Когда-то были воля – и тюрьма,

мы, жившие по праву на свободе —

преступники, сидевшие в тюрьме…

Когда-то были лето – и зима…

Смешалось всё давным-давно в природе,

сместилось в жизни, спуталось в уме.

Не разобрать – кто беден, кто богат,

кто перед кем и кто в чем виноват,

и вообще, что значит преступленье?..

Перед вами строчки из стихотворения, которое Лидия Червинская (1906–1988) включила в свой сборник «Двенадцать месяцев» (Париж, 1956), оказавшийся итоговым, хотя прожила поэтесса еще немало. Владислав Ходасевич, рецензируя ее более ранние сборники «Приближения» (Париж, 1934) и «Рассветы» (Париж, 1937), упрекал молодую Червинскую в сознательном отсутствии литературного мировоззрения и «интимизме» – преувеличенном художественном индивидуализме: «Поэзия преображает действительность. Интимизм, напротив, стремится ее запечатлеть в первоначальном виде, схватить на лету, как моментальная фотография. Отсюда вообще его документальность» («Возрождение», 11.06.1937).

Вышеприведенные стихотворные строки как раз пример не поэтической метафоры, а «человеческого документа», о котором дискутировали Ходасевич и Адамович (поэтический наставник Червинской). Дело в том, что в 1944 году поэтесса угодила в тюрьму, а после и на скамью подсудимых. Это была драма из истории французского Сопротивления, лишь приблизительно известная русскоязычным читателям. О тюремном заключении Червинской есть упоминания в корреспонденции русских эмигрантов. Георгий Адамович писал Бунину из Ниццы: «Знаете ли Вы, в какую историю попала Лида? Очень за нее страшно» (20.11.1944 / Бунин И. А. Новые материалы. Вып. I. М., 2004. С. 41). Год спустя в своем пространном оправдательном письме за океан Нина Берберова отвергала небеспочвенные обвинения в коллаборационизме и прибавляла: «Все те, кто печатался, выступал или состоял в союзе – давно „вычищены“; они либо в тюрьме, либо в бегах, либо под бойкотом… Бедная Червинская до сих пор в тюрьме!» (письмо М. Алданову, 30.09.1945 / Бунин И. А. Новые материалы. Вып. II. M., 2010. С. 103).

Лидия Червинская не печаталась в профашистском «Парижском вестнике», как Сургучёв и Шмелёв, не спекулировала конфискованным у евреев антиквариатом, в чем подозревали мужа Берберовой Николая Макеева, наоборот, она участвовала в Резистансе, но с трагическими последствиями.

Об этом весьма невнятно написал Василий Яновский в мемуарной книге «Поля Елисейские», где он соперничал с Георгием Ивановым в смешении несимпатичного вымысла с неприятной правдой, увы, не сравнявшись с ним дарованием. «Червинской поручили ответственное задание, посвятили в секрет, от которого зависела жизнь двух десятков детей. Тут вся ошибка не ее, а тех – вождей, руководителей. Поручать Червинской ответственные, практические поручения – явное безумие!» (Яновский В. Поля Елисейские. Нью-Йорк, 1983. С. 236–237; о каких детях идет речь, см. ниже.)

Гораздо точнее обрисовал «случай Червинской» юрист, еврейский общественный деятель и масон Яков Рабинович. В конце 1950-х годов он подарил Университетской библиотеке Иерусалима часть своей библиотеки. Среди других книг были «Двенадцать месяцев» с таким инскриптом Рабиновича: «Талантлива. Сыграла зловещую роль в жизни русского и еврейского Резистанса. Кривошеин и его арест, арест 13 – Амар и т. д. – я избег чудом – 6 вернулись в nuit 1944 г. Жила с Шарлем – двойным агентом – в порядке задания Сопротивления, но влюбилась и проболталась. Ее оправдал французский суд. Ее простил комитет русского и французского Резистанса после освобождения» (Хазан В. Из истории Национальной библиотеки в Иерусалиме // Иерусалимский журнал. 1999. № 2). Публикатор Владимир Хазан прокомментировал заметку. Русские эмигранты, в том числе Червинская, Рабинович, Игорь Кривошеин (сын врангелевского министра, позже заключенный ГУЛАГа, отец диссидента), состояли в Резистансе; многие были арестованы в июне 1944 года, части из них – Андре Амару и другим – удалось бежать из поезда; остальных отправили в концлагеря. Идентифицируя «Шарля», Хазан обмолвился, назвав его Шарлем Ледерманом, участником Сопротивления, известным коммунистом, адвокатом и сенатором.

Рабинович же имел в виду «Шарля Пореля». В действительности его звали Карлом Рехейном, он был офицером абвера, участвовал в Гражданской войне в Испании, после оккупации Франции курировал гестапо в Перпиньяне. Под именем Шарля Пореля он внедрился в организацию «Еврейская армия», которая действовала в Париже и на юге Франции и занималась тайной переправкой евреев в нейтральную Испанию. В мае – июле 1944 года Рехейн арестовал многих членов «Еврейской армии», среди них и русских эмигрантов из группы Нерсессяна, о чем и написал Рабинович.

Яновский же, изрядно напутав, вспомнил самую громкую операцию Рехейна-Пореля. Речь идет о так называемых «мучениках водопада в Булонском лесу». Утром 17 августа 1944 года в Булонском лесу были обнаружены тела 35 французов в возрасте от 16 до 42 лет (вот откуда «дети» у Яновского), замученных и убитых гестапо. Случилась трагедия накануне Парижского восстания, и следствие началось сразу по освобождении города. Подготовка к вооруженному выступлению в Париже шла заблаговременно и велась несколькими организациями Резистанса. Одна из этих групп (д-р А. Бланш, Г. Эмери, Ж. Шлоссер, М. Бурсье – «Диана») установила контакт с неким «Александером», или «Капитаном Джеком», или Ги Маршерелем, или Глебом Лесскофом, якобы британским разведчиком, который должен был обеспечить их оружием. Связь с ним держали через «Жанну» – Сабину Цейтлин, бывшую директрису детского приюта. «Жанна» состояла в «Еврейской армии» и прятала еврейских детей до их отправки в Испанию. В свою очередь, «Жанна» связывалась с «Капитаном Джеком» с помощью пары любовников – «Катрин» (Лидии Червинской) и «Шарля Пореля». Передача оружия должна была произойти в ночь с 16 на 17 августа в заброшенном гараже Citroёn у Луна-парка, но появившихся там бойцов Сопротивления арестовали гестаповцы, подвергли пыткам, расстреляли, а тела отвезли в Булонский лес. Художественным воплощением этих событий стал фильм «Горит ли Париж?» (1966, режиссер Р. Клеман), где роль двойного агента исполнил Жан-Луи Трентиньян. «Катрин» и «Шарль» тоже были арестованы, но если Карла Рехейна и след простыл, то Червинская 29 августа была заключена властями сражающейся Франции в форт Роменвиль и просидела там больше года.

В декабре 1949 года был расстрелян по приговору Ги Маршерель, арестованный в Дании. Точку в деле Червинской поставили еще позже. 20 ноября – 23 декабря 1952 года в военном трибунале Парижа состоялись судебные слушания по «делу водопада в Булонском лесу». На скамье подсудимых оказались 14 человек (бывшие французские гестаповцы и русская поэтесса). К смертной казни приговорили восьмерых, в том числе Жоржа Гвиччардини и двух его 20-летних сыновей (в итоге казнили троих из первоначально приговоренных), и вынесли еще семь смертных приговоров заочно. Лидию Червинскую оправдали, не найдя доказательств, что она знала об истинном лице своего возлюбленного.

Дело Карла Рехейна как гражданина Германии и кадрового офицера было выведено из производства. Он был задержан британской полицией на островах в Ла-Манше, но его не судили и не экстрадировали. Позже Рехейн жил в Баварии, работал в автомастерской и сотрудничал с неонацистами.

Эти события изучены историками Сопротивления У. Мортимер-Муром («Париж–1944: искупление Города огней») и А. Райским («Еврейский выбор под властью Виши»), но они, конечно, не соотносят «Катрин» – Lydia Tscherwinska с монпарнасской поэтессой Лидией Червинской.

* * * *

Мемуаристы сохранили в памяти и позже запечатлели выразительные портреты красивой, обаятельной и «роковой» женщины:

«Стройная, черноволосая, она пришла в темно-синем платье с меховой накидкой и сразу стала центром внимания. Она была оживлена, черные выразительные глаза ее сверкали из-под длинных ресниц, но мое внимание привлек цвет ее лица. Смуглое от природы, оно имело какой-то бронзово-металлический, зеленоватый оттенок. Она подала мне руку приветливо, без жеманства. Рука была мягкая, теплая, полная женского очарования».

«Я ее, неудачницу, предпочитаю удачным, самодовольным. Она довольно симпатичная, только не верный человек. А если не считать этого, мне с ней приятно. Я люблю тонких и умных женщин, в них больше изюминки, чем даже в умных мужчинах».

Николай Оцуп писал, что «Червинская реабилитирует… русский Монпарнас, правда – с очарованием беспритязательной бедности и монашеской верности якобы обетам искусства, но становящийся понемногу местом каких-то хлыстовских радений, где живые тени, не видящие и не слышащие ничего, кроме стихов (увы, не всегда и хороших), – окончательно отвыкают от мира и, сами погибая, губят и свою поэзию, так как нельзя поэзию боготворить» (Числа. № 10. 1934).

Корреспонденты и мемуаристы писали о неизбежных богемных пристрастиях Червинской:

«Я ее мило приняла, всё, сколько-нибудь напоминающее спиртное, поставила на стол, но этого мало для такого алкоголика».

«В свои плохие дни Червинская приходила на Монпарнас в стоптанных туфлях на босу ногу, распространяя аромат эфира… Груда посуды на полу, гарсоны в угрожающих позах, а высокая, сутулая Червинская, похожая на Грету Гарбо, стоит у пустого столика, точно дожидается приговора».

Быт поэтессы отличался крайней неустроенностью. Родители после эмиграции остались в Стамбуле и помогали, но этого не хватало. «Иногда ей попросту не было что есть и где спать» (Морковин В. В. Воспоминания. С. 610). Червинская сотрудничала с бедными эмигрантскими изданиями («Числа», «Круг») и подрабатывала в типографиях корректором (см. письма В. Муромцевой-Буниной и А. Гингера).

Опубликованные письма Георгия Адамовича свидетельствуют о «всяческих мизерах» Червинской и попытках друзей устроить ее судьбу: заболевании глаз, попытках компаньонства, жалобах и раздорах. «Я всё жду для Вас какого-нибудь чуда, а оно не приходит. Вы человек, которому по природе холодно в жизни, а печек вокруг Вас мало» (Г. Адамович – Л. Червинской. 10.05.1953 // Русская культура ХХ века на родине и в эмиграции: Имена. Проблемы. Факты. М., 2002. С. 203).

Любовь, вернее любовь-поражение, была лейтмотивом и жизни, и творчества Червинской:

«Мне всё в мире открывается в любви, не всегда и не только в личной. Я не верю в жизнь для других людей (она фальшива и бесплодна), но подозреваю о возможности жить другими людьми. <..> Любовное отражение от любви (луна – лучшее отражение солнца) является для меня оправданием этой последней – всё равно какой, счастливой или несчастной, плотской или платонической, нормальной или извращенной».

В 1930–1936 годах Червинская была замужем за поэтом Лазарем Кельбериным (1907–1975), евреем-выкрестом со странными взглядами: «Интересно, что думают поклонники Гитлера и в частности Кельберин, „дрожавший“ за него, как за рыцаря белой идеи. Это всё такая мерзость, глупость и грязь, что мутит физически – и я завидую людям, живущим где-нибудь на Цейлоне». (Г. Адамович – Ю. Фельзену. 23.08.1939 // Фельзен Ю. Собрание сочинений в 2 томах. Т. I. М., 2012. С. 36–37).

Замужество не мешало влюбчивой Червинской заводить романы; дневник Поплавского говорит о страсти двух поэтов с Монпарнаса:

«Мысленно разговаривал с Лидой по-французски (почему вдруг). „Какие у вас большие и нежные глаза, похожие на подросших детей“. И был весь овеян спокойствием, строгостью, человечностью воспоминания о ее взгляде, в мыслях о ней заснул. А сегодня увижу ее».

«Мы мучительно полно, унизительно сладко танцевали, объяснялись и сидели в „Космосе“ и „Оазисе“, не в своем уме и дико фальшивя, я потерялся и проиграл что-то, хотя она, кажется, меня поцеловала, помню какой-то поцелуй легкий и свежий на щеке».

«Теплый желтый свет электричества, в шуме ветра молился в полусне, чтобы Бог построил стену между мною и Лидой. Даже пьяный, тяжело пьяный от пива, в черном отчаянье не хотел сдаться почти до самого конца. В розовой вязаной кофте, широкоплечая, худая и стройная, она мне мучительно, до муки, нравится. Когда же я наконец ушел, оторвавшись от турецких папирос и сладкого, как эфир, холода, еще ярче эта мука продолжилась на улице».

«Счастливый, грустный день у Лиды. „Когда я стояла у стойки и думала, что вот я здесь стояла когда-то и плакала, одна, влюблена и несчастна, и всё-таки всё это было до, до того, как мне раскрылся этот страшный мир“».

«Опять Лида, руки ее и плечи, холодные, широкие и горькие, как полынь-снег».

«С Лидой долгое объяснение, во время которого добро и свет вырвались так тяжело и грубо на поверхность, что уничтожили жизнь».

Долгие и временами тягостные отношения связывали Червинскую с Арнольдом Блохом (1893–1964), «человеком, не написавшим ни одной строчки, но сыгравшим в возникновении „парижской школы“ бо́льшую роль, чем многие поэты» (Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 178). Адамович уговаривал подругу: «Главное для Вас – деньги и Ноля». Червинская отвечала: «Это всё равно что сказать человеку: у вас чахотка и рак» (Г. Адамович – Л. Червинской. 25.03.1955 / Указ. соч. С. 216).

Настойчивые и бесплодные по большей части поиски любви увлекли Червинскую в объятия, вероятно, не только нацистских, но и большевистских спецслужб. Именно Червинская, чьи родители жили в Стамбуле, встречалась там с таинственным автором «Романа с кокаином». Много позже, в 1980-е годы, Червинская рассказывала исследователям, что под псевдонимом «М. Агеев» скрывался Марк Леви, приехавший в Стамбул из Берлина, куда он бежал из России после убийства офицера Красной армии. Червинская намекала на роман с Леви, сообщила, что он вернулся в СССР. Действительно, Леви возвратился, точнее, был выслан турецкими властями в 1942 году в связи с подозрением в подготовке покушения на немецкого посла фон Папена, тогда как рассказ об убийстве красного офицера – шпионская легенда, скорее всего. Что до любовной истории, то свидетельств ей не найдено, но, во всяком случае, Леви в письме Оцупу назвал Червинскую «замечательной» (см.: Сорокина М., Суперфин Г. «Был такой писатель Агеев…» // Минувшее: Историч. альм. Вып. 16. 1994. С. 265–286; Серков А. «Сорбоннисты» и «архивисты», или еще раз об авторстве «Романа с кокаином» // Новое литературное обозрение. 1997. № 24. C. 260–266).

В конце 1950-х годов друзья устроили Червинскую на радиостанцию «Свобода», что улучшило ее материальное существование. Но поэзия ушла навсегда, после издания «Двенадцати месяцев» стихов она как будто не писала. Вот строки из ее письма к литературоведу Владимиру Маркову, который спрашивал разрешения напечатать ее стихотворение в антологии эмигрантской поэзии «Modern Russian Poetry» (Indianapolis, 1967): «Спасибо за память – я так давно не пишу (стихи), что мне кажется невероятным, когда меня еще считают поэтом» (9.06.1965, Париж; РГАЛИ. Ф. 1348. Оп. 8. Ед. хр. 85). Выйдя на пенсию, Червинская вернулась из Мюнхена в Париж, где тихо доживала свой век. Обычные ее ламентации упоминают еще в 1980 году в письмах друзья и коллеги по работе на радио – Александр Бахрах и Игорь Чиннов. Умерла она в доме престарелых в Монморанси 16 июля 1988 года, а эпитафию сочинила загодя:

Константин Львов