Марина

Губы у Рамиля горячие. Впрочем, как и он сам. Несмотря на ледяную воду, которой нас только что окатило. Несмотря на вечерний холод. Несмотря ни на что.

Меня будто током прошибает, когда он впивается в мой рот.

Господи!

Я никогда не пыталась представить, как он целуется. Учитывая уровень его мизогинии, Рамиля вообще было сложно вообразить в постели с кем-то… Так, стоп. Значит, я все-таки это делала?! А-а-а! В любом случае, я ни за что не могла бы предположить, что он будет таким… таким… Дикарем!

Шакиров целует жадно. Глубоко. Будто дорвавшись. У меня мгновенно подгибаются колени. Его ладонь обжигает поясницу. Вторая зарывается в мокрые волосы. И когда он прижимает меня к себе сильнее, я чувствую, как быстро и тяжело он дышит.

Понимаю. У меня самой воздуха не хватает!

— М-м-м… — мычу протестующе ему в губы, но получается настолько жалко, что это больше похоже на приглашение продолжать.

И он продолжает.

С ума сойти! У Рамиля вкус мяты, кофе и изголодавшегося самца. Мы весь день тяжело работали. Мы вспотели и изрядно извозились в грязи. Это могло бы меня от него оттолкнуть. Это должно было оттолкнуть! Но… Мне он нравится даже такой — взмыленный. Настолько нравится, что не замечаю, как начинаю сама цепляться за его мокрую футболку, притягивая его ближе. А все внутри плавится к чертовой матери!

Рамиль ведет губами ниже — от подбородка к шее. У меня кружится голова. Так хочется плюнуть на все и позволить… позволить… Ну, вы понимаете! Останавливает лишь то, что мне действительно нужно в душ!

— Все-все-все! — шиплю, отпихивая его от себя.

Шакиров замирает, тяжело дыша. Неохотно отстраняется. Глаза дикие...

— Что?

— Прекрати!

Он моргает. Я тоже. Оказывается, я так потерялась в происходящем, что не заметила, как он затащил меня в спальню.

— Почему?

— Потому что здесь нас точно никто не видит!

Рамиль медленно… очень медленно приходя в себя. Не знаю, что его в действительности сподвигло к этому поцелую, но с уверенностью могу констатировать, что повело его не меньше меня. Ох! Как же адски у меня горят щеки. Да я вся горю! А он смотрит. Так смотрит, что мне становится еще жарче.

— Душ, — напоминаю дрогнувшим голосом. — Срочно.

— Д-да. Конечно. Иди.

Шакиров как-то странно мотает головой, будто желая вытрясти из нее воспоминания о случившемся. Я быстро юркаю в ванную, захлопываю дверь прямо у него перед носом и несколько секунд стою, прижавшись лбом к прохладному дереву.

Твою мать!

У меня дрожат ноги. Дрожат губы. Я вся дрожу!

Так, душ…

Пока я пытаюсь прийти в себя под горячими струями, Рамиль, как выясняется позже, времени зря не теряет — затаскивает мою сумку в комнату.

— Надо было освободить гостевую спальню, — поясняет, когда я, распаренная, выхожу из ванной. Неуверенно киваю.

— Они надолго приехали?

— Надеюсь, что нет. Все от тебя зависит. Я в душ.

— А я, очевидно, в клетку к голодным тиграм, — констатирую с унынием в голосе.

— Ты всех победишь. Я в тебя верю.

Так-то да. Я не робкого десятка. Делаю глубокий вдох и выхожу в коридор. В конце концов, рано или поздно нам все равно пришлось бы знакомиться. Приходится напомнить себе, что я здесь как раз для этого.

Снизу доносятся голоса. Гремят кастрюли. Что-то весело шкворчит на сковороде. Хлопают дверцы шкафчиков. Уныло спускаюсь по лестнице и замираю на последней ступеньке. Ну конечно. В кухне кипит жизнь. Мать Рамиля катает тесто. Бабуля что-то помешивает в сковороде. В воздухе пахнет жареным луком, мясом и чем-то настолько сытным, что моя поджелудочная начинает авансом просить пощады.

Неудивительно, что у Рамиля были проблемы с весом. Тут, чтобы оставаться худым, нужно переезжать в спортзал на ПМЖ.

— Явилась, — без особой радости констатирует Динара Александровна, окидывая меня недобрым взглядом.

— Добрый вечер, — осторожно улыбаюсь я.

— Уже ночь почти, — сухо поправляет она. — А в доме даже ужина нет.

А-а-а. Ну, начинается. Медленно перевожу взгляд на стол, на котором столько еды, что мы вчетвером запросто сможем переживать ядерную зиму.

— Да? — удивленно смотрю на стол. — А это что тогда? Декорации к «Великолепному веку»? — Лица женщин вытягиваются. А что они думали? Я тут в качестве бесплатной прислуги? Ха.

Открываю холодильник. Достаю яйца. Беру кастрюлю и наливаю в нее воды. Чтобы поставить ту на плиту, приходится бочком потеснить «свекровь». А это не так-то просто. Все же мы в разных весовых категориях. Надеюсь, до драки дело не дойдет…

— И этим вы собираетесь кормить взрослого мужчину? — в голосе матери Рамиля сквозит откровенное презрение.

— Почему только этим? Еще есть соль.

Женщина багровеет. Я невозмутимо включаю огонь, стараясь держаться как можно дальше от стреляющей жиром сковороды.

Шакиров заходит в кухню как раз тогда, когда я заливаю яйца холодной водой, чтобы те нормально очистились.

— Полчасика, сыночек, и ужин будет готов.

— Я сварила яйца.

Динара Александровна бросает на меня очередной презрительный взгляд и демонстративно косится на сына.

— От такой еды у тебя гастрит будет.

— У меня был гастрит, — спокойно замечает он, очищая еще одно яйцо. — Потом я перестал есть ночами жирное тесто.

Я медленно отворачиваюсь к плите, пряча улыбку. А вот мать Рамиля, похоже, не привыкла, чтобы ей перечили.

— А я тебе говорю — питаться нужно как следует! — стоит она на своем.

— Гастрит вызывает хеликобактер. Способ питания здесь ни при чем, — замечаю я, перетягивая огонь на себя.

— Что за ерунда? — впрягается до этого молчащая бабка.

— Почему же ерунда? Это доказанный научный факт.

— Что вы знаете о науке? Может быть, вы врач? — даже с какой-то надеждой интересуется Динара Александровна. Неужто надеется на бесплатную медицинскую помощь?

— Нет. Но у меня есть TikTok. Сейчас, знаете ли, не нужно оканчивать мед, чтобы быть в курсе таких вещей.

— А-а-а, все понятно! — торжествует Динара Александровна. — Мы, знаете ли, придерживаемся более консервативных взглядов в образовании, — добавляет со сладкой улыбочкой, принимаясь нарезать зелень с такой скоростью, будто представляет на месте укропа меня. — Рамиль с детства вращался в определенных кругах. Шахматы, международные турниры… Другой уровень общения. И получения знаний.

— Все это прекрасно. Только я не думаю, что хеликобактеру есть до этого дело, — улыбаюсь я, наклоняюсь над Шакировым и, желая еще больше позлить его матриархов, звонко чмокаю Рамиля в макушку: — Дать соль?

— Угу, — откашливается он. — Давай.

— И все же, Марина, чем вы занимаетесь? — не дает мне спуска Рамилева бабка.

— Работаю в клубе.

— В ночном? — подозрительно сощуривается Динара Александровна.

— Нет. В спортивном. А вы? — радостно спешу поддержать разговор я. «Свекровь» чуть выпрямляется.

— Я много лет занималась карьерой сына.

— А сейчас?

В комнате повисает звенящая тишина. Рамиль закусывает щеку и опускает взгляд в тарелку.

— Сейчас я продолжаю участвовать в его жизни, — холодно произносит Динара Александровна.

— Каким образом? — допытываюсь я. — Я вроде знаю всех членов его команды…

Вру безбожно. Я даже не в курсе, нужна ли шахматистам команда. И есть ли она у Рамиля… Но мне нравится сбивать спесь с этой женщины. Воистину, все познается в сравнении. До знакомства с матерью Рамиля я свято верила, что в моей семье все не слава богу. А теперь впору задуматься.

— Сынок! Что позволяет себе эта… это…

— Меня зовут Марина. Я что-то не то спросила? — невинно хлопаю глазами.

— Мама на пенсии, — сглаживает ситуацию Рамиль.

— Правда? Это по какой такой льготе? Вам сколько? Лет пятьдесят? — наседаю.

Мать Шакирова багровеет и молча отворачивается к плите. А мне все ясно. И почему Рамиль такой. И почему эта женщина… такая. Наверное, тяжело, когда собственное благополучие целиком и полностью зависит от милости сына. И почему она ни за что не даст ему построить семью или более-менее крепкие отношения, понятно тоже! Вдруг жена спросит: а чего это мы полностью содержим взрослую, работоспособную тетку?

Бедный Рамиль.

Но раз молчит — значит, его все устраивает?

Пофиг. Это не мое дело.

Заканчиваем ужинать в тишине. Она, кстати, вообще никак не влияет на мой аппетит. Как и было обещано, мы с Рамилем действительно сожгли уйму калорий.

Шакиров встает первым. Благодарит меня за ужин. И сам, без напоминания, начинает было убирать тарелки. Но где там! Его мать бросается сыночке наперерез, с воплями о том, что это не мужская работа.

— Мы с Рамилем не делим работу на мужскую и женскую. В этом доме другие порядки, — возражаю я.

— Какие глупости!

— Глупости, или нет, мы решим сами. Кстати, когда у вас обратный билет?

— Нет, это переходит все границы! — взрывается бабушка, вставая из-за стола. — Ну-ка объясни нам, будь добр, какого черта себе позволяет эта… эта…

— Меня зовут Марина, — снова напоминаю я. — И, кстати, Рамиль уже достаточно взрослый и самостоятельный, чтобы никому ничего не объяснять. Тем более когда с ним говорят в таком тоне. Пойдем? Ты хотел мне сделать массаж… — улыбаюсь я, от души зевая. Пусть эти мегеры даже не думают, что им удастся меня запугать. Не на ту напали.

— Да. Конечно, — оживляется Шакиров. — Пойдем. Всем спокойной ночи.

Мы выходим под недовольный бубнеж его родни. Кошусь на Рамиля в ожидании хоть какой-то реакции. Но он молчит, вынуждая говорить в лоб:

— Ну, ты дай мне какую-нибудь обратку. Все хорошо? Или надо действовать мягче?

— А? Да… Все нормально. Ложись, — кивает на кровать.

— Зачем это? — уточняю с опаской.

— А как еще тебе массаж делать? Стоя?

— Так, стоп. Я про массаж просто так ляпнула. Чтобы у нас был повод свалить…

Шакиров растирает ладонью щеку, глядя на меня так, будто я его новогоднего подарка лишила! Разминаясь, ведет головой от плеча к плечу.

— А я бы от массажа не отказался. Все тело затекло с этими твоими грядками.

Я жую губу. Вообще-то, казалось бы, какое мне до этого дело? Мы не настолько близки, чтобы я его лапала. Даже если пару часов назад он целовал меня так, что у меня до сих пор не пришло в норму давление. Но он стоит такой уставший. И одновременно с тем потерянный… Ужин с матерью и бабкой вытянул из него все силы. Мне та-а-ак его жалко! И это плохо. Жалость — дерьмовое чувство. Но еще хуже то, что я не прочь к нему прикоснуться. Провести ладонями по напряженным плечам, сделав так, чтобы он хоть немного расслабился и перевел дух.

Господи, Марина. Ты либо очень добрая, либо очень тупая — ей богу!

— Ладно, — вздыхаю я. — Ложись. Я тебя помну.

Шакиров вскидывается, явно не ожидая, что я так легко соглашусь.

— Серьезно?

— Только без глупостей.

Уголок его рта дергается.

— Договорились.

Он садится на край кровати. Медленно стягивает футболку через голову. Я замираю.

Нет, ну это вообще законно выглядеть так... шикарно даже при том, что вблизи я все-таки замечаю несколько оспинок на его безупречной медовой коже?

Шакиров ложится, вытягиваясь во весь рост на матрасе. Я, прикусив губу, оседлываю его бедра. Ерзаю. Рамиль, кажется, бормочет какие-то ругательства. Осторожно кладу ладони ему на плечи. Господи. Он, и правда, весь каменный. Нет, серьезно. Такое чувство, что этот парень живет в состоянии перманентного стресса и даже спит, что есть сил сцепив зубы.

— Ты чего такой зажатый? — бормочу я, начиная разминать напряженные мышцы.

Рамиль шумно вздыхает. Этот звук пробирает меня до мурашек. Потому что он получается слишком… сексуальным. Ага. Сглотнув, продолжаю осторожно массировать его плечи. Медленно перехожу на шею. Разминаю основание затылка. Вжимаю в ямку в основании черепа большие пальцы, немного тяну вверх… И надо же — он действительно начинает по чуть-чуть расслабляться в моих руках. Чувствую, как размякают его каменные мышцы, дыхание становится тяжелее, а в какой-то момент он и вовсе начинает постанывать… Так мужественно и… так чувственно одновременно с тем. По моему позвоночнику прокатывается обжигающая волна.

Да он издевается!

Нет, Марина, даже не думай! Нет-нет-нет. Нельзя так реагировать на мужика. Он просто кайфует от массажа — и ничего более. Не придумывай. Но тело почему-то со мной категорически несогласно.

— Вот здесь больно? — сипло интересуюсь я.

— М-м-м… Да.

Я нажимаю чуть сильнее. Рамиль резко втягивает воздух. И тихо… очень тихо стонет снова. Мои руки начинают дрожать. Он медленно поворачивает голову. Глаза у него темные-темные. И такие… распахнутые. Я вдруг понимаю, что он ведь вообще сейчас не играет! Ему правда очень хорошо. В моих руках...

Кажется, я слышу какой-то звук за дверью. И Шакиров тоже его слышит, настороженно замирая. В страшном возмущении от того, что нас, похоже, подслушивают, я наклоняюсь ниже и, почти касаясь губами его уха, шепчу:

— Правда хочешь, чтобы они поскорее уехали?

— Да-а-а.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. И тихонько командую:

— Тогда стони громче.