На кладбище уже почти весна,

а на земле у вырытой могилы

лежат венки из жарких зимних роз,

и странная – как ночью – тишина.

Мы, отзываясь на чужое горе,

хороним мир отцов, родной и милый,

доверчиво не сдерживая слез.

О чем же было волноваться, споря,

к чему стремиться столько долгих лет,

когда так ясно: смысла жизни нет,

как нету смысла воздуха и моря.

Есть времени законное теченье.

Есть смерть-разлука. Замкнутость могил.

И есть непостижимость воскресенья

даже для тех, кто верит и любил.

Что в том, что мне бывало тяжело

всю жизнь любить и ждать всю жизнь признанья…

Пусть счастья не было – но счастье быть могло.

И мне довольно этого сознанья,

чтоб дальше жить, твердить, как наизусть,

Слова любые… повторять движенья…

ждать и бояться, что подступит к сердцу грусть

соленою волною вдохновенья.

Тогда меня преследуют (подряд

слагаясь сами, строки за строкою)

стихи, похожие на изумруд, на яд,

на зелень, отраженную рекою…

На твой лучистый и мертвящий взгляд.