Он без труда подхватил меня на руки, и я, спрятав лицо на его груди, впервые в жизни позволила себе быть слабой, потому что знала: этот мужчина мою слабость никогда не предаст.

Оставшиеся месяцы ожидания пролетели как один долгий, невероятно спокойный сон. Северные пустоши за окном сменили гнев на милость, укрывшись пушистым снегом, а затем и первыми весенними цветами. И каждый мой день был наполнен Эмериком. Его незримым, но абсолютным присутствием, его теплом и его сдерживаемой, глубокой нежностью.

Наш сын решил появиться на свет на исходе весны, когда ночи были еще холодными, а дни уже дышали теплом.

Рождение дракона — это испытание на пределе человеческих сил. Магия, бушующая в крови малыша, требовала колоссального выхода энергии, сжигая мои собственные ресурсы.

Когда начались схватки, Эмерик нарушил все древние аристократические традиции. Он безжалостно выставил за дверь половину суетящихся служанок, оставив только повитуху и лекаря, и наотрез отказался выходить из спальни.

— Лорд-дракон не должен видеть... — попыталась пискнуть повитуха, но осеклась под его ледяным взглядом.

— Мое место рядом с моей женой, — отрезал Эмерик тоном, не терпящим возражений.

Он снял камзол, закатал рукава белоснежной рубашки и сел на край кровати, прямо позади меня, став моей главной опорой.

Боль накатывала волнами, скручивая тело, выбивая из легких весь воздух. В какой-то момент мне показалось, что я просто не выдержу, что разорвусь на части от этой первобытной мощи. Я вскрикнула, запрокидывая голову, слезы градом катились по щекам.

— Я здесь, моя храбрая девочка. Я держу тебя. Дыши, — рокочущий, бархатный голос Эмерика звучал у самого моего уха.

Его сильные руки обхватили меня, поддерживая. Одной рукой он крепко сжимал мои ледяные, дрожащие пальцы, а другой — непрерывно гладил меня. Он отводил прилипшие от пота волосы со лба, стирал слезы с моих щек, мягко касался напряженных плеч, и каждое его прикосновение было пропитано концентрированной, чистой любовью.

Но главное — это была его магия.

Эмерик не просто находился рядом. Он буквально делился со мной своей жизнью. Его сила — густая, горячая, как жидкое золото — непрерывным, мощным потоком лилась в мое измученное тело. Она не подавляла боль, но давала мне ресурс, чтобы с ней справиться. Каждый раз, когда мой внутренний резерв иссякал и я была готова провалиться в спасительное беспамятство, магия Эмерика подхватывала меня, согревая, успокаивая взбунтовавшуюся драконью искру малыша.

— Ты самая сильная женщина из всех, кого я знал, — шептал он, покрывая короткими, горячими поцелуями мой висок. — Давай, родная. Еще немного. Я отдаю тебе все, бери. Только не сдавайся.

Его вера в меня и эта пульсирующая по венам чужая, но ставшая такой родной магия сделали невозможное. Я стиснула его руку так, что хрустнули суставы, сделала последний, отчаянный рывок...

И спальню огласил громкий, требовательный крик.

Боль отступила так же резко, как и нахлынула, оставив после себя звенящую пустоту и невероятную легкость. Я обессиленно откинулась на грудь Эмерика, тяжело дыша.

— Мальчик, миледи. Здоровый, сильный мальчик! — радостно возвестила повитуха, быстро обтирая кричащего младенца.

Я почувствовала, как крупно вздрогнул Эмерик. Его грудь тяжело вздымалась. Он не отпустил меня, наоборот, прижал к себе еще бережнее, зарывшись лицом в мои влажные волосы. Я услышала его прерывистый, неровный выдох. Могущественный лорд-дракон, не раз смотревший в лицо смерти, сейчас дрожал от переполнявших его эмоций.

Повитуха, завернув малыша в теплые пеленки, подошла к нам и осторожно положила этот крошечный сверток мне на руки.

Он затих, едва оказавшись на моей груди. Крошечное личико, смешной пушок на голове и глаза... Он приоткрыл их на мгновение. Они были не карими, как у меня, и не багровыми, как у Рейнарда. В них уже сейчас угадывался тот самый насыщенный, грозовой оттенок — цвет глаз мужчины, который сейчас обнимал нас обоих.

Я подняла голову. Эмерик смотрел на ребенка так, словно перед ним было величайшее сокровище всех миров. В его глазах стояли слезы, которых он даже не думал стесняться.

Он осторожно, словно боясь сломать, протянул свой большой палец с загрубевшей кожей, и малыш тут же крепко ухватился за него крошечным кулачком.

— Здравствуй, дракончик, — хрипло, сорвавшимся голосом прошептал Эмерик. Затем он перевел взгляд на меня. В этом взгляде была целая вселенная. — Спасибо тебе, Аделина. Моя жизнь... моя душа. Спасибо.

Он наклонился и поцеловал меня — невероятно нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю свою любовь и обещание защищать нас до последнего вздоха. И, глядя на нашего сына, мирно сопящего на моих руках, я точно знала: наша семья началась именно здесь.

Сыну исполнился год, когда я окончательно поняла, что больше не могу притворяться, будто меня устраивает наша жизнь в ее нынешнем виде.

За этот год Эмерик стал для малыша самым лучшим, самым преданным отцом. Он стал полноправным хозяином поместья, моей опорой и моей защитой. Мы спали в соседних покоях, вместе завтракали, гуляли по обновленному саду, он целовал меня в висок перед сном... Мы были семьей во всем, кроме одного.

Эмерик держал свое слово с пугающей, железной драконьей выдержкой. Он дал мне время на восстановление, окружил заботой и ни разу, ни единым жестом не позволил себе перейти ту незримую черту, которую сам же и установил в тот вечер у камина.

Но я давно была готова. И сегодня решила, что его благородству пора положить конец.

Был поздний вечер. Наш мальчик мирно спал в своей кроватке в детской, а мы сидели в малой гостиной. Эмерик читал какие-то отчеты, сидя в кресле, а я устроилась на диване, наблюдая за тем, как блики огня играют на его суровом профиле.

— Эмерик, — негромко позвала я, отставляя в сторону чашку с травяным чаем.

Он тут же отложил бумаги и поднял на меня внимательный взгляд.

— Да, родная? Тебе холодно?

— Нет, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри начинает трепетать горячее, предвкушающее волнение. — Я просто думала о детской. Мы так сильно ее расширили во время ремонта. Мне кажется, нашему сыну там слишком одиноко.

Эмерик чуть нахмурился, не совсем понимая, к чему я клоню.

— Мы можем перенести туда больше игрушек. Или нанять еще одну няню, чтобы она...

— Я не о няне, Эмерик, — мягко перебила я, глядя ему прямо в глаза. Мой пульс участился. — Я о том, что детская слишком большая для одного ребенка. Я была бы не против подарить ему сестру. Или еще одного брата.

В гостиной повисла такая звенящая, плотная тишина, что стало слышно, как осыпается пепел в камине.

Эмерик замер. Абсолютно, пугающе неподвижно, словно превратился в каменную статую. Только его зрачки мгновенно расширились, почти полностью поглотив серую радужку, превращая глаза в бездонные черные омуты.

— Что ты сказала? — его голос упал до хриплого, вибрирующего рыка.

Я грациозно поднялась с дивана. Колени немного дрожали, но я заставила себя сделать несколько шагов, оказавшись прямо перед ним.

— Я сказала, что хочу еще одного ребенка. От тебя.

Эмерик смотрел на меня снизу вверх. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, как ходят желваки на скулах. Ему потребовалась секунда, чтобы осознать весь смысл моих слов. Ведь чтобы завести ребенка... нужно было наконец нарушить то целомудрие, в котором мы жили весь этот год.

— Аделина... — он шумно выдохнул, и в этом звуке было столько сдерживаемой муки, что у меня сжалось сердце. — Ты хоть понимаешь, чего просишь? Я год спал за стеной, сходя с ума от твоего запаха. Я дал слово, что не притронусь к тебе, пока ты сама...

— Я сама, — я протянула руки и зарылась пальцами в его густые, чуть тронутые сединой волосы, мягко потянув на себя. — Я ждала этого слишком долго. Хватит быть благородным лордом, Эмерик. Будь моим мужем.

Его контроль, который он выстраивал день за днем, рухнул в одно мгновение.

Эмерик поднялся с кресла одним слитным, хищным движением, сметая все на своем пути. Его большие руки обхватили меня за талию, прижимая к горячему, твердому телу так крепко, что из легких выбило воздух.

Он не стал больше тратить время на слова. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, с оголодавшей яростью мужчины, которому наконец-то разрешили взять то, что принадлежит ему по праву. Это был поцелуй, в котором смешались годы ожидания, драконья собственническая страсть и бесконечная любовь.

Я тихо застонала, отвечая ему со всей пылкостью, на которую была способна. Мои руки скользнули по его широким плечам, притягивая еще ближе. Я чувствовала, как под тонкой тканью рубашки напряглись мышцы, как твердый, уже полный возбуждения член упирается мне в живот.

Эмерик издал низкий, грудной рык. Он подхватил меня на руки, даже не прерывая поцелуя, и крупными, быстрыми шагами понес вон из гостиной, вверх по лестнице, прямиком в мою спальню. Он толкнул дверь плечом, внес меня в комнату, освещенную лишь мягким светом магических светильников, и опустил на широкую постель.

Воздух в спальне мгновенно наполнился запахом горячего мужского тела.

— Если ты передумаешь, скажи сейчас, — тяжело дыша, произнес он. Его черные глаза лихорадочно блестели, когда он навис надо мной, упираясь руками в матрас по обе стороны от моего лица. — Потому что через секунду я уже не смогу остановиться.

— Не останавливайся, — прошептала я, потянувшись к пуговицам его рубашки. — Возьми меня. Наконец-то.

Мой ответ стал для него зеленым светом.

Одежда летела на пол, не имея больше никакого значения. Эмерик сорвал с себя рубашку одним резким движением, обнажая широкую грудь, покрытую старыми шрамами и редкими темными волосками. Я провела ладонями по его горячей коже, чувствуя, как под пальцами перекатываются литые мышцы. Он наклонился и одним рывком стянул с меня ночную рубашку, оставляя совершенно голой.

Когда его горячие, мозолистые ладони впервые коснулись моей обнаженной кожи, меня пробила крупная дрожь. Контраст между его огромной, пугающей силой и той невероятной бережностью, с которой он ко мне прикасался, сводил с ума.

Он целовал меня так, словно возносил молитву. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, спускаясь ниже. Он задержался на груди — обхватил губами один сосок, жадно пососал, провел языком по твердому кончику, а второй мял и пощипывал пальцами. Я выгнулась дугой, вцепившись ему в волосы, и тихо застонала.

— Такие чувствительные... — хрипло пробормотал он, переходя ко второй груди. — Я мечтал об этом целый год. Мечтал, как буду ласкать тебя, как ты будешь стонать под моими руками...

Его ладонь скользнула ниже, по животу, все еще хранящему едва заметные следы беременности, которые он целовал с особым благоговением. Затем пальцы коснулись внутренней стороны бедер и медленно, мучительно медленно раздвинули их.

— Эмерик... — выдохнула я, когда его большой палец провел по уже влажным складкам.

Он застонал, чувствуя, насколько я готова.

— Такая готовая... только для меня. — Он провел пальцем вдоль складок и осторожно проник внутрь одним, потом двумя пальцами. Я сжалась вокруг них, бедра сами собой подались навстречу. Он начал медленно двигать пальцами, растягивая, готовя, а большим пальцем круговыми движениями ласкал клитор.

Я уже задыхалась, когда он вдруг опустился ниже и прижался ртом прямо к самому центру. Горячий язык прошелся по набухшим складкам, вобрал клитор в рот и начал сосать с такой голодной, сосредоточенной жадностью, что у меня закатились глаза. Он работал языком и пальцами одновременно — глубоко, ритмично, не давая ни секунды передышки. Яркие вспышки удовольствия уже начинали собираться внизу живота.

— Я сейчас... — всхлипнула я.

— Хочу чувствовать, как ты дрожишь, — приказал он хрипло, не отрываясь от меня.

Его слова и движения языка толкнули меня за край. Оргазм накрыл резко, жгуче. Я вскрикнула, бедра задрожали, и я кончила, сжимаясь вокруг его пальцев. Эмерик не остановился — продолжал ласкать, пока судороги не стихли.

Он избавился от остатков одежды, и я впервые увидела его полностью, без прикрас. Крупный, сотканный из литых мышц и первобытной мужской силы, он совершенно не скрывал степени своего желания. От одного взгляда на него перехватывало дыхание, а по телу прокатывалась горячая волна. Он был внушительным — пугающим и невероятно притягательным одновременно, как и все в нем.

Эмерик лег между моих разведенных ног, уперся руками по обе стороны от головы и посмотрел мне прямо в глаза.

— Смотри на меня, — тихо приказал он. — Хочу видеть твое лицо, когда войду в тебя.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Он приставил головку к входу, медленно провел ею вверх-вниз и начал входить. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовала, как он растягивает меня, заполняет до предела. Это было плотно, почти до боли, но так правильно, так нужно.

Когда он вошел полностью, мы оба замерли. Я дышала часто и поверхностно, привыкая к ощущению полноты. Наши магии сплелись в неразрывный узел. Яркая вспышка драконьего пламени пронеслась по моим венам, сжигая остатки прошлых страхов и сомнений.

— Моя... — хрипел Эмерик, начиная медленно двигаться.

Он двигался мощно, задавая свой, властный ритм, но при этом ни на секунду не спускал глаз с моего лица, читая каждую эмоцию, ловя каждый мой рваный вдох. Каждый толчок был глубоким, контролируемым, но я чувствовала, как под этой выдержкой бурлит дикая, драконья сила. Комната наполнилась нашими сбившимися дыханиями, влажными звуками тел, шепотом имен и тихими стонами.

Я обхватила его ногами, притягивая глубже. Он ускорился, начал вбиваться жестче, и каждый удар бедер выбивал из меня короткий всхлип. Его рука скользнула между нами, пальцы нашли клитор и стали растирать в том же ритме.

— Еще, — простонала я. — Глубже... сильнее...

Эмерик рыкнул и подчинился. Он поднял мои бедра, почти складывая меня пополам, и вошел под таким углом, что каждый толчок бил прямо в самую чувствительную точку. Я уже не могла сдерживаться — стонала громко, цеплялась ногтями за его спину, оставляя красные следы.