Хотелось умереть на поле битвы

за правду, за свободу – и за то,

что ищут все и не нашел никто.

И вот, ни завещанья, ни молитвы.

Кому мне завещать – и что?

Молитвы я не знаю тоже

(молиться учит с детства мать).

И пусть для нас есть в слове христианство

то, что всего мучительней, дороже, —

бессмертье для меня лишь темное пространство,

которого сознаньем не объять.

Ни горечи, ни слез, ни жажды мщенья,

ни слишком легкой жалости к себе.

Лишь страх… И грусть о том, что в заключенье

не у кого просить прощенья

и нечего сказать тебе.