариец может? Одна капля в ваш правый глаз – и через три часа отомрет его сетчатка, – заговорил доктор сверху вниз. – И если вы верите в физиологические различия людей разных национальностей и рас, то поможете вновь обрести зрение лишь вашим соотечественникам. Разве это не высокая миссия? Сверхчеловек должен мужественно и безропотно приносить такие жертвы.
– Я не уверен, что вы делаете это для моих соотечественников.
– Я делаю это для всего человечества, я уверен, что между людьми нет физиологических различий. Ваши соотечественники, как ни прискорбно, являются частью человечества.
Миссис Симпсон предлагала доиграть игру до конца. Соблазн прекратить игру был очень велик.
Тони попробовал дернуть шеей, когда доктор пальцем опустил ему нижнее веко, но мышцы работали плохо, а сержант держал крепко. И едкая желтая капля упала в глаз – по ощущениям она была похожа на горящий фосфор и должна была прожечь глазное яблоко до самого мозга. Слезы только размазали ее по роговице…
– Есть надежда, что сетчатка моро приживется и вы вновь обретете зрение, – осклабился доктор, а сержант расхохотался.
Его одели и вернули в подвал, в абсолютно темный каменный мешок, где Тони был уверен, что ослеп на оба глаза. На этот раз наручники на него не надевали, моро-пинчеры не направляли на него автоматических ружей, а тащили его под руки – он с трудом мог передвигать ноги. Зубы не разжимались. Тело напоминало дрожащий на тарелочке пудинг. Ничего, кроме отчаянья, Тони не чувствовал. Курить хотелось, но не так мучительно, как раньше.
Он свернулся в клубок на полу, обхватил плечи руками и ощутил прикосновение к узелку, стянувшему ранку: датчик неизвестного назначения. Он снова сел, расстегнул рубаху и опустил правый рукав. Дотянуться до узелка зубами он не сумел, а если бы и сумел – рот все равно не открывался. Попытки развязать узелок одной рукой закончились ничем. Промучившись минут десять, он ничего не добился, но устал так, будто разгружал вагоны с цементом. В итоге рванул узелок посильней – не так уж это было и больно – и вырвал нитку, что называется, с корнем…
То ли датчик выпал в момент рывка, то ли его вообще не было – Тони только напрасно расковырял ранку грязными пальцами, после чего надел рубаху и снова улегся на пол.
Отчаянье скоро сменилось апатией, вялой и сонной. Может быть, Тони и задремал, потому что не сразу понял, где находится, когда в дверях заскрежетал замок, а потом в помещение хлынул свет, снова показавшийся нестерпимо ярким.
Наверное, апатия была не настолько глубока: первое, что Тони сделал, это прикрыл ладонью левый глаз – правый резало от света, и сквозь зажмуренные веки на пороге был виден силуэт моро-пинчера.
– Что это вы на пол улеглись, мастер? – флегматично спросил моро. – Вставайте, пойдем отсюда.
Это был Бадди. Тони разглядел его правым глазом не хуже, чем левым. Мышцы, изнутри искусанные сотней крыс, одеревенели и болели от каждого движения. Тошнило. Ощущение пудинга на тарелке не проходило.
– Вот, возьмите – это ваше. – Бадди протянул ему фонарик и папиросы. – Но покурить лучше в кухне, а то вы упадете тут, чего доброго.
– А в кухню идти обязательно? – спросил Тони, все еще плохо соображая.
– Да нет. Но там можно позавтракать и покурить.
Есть не хотелось, да и желание курить уже не было таким острым, но подумалось, что в кухне, должно быть, тепло и есть стулья. Или табуретки. Или скамейки – стоять почему-то было трудно.
Проехав в лифте мимо оперблока, Тони вздрогнул и снова прикрыл ладонью левый глаз. Интересно, уже прошло три часа? Пока что никаких изменений он не заметил. Глаз не болел, а вот ранка на плече нехорошо пульсировала, на рубашке осталась запекшаяся кровь. Рот не открывался.
Кухня располагалась на первом этаже, и окна ее выходили на Ричмонд-парк. За окном накрапывал дождь, стена с колючей проволокой, пустырь и голые деревья за ним вполне соответствовали настроению Тони.
Они с Бадди уселись за стол с массивными и удобными деревянными стульями, и Тони с трудом выбил папиросу из пачки – руки тряслись. Бадди тоже угостился папиросой и любезно щелкнул зажигалкой после того, как Тони сломал три отсыревшие спички в попытке добыть огонь.
Сквозь сжатые зубы курить было неудобно, но голову повело после первых же затяжек, Тони откинулся на спинку стула и тут увидел кухарку с подносом – ее лицо было ему смутно знакомо. Черт, что же за дрянь ему вчера кололи, если лица кажутся знакомыми смутно – с его-то дагерротипической памятью? Тони снова прикрыл ладонью левый глаз.
Это была миссис Литтл, бывшая кухарка Лейберов. Она не узнала Тони – наверное, дагерротипической памятью не обладала.
– Что, мальчики, покушать хотите? – спросила она, подходя к столу. – Сегодня у нас рисовый пудинг с молочным соусом и горячий шоколад.
Сначала она поставила на стол пепельницу и только потом – тарелки с пудингом и чашки с горячим шоколадом.
Руки продолжали трястись, и, хотя в кухне было тепло, Тони никак не мог согреться.
– А что это вы, мастер, все время глаз трогаете? Болит, что ли? – участливо спросил Бадди.
– Пока нет. Но, наверное, должен болеть…
– Вы, наверное, доктору поверили. Про эту… сетку, которую выжжет. Не верьте, – Бадди взял в руки ложку и, едва не разбив ею тарелку, отломил кусок пудинга.
– А что, верить не стоит?
– Да это они пошутили. Ну, поглумиться хотели, напугать вас хорошенько. Доктор – он мухи не обидит, он крысят в теплой воде велит топить, так что про опыты это он нарочно вам наврал. Нацистов он не любит сильно. И мастера Эрика тоже не любит. Вот они с мастером Джоном и подшутили над вами, пока не было на Ферме никого. Из конторы телеграмму прислали длиннющую, чтобы вас немедленно отпустить, ругали доктора. Но ему что – без него тут, чай, ничего не будет. А вот мастера Джона уволили. Доктор при мне телеграмму отправлял, что, мол, сделал Аллену прививку от столбняка, потому что у него локти были до крови разбиты, и закапал в глаза витаминные капли. Просил за мастера Джона, но тут его не послушали.
– А про миорелаксант он ничего не докладывал?
– Не. Про релаксант ничего. Да вы ешьте, мастер. Вкусно.
Рот не открывался, но и есть не хотелось совершенно. Он попробовал тянуть сквозь зубы горячий шоколад – получилось неплохо. Согревало.
– Если хочешь, можешь съесть и мой пудинг тоже, – сказал он Бадди, и тот радостно подвинул к себе тарелку. – А что, ваша кухарка тут давно?
– Не, с неделю. А вы хороший человек, мастер. Зря доктор с вами так.
– С чего ты взял, что я хороший человек?
– Так видно же. И запах. У хороших людей хороший запах. А рот у вас от релаксанта не открывается, бывает такое. Недели через две пройдет. Я на мартышках видал.
Перспектива две недели питаться горячим шоколадом обрадовала не сильно.
– А когда у вашей кухарки выходной?
– Пока не знаю.