Жизнь права как будто. До свиданья.

Ухожу, не думая – куда.

Не хочу высокого страданья,

Не хочу веселого труда.

Ухожу. И уношу с собою

Тишину деревьев за окном,

Небо – ночью странно голубое,

Небо Ниццы. Память обо всём.

Верность, возвращенную судьбою.

Всё помню – без воспоминаний,

И в этом счастье пустоты,

Март осторожный, грустный, ранний,

Меня поддерживаешь ты.

Я не люблю. Но отчего же

Так бьется сердце, не любя?

Читаю тихо, про себя:

«Онегин, я тогда моложе,

Я лучше, кажется…»

Едва ли,

Едва ли лучше, до – печали,

До – гордости, до – униженья,

До – нелюбви к своим слезам…

До – пониманья, до – прощенья,

До – верности, Онегин, Вам.

Я мечтаю часами, как дети

Сиротливые в доме богатом,

Быть танцовщицей в кордебалете,

Быть рабом, коммунистом, солдатом,

Бурым гномом из северной сказки,

Незаметным в счастливой развязке,

Молчаливой гаремной женой,

Не имеющей «имени-отчества»…

…Возвращаются с новой весной

Молодые мечты одиночества.

Ни одного настоящего слова —

Значит, нельзя, и не надо такого.

Всё говорится цинично и нежно.

Очень трагично. Очень небрежно.

Не лицемерие, не безразличие,

Кажется, только простое приличие.

Да и при чем здесь рассветная грусть?

Ни одного настоящего… пусть —

Тоже взаимность. Не в счастье, а в горе.

Та, о которой молчат в разговоре.

Не стоит уезжать и возвращаться,

Не стоит на вокзале целоваться

И плакать у вагонного окна.

Не стоит…

Надоело притворяться:

Бессильны деньги, и любовь скучна,

Хотя и грустно в этом признаваться.

Как малодушно слушаться советов…

Жизнь ошибается – судьба всегда права.

И от всего кружится голова

В тревожности и нежности рассветов.

Возвращаюсь домой на рассвете,

Опустел и потух Монпарнас.

В этом городе, в этот же час,

Умирают. Рождаются дети.

Засыпают подруги и жены.

И, грустя, вспоминает влюбленный

О цыганах, о ней и о нас…

Вот цветы у дверей ресторана —

– Уронили, не вспомнив потом, —

Выбирали любовно, вдвоем,

Обещали хранить постоянно.

Очень странно. Особенно странно

То, что в странности прочно живем.