Я проснулась от яркого солнечного света, бившего в глаза. На мгновение я не поняла, где нахожусь. Мягкость шелковых простыней, тишина, запах сосен за окном... А потом память вернулась ледяным, душащим потоком. Я в его доме. Я его пленница.

Я села на кровати. Тело ломило от напряжения прошедшей ночи. Поднос с остатками ужина исчез. Вместо него на столике стоял завтрак: овсяная каша с ягодами, стакан апельсинового сока и маленький круассан. Все выглядело идеально, как на картинке в дорогом журнале. И от этой безупречности становилось только хуже. Я заставила себя встать. Ноги были ватными. В огромной ванной комнате, отделанной серым мрамором, я нашла все необходимое: зубную щетку в стерильной упаковке, дорогие шампуни и гели, мягкие полотенца. Ничего моего. Даже моя личность, казалось, была стерта и заменена набором безликих, роскошных вещей. После душа, облачившись в предложенный мне вчера кашемировый костюм, я почувствовала себя чуть лучше. Теплая ткань приятно обволакивала, давая иллюзию защиты. Я села за столик и заставила себя съесть кашу. Каждая ложка была маленькой победой над собой и поражением в моей войне с ним. Я выполняла его правило. Я выживала.

Примерно через час в дверь постучали. Не так, как вчера — властно и окончательно. А тихо, почти вежливо. Я напряглась.

— Войдите, — сказала я, хотя знала, что дверь заперта. Замок щелкнул, и вошла вчерашняя экономка, Анна. В руках она держала стопку чистого постельного белья. — Доброе утро, — сказала она своим ровным, бесцветным голосом. — Я пришла убраться в комнате.

Она начала менять постель, двигаясь с отточенной, механической грацией. Я наблюдала за ней, отчаянно цепляясь за возможность поговорить с живым человеком.

— Анна? — позвала я.

Она повернула ко мне свое непроницаемое лицо.

Да?

Как долго вы здесь работаете?

Достаточно долго, — уклонилась она от ответа.

Он….. ваш хозяин….. он всегда такой?

Она замерла на секунду, разглаживая складку на простыне. — Аскольд Вячеславович — хороший хозяин. Он требователен, но справедлив.

Справедлив? Бандит, похитивший меня из-за долгов отца, справедлив? Мне хотелось рассмеяться ей в лицо.

— Вы ведь понимаете, что я здесь не по своей воле? — я сделала еще одну попытку. — Помогите мне. Дайте телефон, всего на один звонок.

Анна посмотрела на меня. В глубине ее уставших глаз на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло.

— Мой вам совет, — тихо сказала она, снова принимаясь за работу. — Не создавайте проблем себе и другим. Делайте, что говорит хозяин, и все будет хорошо. Он не любит непослушания. На этом разговор был окончен. Она закончила уборку и так же молча вышла, снова заперев за собой дверь. Я осталась одна, и чувство изоляции стало еще острее. Даже прислуга здесь была частью тюремной системы, верной своему хозяину.

Отчаяние снова подкатило к горлу. Я подошла к окну. Солнце заливало лес, играло на темной воде озера. Мир за стеклом жил своей жизнью, и ему не было до меня никакого дела. Я снова была на грани слез, но тут раздался уже знакомый щелчок замка. Я резко обернулась.

На пороге стоял он. Аскольд.

Сегодня на нем был деловой костюм, идеально сидящий на его мощной фигуре. Он выглядел как руководитель корпорации с Уолл-стрит, а не как криминальный авторитет. Но холод в его серых глазах остался прежним. Он молча вошел в комнату. В руках у него был большой плоский кейс. — Я вижу, ты позавтракала. Молодец, — сказал он так, будто хвалил ребенка за выученный урок. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Что вам еще нужно? — процедила я.

Он проигнорировал мой враждебный тон. Подошел к мольберту и поставил кейс рядом с ним. Открыл.

Я невольно шагнула ближе. Внутри, на бархатной подложке, лежал профессиональный набор для художника. Десятки тюбиков с масляными красками всех мыслимых оттенков, палитра, набор кистей из натурального ворса, мастихины, разбавители. Это было целое состояние. О таком наборе я могла только мечтать, разглядывая витрины художественных магазинов.

— Я подумал, что карандаша тебе будет недостаточно, — сказал он, глядя не на меня, а на краски. — Твоему таланту нужен простор.

Я смотрела то на него, то на кейс, и не могла понять, что происходит. Это была какая-то изошренная пытка? Насмешка?

Я не просила вас об этом, — выдавила я.

Я и не спрашивал, — он повернулся ко мне. Мы стояли так близко, что я снова ощутила его запах — дорогой парфюм, смешанный с запахом власти. — Я хочу, чтобы ты рисовала, Кристи. Рисуй все, что хочешь. Лес за окном. Эту комнату. Можешь даже нарисовать еще один мой портрет. Мне будет интересно посмотреть. Он протянул руку и снова, как вчера, коснулся моей щеки. Но на этот раз его прикосновение было другим. Не угрожающим, а изучающим. Большой палец медленно провел по моей скуле. Я застыла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ненависть — сильное чувство, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Сильный источник вдохновения. Не трать его зря.

Он убрал руку и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. Я осталась стоять посреди своей роскошной тюрьмы перед открытым кейсом с красками. Я была в полном смятении. Этот человек был монстром, моим похитителем, моим тюремщиком. Но он только что дал мне в руки то, что я любила больше всего на свете. Он дал мне оружие, убежище и свободу — свободу творить. Зачем?

Я коснулась кончиками пальцев гладкого, холодного тюбика с ультрамариновой краской. Это был цвет моих глаз. Цвет неба в моей прошлой, свободной жизни.

И я поняла. Это не был жест доброй воли. Это был его новый способ контроля. Он хотел заглянуть в мою душу через мои картины. Хотел увидеть мою боль, мой страх, мою ненависть. Что ж. Если он хочет игру, он ее получит. Я покажу ему. Я нарисую на этом холсте такую картину, от которой лед в его глазах треснет.