От чудища до двенадцатисложников, чья скука обезобразит любую страсть: тактика не лишена определённой логики. Но сколько галльское остроумие и христианская наука о пытках ни вставали единым фронтом против верховного – высочайшего – голоса на земле, как ни пытались они с помощью омерзительных кукол и алгебраических марионеток вытоптать малейшие ростки инстинкта, верх всё равно оставался за дьяволом: да, безобразным, но своим уродством словно насмехавшимся над тщившейся раздавить его крышкой.

Следом за ним пришёл Орест.

В том, что касается семей, ни одна не занимала меня так, как Атриды.

Оставлю вниманию профессиональных психоаналитиков мою оговорку: всю минувшую осень я вместо «Эдип» не раз писал или произносил «Орест». Стоит ли заключить из этого, что я – из тех, кто скорее готов убить свою мать Клитемнестру, нежели отца Лая?

Иные, впрочем, заметят, что оба преступления, в конечном счёте, совершены на почве страсти – и объектом её в обоих случаях становится мать: в первом случае – жертва, во втором – та, кому убийство на руку.

Я же, со своей стороны, вижу в комплексе Ореста подмену матери сестрой.

Действительно, вернувшись в родные края, Орест обнаруживает отпечаток ноги – точно слепок с собственной ступни, – что и наводит его на след сестры, Электры: женщины, которую он убил в обличье Клитемнестры¹⁰⁶.

Вот уж действительно говорят: если туфелька впору…

Туфелька по размеру Ореста – это Электра.

В свете этого вспомнившегося мифа стало понятно, почему в ходе сеансов психоанализа меня так возмутило признание в том, что я наверняка скрывал свои истинные, сокровенные переживания, заявляя, будто старшему брату предпочёл бы младших сестёр.

С точки зрения психиатра, я должен был их ненавидеть. Это в порядке вещей (и точно в порядке его психоанализа, тривиального и бескомпромиссного): они ведь появились на свет, чтобы отнять у меня любовь матери. Но только как признаться, что на ней я поставил крест, поскольку та, кого я обязан любить, вовсе не казалась мне женщиной![13]

Вопреки уверениям психоаналитиков, маленький мужчина, чью первозданную ненасытность лишили (как минимум, в его мыслях) создания, способного эту жажду утолить, напротив, сочтёт чудом рождение крошечной женщины, плач которой – для него звучащий, точно дивное сопрано любовницы из Опера-Комик – воскрешает то, чего в доме давно не хватало.

Орест ступает по следам сестры, Орест вступает с сестрой в связь (эта фамильярная ремарка вовсе не призвана внести в рассмотрение конкретного мифологического примера комичные нотки а-ля «Прекрасная Елена»¹⁰⁷), подменяет инверсию инцестом – и обретает внутреннее равновесие. Ему остаётся лишь устроить брак своего возлюбленного Пилада с сестрой Электрой. Сам же он влюбляется в Гермиону. Так в этой игре отражений и внутрисемейных перекличек от нарциссизма на двоих (гомосексуализма) он переходит к нарциссизму гетеросексуальному, а там уже недалеко и до гетеросексуальности как таковой. Хоэфоры и Эринии остаются с носом. Юноша ускользает от их преследований и тявканья за спиной. Но если бы ему противостояли христианские вариации раскаяния, всё обернулось бы иначе.

Имена чересчур дорогих сердцу сестёр вспыхивают сполохами и в романтической буре – но никто от этих молний не погибает. И действительно, тогда ураганы в основном трепали шевелюры. Шатобриан или Байрон и по прошествии ста лет не утратили своей блестящей фотогеничности.

И если первому случалось излагать свои метания в «Рене» или умиляться воспоминаниям о Люсиль в «Замогильных записках», весь свой кровосмесительный лиризм он сполна искупил попустительством «Гению христианства» и дипломатическим конформизмом.

Что же до Байрона, тот предпочёл позу проклятого поэта.

Но каждый из этих чрезвычайно одарённых литераторов всего-навсего баюкает читателей ритмом своей прозы или стихов. Буря в чернильнице: вот откуда идут терзания их сердец и умов. И там и там полновластным хозяином гуляет ветер, наделавший прорех в мыслящей материи и мышце чувств. Но как бы даровит он ни был в завываниях, это всего лишь ветер – пуффф, и всё.

Если бы нравы времени не позволили Оресту с его страхом перед пресмыкающимися («Те змеи, что шипят на ваших головах»¹⁰⁸) слить свои шаги со следами Электры, он кончил бы в часовенке моего детства, простёршись перед девой, что всей своей непроницаемой и непроникнутой гордыней топчет дьявола в виде змеи.

Сладострастную, утешительную ступню Электры и попирающую пяту Марии разделяет тот же путь, что от лучей света и брызг жизни, которое оставили миру мифологические суеверия, заводит в дремучий тупик – и понимаешь ты, что в тупике, лишь размозжив череп и расплющив эректильные органы, забрызгав слизистой кашей неумолимые камни, скрытые во мраке христианского обскурантизма.

Преподобный Орест. Похоже, и он – из тех, кто за апокалиптическими декламациями прячет бездольную плоть, повторяя, разыгрывая наваждение, что лишь прикидывается адским.