Дверь кабинета за Гвоздем закрылась. Я остался один на один с тишиной и запахом его животного страха, который, казалось, все еще витал в воздухе. Я сделал большой глоток виски. Наказание было быстрым и поучительным. Не физическое, нет. Я давно перерос методы уличных банд. Я ударил по самому больному — по деньгам и статусу. Гвоздь и его команда лишились премии за квартал и были отстранены от следующей крупной операции.

Для таких, как они, это хуже, чем сломанные ребра. Это удар по гордости. Урок они усвоят. Но главная проблема осталась. Она сидела наверху, в комнате для гостей, которая этой ночью превратилась в тюрьму.

Я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Ромашкин. Старый лис переиграл меня. Он знал, что я никогда не подниму руку на его дочь. Не мой стиль. Женщины и дети — это табу, черта, которую я не переступал. И он этим воспользовался, подсунув мне вместо компромата живой щит. Теперь у него есть время, чтобы залечь на дно, перегруппироваться, возможно, даже сбежать из страны.

Я взял со стола свой второй телефон — полностью защищенный, с шифрованием военного уровня. Открыл Telegram и набрал соответствующий текст приказа, завуалированного под сообщение: "Найти Эдуарда Ромашкина. Перекрыть все границы, аэропорты, вокзалы. Проверить все его активы, счета, контакты. Мне нужна каждая транзакция за последний год. Он не должен уйти. Срок — 48 часов". Сообщение ушло в закрытый чат моей службы безопасности. Ответ пришел через секунду:

"Принято".

Механизм запущен. Десятки людей по всей стране начали прочесывать цифровую и реальную жизнь Ромашкина. Он в мышеловке, просто еще не знает об этом. Деловая часть была закончена. Осталась личная. Кристина.

Я не мог выкинуть ее из головы. Ее огромные, полные ужаса голубые глаза. Дрожащие губы. Ее выкрик: "Чудовище!". Она была права. Но она не имела ни малейшего понятия о том, что это за мир, и какое чудовище перед ней.

На моем столе стоял большой монитор, подключенный к системе безопасности. Несколькими щелчками мыши я вывел на экран изображение с камеры в ее комнате. Качество было безупречным. Я видел каждый ее жест.

Вот она подходит к окну, смотрит вниз. Ищет пути к бегству. Наивная. Отсюда не сбегают. Потом пробует дверь. Конечно, заперто. Я видел, как отчаяние сменяется на ее лице тихой яростью. Пришла Анна. Я наблюдал за их коротким разговором. Девочка пыталась бунтовать. Требовала телефон, свои вещи. Ее голос был едва слышен через встроенный микрофон, но в нем звенела сталь. Интересно. В ней есть стержень. Большинство бы уже рыдали в углу, моля о пощаде. Она отказалась от ужина. Маленький, предсказуемый жест неповиновения. Пусть. Голод — хороший учитель смирения.

Я увеличил изображение, вглядываясь в ее лицо. Хрупкая, миловидная. Чистая. Таких не встретишь на вечеринках, где я иногда бывал. Там все женщины были с ценником в глазах и тщательно продуманной историей. А эта она была настоящей. Неиспорченной. Как дикий цветок, по ошибке выросший на бетонной плите моего мира. И тут она сделала то, чего я не ожидал. Она села в кресло, взяла альбом и начала рисовать. Я наблюдал, затаив дыхание, как ее тонкие пальцы управляются с карандашом.

Она была полностью поглощена процессом. Это был ее способ сбежать, уйти в свой мир, куда мне не было доступа. Когда она закончила, то отложила альбом на столик. Камера была расположена так, что я

мог разглядеть рисунок.

Я замер.

С листа бумаги на меня смотрело мое собственное лицо. Она уловила все: жесткость взгляда, презрительную складку у губ, холодную отстраненность. И шрам. Она не смягчила его, не попыталась скрыть. Наоборот, сделала его центральной деталью, символом уродства.

Она нарисовала монстра.

Во мне всколыхнулась странная смесь чувств. Раздражение. Уважение. И что-то еще, чему я не мог подобрать названия. Она видела меня насквозь. Или думала, что видит. Эта девочка, Кристи, была опаснее, чем я предполагал. Не физически. Ее опасность была в ее невинности, в ее прямоте. Она была аномалией в моем упорядоченном, жестоком мире. И эта аномалия уже начала нарушать мой внутренний покой.

Я выключил монитор. Сидеть и подглядывать за ней, как какой-то извращенец, было ниже моего достоинства. Если я хочу что-то узнать, я спрошу лично. Я поднялся из-за стола. Нужно было расставить все точки над "". Объяснить ей новые правила ее жизни. Показать, кто здесь хозяин. Подавить этот ее тихий бунт в зародыше, пока он не перерос в настоящую проблему. Я вышел из кабинета и направился к лестнице. Мои шаги были бесшумными на мягком ковре коридора. В доме царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в холле. Я остановился перед ее дверью. На мгновение я представил, как она вздрогнет, когда услышит щелчок замка. Как в ее голубых глазах снова плеснется страх. И, к своему собственному удивлению, я понял, что мне не хочется ее пугать. Мне хотелось... другого.

Понять. Разобраться, что заставляет ее рисовать портрет своего похитителя вместо того, чтобы биться в истерике. Я вставил в замок электронный ключ. Тихий писк, и механизм поддался. Я медленно нажал на ручку. Пора преподать моей хрупкой заложнице первый урок. Урок о том, что в этой крепости нет места, где она могла бы от меня спрятаться.