Геологи – люди простодушные, их не терзают сомнения: вверенный их заботам земной шар они превратили в шарик из покорных, произвольно комбинируемых мозаик. Они рассекают землю надвое, предъявляя нам после этой операции нелепый в своей идеальности слоёный пирог сменяющих друг друга эпох: и дело в шляпе. Собственно, приём кажется настолько элементарным, что наши психологи веками пытались его повторить. Но всё впустую. Психику на страты не расслоить. Срез жизни – кровоточащий грустью ошмёток тумана: да, и не будем забывать о болезненных сюрпризах, которые готовят нам грёзы.
Наши грёзы… Дымок на горизонте, к которому мы, сломя голову, несёмся в погоне за уверенностью, вдруг улетучивается, и всё надо начинать заново. Мы ищем новый костёр. На ум приходит реквизит балета Кирико1: глиняный кувшин у дома (где, как заметил Бретон, должно быть, прячется сфинкс2); после (долгожданного!) исчезновения докучливых танцоров этот сосуд остаётся посреди пустой сцены. Что ж, растолкуем эти символы. Назойливые танцовщики – те же повседневные развлечения, быстро теряющие свою диковинную привлекательность: пусть и не сильно изысканную, но рождавшую в нас надежду на некое иллюзорное времяпрепровождение. Однако время не провожается и не проходит. Танцоры ушли (давно пора). Горшок на сцене один. Из него струится дымок. Там что, сидит карлик, безмятежно покуривающий трубку? Назови мы горбуна сексуальным инстинктом или инстинктом самосохранения, дымок – наши грёзы – так же будет струиться из кувшина, нашей дремоты. И грёзы, этот дымок, вовсе не являются производным горшка, карлика и трубки или суммой дрёмы, тела, инстинкта.
Нам не дано расслаиваться на ломти, распадаться на дольки (вот было бы глупое утешение!). Досужие часы испаряются облачком, реальным и непостижимым. Но проснувшись, приходится признать, что лучше образов мне помнится порождённое ими чувство. Возвращаясь к жизни под контролем сознания (опыт существования с открытыми глазами у меня небогатый), пытаюсь обратить вспять то, что наши педанты именуют процессом: отталкиваясь от состояния неопределённого, но неоспоримого, я ищу уточнений, хотя они вряд ли покажутся мне неопровержимыми.
По мере того как день всё дальше уносит меня от ночной грёзы и оставленное ею ощущение рассеивается, в попытке воссоздать его приходится гнаться за всё более многочисленными образами и словами. Так зарождается искушение искусства. Возьмём кувшин, карлика. Возьмём тело, половые органы. Возьмём холст и кисти – или бумагу и перо – но, увы! ни дымки, ни грёз не осталось. Ребёнок, если расспросить его поутру, найдёт своему ночному кошмару или восторгу одно объяснение. К полудню этих атрибутов сна станет вдвое больше, через пару часов – втрое, и так дальше.
Соответственно, чтобы воссоздать неопределённое, но самодостаточное состояние, мы ищем чувства определённые, но неполные. Мне снится вкус человечьей плоти (не укус, не прикосновение, а пожираемая плоть). Просыпаюсь с неожиданным ощущением во рту. Откуда оно? По-моему, мне привиделись растянутые по комнате гирлянды из свежесодранной кожи. Свисавшие с них плоды человеческой формы напоминали праздничные фонарики. Вроде бы я сорвал один, съел. Но это предположение, и образы, которыми я склонен его украшать, полностью впечатления не передают. Точно помнится вкус человечины во рту. Язык – неизведанный остров в географии грёз, и вместе с тем, когда сон оборвался, мой язык – да-да, сам язык – решил, что стать каннибалом не так уж сложно.
Ничего особенно живописного в этой грёзе нет, но я считаю её одной из самых причудливых. Она не отпускала меня целый день – и весь этот день, пытаясь воспроизвести потрясение, сделавшее меня сумбурной ровней Бога, я возвожу башню, которая, увы, никогда не взнесёт меня так высоко, как тот дымок с привкусом человечины.
Проснувшись среди ночи, мы обнаруживаем, что дух освобождённый далеко не всегда следует за теми мнимыми чудесами, что множатся в минуты бодрствования. Гораздо больше драконов или извержения фаянсовых вулканов меня пугает ширящаяся вокруг пустота – из-за которой снится, что грёзы кончились, и мимо вереницей следуют самые строгие и трезвые размышления.
Выныривая из сновидения, застаю себя за какой-то неумолимо логичной работой. Должно быть, я сошёл с ума – мне приснился сон, который и не сон вовсе.