Входит Бренершурц со шлемом в руках, теперь видно, что это Константинов.

Константинов (уверенно)

Социальные процессы перманентно стремятся к стандартам и моделям, к стабильным смысловым системам, то есть к наступательно-оборонительным конструктам. Любая стабильная система, константа, есть пост. Пост оборонительности и наступательности. Но не любая лабильная система – путь к свободе. Обычно это путь приспособления. Константы обладают вытесняющим эффектом – в этом суть наступательности утверждения, серьёзности и тому подобного. Вот, например, красота и чистота – могут ведь и убить ради них. Анархизм, свобода, равенство, братство, книга. С ними легко нападать, а книгой вообще можно больно ударить по голове.

Голова казака

И я хотел сказать всё то же самое. Мой монолог захвачен, как оружие. Без боя, бесцеремонно и тайком.

Константинов

Почему же тайком? (Продолжает.) Пра вила и законы, регулирующие отношения людей, этические нормы и конвенции, и вообще меры и весы, счёт, а также разные для этого технические приспособления и аппараты возникают сначала как необходимые посредники по установлению границ на линии защитонападения, а уж затем как хозяева положения и вообще как репрессоры и манипуляторы. Простой пример: машинка для пересчёта денежных купюр нужна, чтобы никто никого не обманул, а если сломается, можно приостановить сделку. Такие средства теперь можно использовать, как войска, в нападении. И в этом смысле, как текст закона, так и аппарат значительно удобнее человека: они не будут избегать мобилизации. Тогда машинка легко фиалку победит, и творчество обретёт новое дыхание.

Надевает шлем на Голову казака и опускает забрало, та сопротивляется, оттопыривает уши, но ничего не получается.

Голова казака (думает)

Во всём этом, может быть, наиболее существенное – переход от защиты к нападению. И вообще – возврат к защитонападению после попыток выйт и за рамки этого поля, превращение идей свободы и действий во имя свободы в состояния, механизмы и институты несвободы, диктата; процессы присвоения творческого; переход к термидору и ползучей контрреволюции и т. д. Интересна любая модификация смысла явлений, движений, теорий и т. п. Как, например, случилось с футуризмом – от «гилейского» к «лефовскому», а затем к музейному. С коммунизмом – от утопического к советскому, к парламентскому и проч. Вера, церковь, мощи, священные тексты, торговля и т. п. Или с анархизмом. Или с художниками и философами. В преобразовании защиты в нападение важнейшее: а) завышенная интенсивность защиты (её несоразмерность отражаемому нападению); б) генерализация противостоящего субъекта, то есть обобщение через ассоциацию, аналогию, что ведёт к подмене реального оппонента возможным или вовсе случайным; в) закрепление позиции, то есть фиксация, утверждение, обоснование, основательность, популяризация, известность – как, например, в случае с искусством, превращающимся в модное, коммерческое, эталонное и т. п.; г) сходство используемых сторонами орудий и операций – оружия, тактических уловок, временных институций, а также средств коммуникации, кодов, языковых формулировок. Подобные преобразования мотивов и форм происходят также через зарождение идеи «чистоты рядов», клятвы, культы верности, пантеон героев и кумиров и т. д. Существует ещё маскировка нападения под защиту и наоборот: например, представление коммерческого как сугубо некоммерческого, и наоборот, некоммерческого, демократического, искреннего как коммерческого, автократического и нечестного. Последнее – вид мимикрии. Может быть, и революционной мимикрии. Мимикрия-защита – и в согласии с общепринятой «культурой нападения», вообще в приспособлении к общепринятому. В чём также есть искомый переход. Кроме того, оборонительное противостояние само рождает новые образцы, модели, конструкты, укрепляемые логикой противопоставления и, соответственно, играющие обыкновенную для констант репрессивную роль. Логика противопоставления служит основой творческих открытий и новаторских изменений, вынуждая объяснять противоречия в отношениях (спор о границах) различием и обособлением в других областях, не имеющих с данным спором прямой связи. Это можно назвать фальшью – но она приводит к действительным сдвигам мысли. Есть ли это действительное новаторство и творчество? (Вслух.) Очевидно, что это творчество по созданию констант. То есть не творчество, а работа.

Константинов

Разве не ясно, что мои слова прозвучали с иронией?

Голова казака (мычит из шлема)

Рождаемое в противостоянии, как и растущее в согласовании, может быть великолепно, но четырьмя лапами своими стоит в трясине.

Константинов (уходя)

Ты это про всех нас?

Голова казака

Вообще формирование взглядов, теорий и доктрин, в том числе национальных, религиозных и политических, является неким «обоснованием» межсубъектной или международной розни и противопоставленности в отношениях – скорее так, чем наоборот. Не «хочу напасть или обороняться, потому что мы разные», а «мы разные, потому что хочу напасть или обороняться».

Авторитарьянц снимает душный шлем с Головы казака, та благодарит.

Борьба «за свободу» присутствует у всех. Если, к примеру, людей условно разделить на эксплуататоров и эксплуатируемых: у первых «свобода» эксплуатировать, безнаказанность и тому подобное – такая же объяснимая цель, как и стремление к освобождению от рабства у эксплуатируемых. Другая свобода – в разрыве с механизмами и ситуациями подчинения-господства, с защитно-наступательными позициями везде. Свобода – не самоценна, она не фетиш и, может, не нужна никому вовсе, а нужна именно безнаказанность нападения? Или чтобы никто не трогал? Тесноту свобод в мире защитонападения поясняет известная мысль о том, что свобода одного заканчивается там, где начинается несвобода другого. Отсюда – очевидная необходимость этики и права. Но этическое и правовое образуют репрессирующие константы, возвращающие к тому же самому обратно и назад. Стабильность, основательность, определённость – это, прежде всего, оковы для изменения, «становления». Но, может быть, и изменение – это, в свою очередь, оковы или репрессивность для стабильности? Так оно и есть, но в восприятии страшащегося перемен сознания, воспринимающего их как потенциальную угрозу: «Мало ли что произойдёт?» Именем изменения, обновления как отклонения возможно репрессировать константы как норму. Обновление, возводимое в ранг закона и нормы, пусть даже временной, есть новая репрессирующая константа. Другой возможный мир – это изменение вне рамок защитонападения. Вне его путей, символов и страстей. Обновление в рамках этого поля можно сравнить лишь с автомобилем, висящим над обрывом, – лучше в кабине не двигаться!

Пимен и Куприян, святые

Хорошее слово – «спасение», только замучено церковью.

А ещё мы оба любим свастику

Как знак сопротивления мирскому.

Друг друга не любим.

Авторитарьянц (передразнивает)

Плохое слово – «нетерпимость», но облагорожено революционерами. Все друг друга не любят.

Голова казака

Люди одинаковы, и схимники мало от них отличаются. Сидят в своих панцирях и делают вид, что в полной изоляции. А сами держатся за общие символы, за одни и те же цитаты и потому друг без друга не могут. Зоны, по-настоящему автономные, как и подлинные «острова свободы», в душном мире защитонападения и иерархий невозможны. Локальная зона вынуждена выстраиваться по иерархической схеме или хотя бы в скрытой форме следовать предписаниям этого мира. И революции как освобождение от социального рабства никогда не получаются. Происходит тупое вращение в колесе защитонападения, существует лишь иллюзия безвозвратного перехода к некой свободе. А свобода даётся нам, пожалуй, не более чем как кратковременное, моментное, подоб ное оргазму, переживание. И мы снова обращаемся в мир, сложенный из доминантных схем и элементов. Практически каждый начальник над одними и подчинённый по отношению к другим. Защитно-наступательные интенции преобразуются в такие же устремления хозяев и наоборот. Социальная структура аккумулирует в себе как ступенчатую наступательность, так и ступенчатую оборонительность. В свою очередь, есть и «обратные» иерархии: скажем, бедный в некоем критическом измерении выше богатого, подобно тому как честный «морально выше» нечестного, а отверженный может стать властителем «перевёрнутого» мира. Все – и начальники, и подчинённые, и нападающие, и защищающиеся. Как голыми руками, так и при помощи оружия, денег, аналогий или цитат. Не глупо ли проводить знак равенства между чтением проповеди и, скажем, оккупацией страны? Или между наказанием ребёнка, вручением престижной награды и финансовой аферой? Масштабы, характер и последствия повсеместных людских схваток бесконечно разнообразны. Но все они в конечном счёте лишь симптомы одного и того же, из чего произрастают и войны, и социальные иерархии, в том числе те, с которыми пытались разобраться марксизм, фашизм, анархизм и теперь возятся их общие дети. Из него же – и антииерархизм, и даже, увы, аиерархизм. И его, хотя бы даже временно, не устранить, подобно эпидемиям, тюрьмам, деньгам или президентам.