Когда за последней машиной закрылись ворота, я еще несколько минут стоял в гостиной, глядя в пустоту. В воздухе все еще висел приторный запах кальянного дыма и лжи. Кальянщик и Меченый уехали, уверовав в то, что я рассмотрю их "предложение" о переделе сфер влияния. Глупцы. Они не поняли главного. Я не делюсь. Я забираю все. Их визит лишь ускорил неизбежное. Скоро в этом городе останется только один хозяин. Я чувствовал себя грязным. Разговоры с этими людьми, их понятия, их жадность — все это было как погружение в болото, из которого я так долго и упорно выбирался. Адреналин от с трудом сдержанной ярости все еще гудел в крови. Мне нужно было... очищение. Мне нужна была она.

Я поднялся наверх. Мои шаги были быстрыми и решительными. Хватит игр. Хватит выдержки. Я выиграл битву внизу, и теперь я шел за своей наградой. Я открыл дверь своим ключом и вошел. Она стояла посреди комнаты, в полумраке, похожая на испуганного призрака. Но когда она вскинула на меня глаза, я увидел в них не только страх. Я увидел вопрос. И тревогу. Тревогу за меня. Этот немой вопрос в ее глазах снес последнюю плотину моего самоконтроля. Кто это был? — ее голос дрожал, но она не отводила взгляд. — Что им было нужно? Это не твое дело, Кристина, — отрезал я, подходя ближе. Я снял пиджак и бросил его на кресло. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил галстук. Я сбрасывал с себя доспехи, оставаясь хищником в своей берлоге. Они были опасны, — это был не вопрос, а утверждение. — Ты запер меня здесь, задернул шторы….. Ты боялся?

Она осмелилась предположить, что я могу бояться. Это было так наивно и так смело, что я усмехнулся. — Я никогда не боюсь, Кристи, — я остановился прямо перед ней, нависая над ней. — Я защищаю свое.

Я протянул руку и коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее кожа была прохладной.

— И ты, — прошептал я, проводя большим пальцем по ее мягкой губе, — моя. Самая ценная часть всего, что у меня есть.

Ее ресницы дрогнули. Ненависть в ее глазах смешалась со смятением. Эта борьба на ее лице сводила меня с ума. Я больше не мог ждать. Я больше не хотел ждать. Я наклонился и впился в ее губы поцелуем. Не нежным, не просящим. А жестким, требовательным, собственническим. Я целовал ее так, словно хотел выпить из нее душу, пометить ее, как свою территорию. Сначала она замерла, напряглась, как струна. Я почувствовал ее попытку сопротивляться, но я просто прижал ее к себе одной рукой за талию, а второй запустил пальцы в ее волосы, слегка сжимая, не давая отстраниться. Я углубил поцелуй, вторгаясь в ее рот, пробуя ее на вкус. Вкус страха, отчаяния и чего-то сладкого, чистого, что принадлежало только ей.

И тут произошло то, чего я не ожидал. Она перестала сопротивляться. Ее тело обмякло в моих руках, и она неумело, почти по-детски, ответила на мой поцелуй. Этот миг ее капитуляции стал для меня последней искрой. Зверь внутри меня сорвался с цепи.

Я подхватил ее на руки. Она была легкой, почти невесомой. Она ахнула, вцепившись в мои плечи. Я отнес ее к кровати и опустил на шелковое покрывало. Она смотрела на меня снизу вверх, ее огромные голубые глаза были полны ужаса и... фатальной обреченности. Она поняла. Она все поняла. — Не надо... пожалуйста — прошептала она, но это было не сопротивление. Это была мольба о милосердии, которого во мне в тот момент не было.

— Надо, Кристи, — выдохнул я, нависая над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы. — Хватит игр. Ты моя. И сегодня я заберу то, что принадлежит мне по праву.

Я смотрел в ее глаза, когда медленно начал расстегивать пуговицы на ее блузке. Одна за другой. Мои пальцы касались ее горячей кожи, и я видел, как по ней пробегает дрожь. Она не отводила взгляд, словно завороженная. Она была напугана до смерти, но она не кричала, не вырывалась. Она просто смотрела, как я раздеваю ее, как я обнажаю ее тело для своего взгляда, для своих рук.

Ее невинность была почти осязаемой. Хрупкая, чистая, нетронутая. И я собирался разрушить ее. Стать первым. Единственным. Чтобы каждый мужчина, который посмотрит на нее после меня, знал, что она несет на себе мою метку.

— Ты боишься? — спросил я хрипло, проводя ладонью по ее плоскому животу. Она судорожно кивнула, закусив губу.

— Хорошо, — прошептал я ей в губы. — Бойся. Но знай одно. С этой ночи ты принадлежишь мне. Телом. Душой. Каждой своей слезинкой. Всем.

И я снова поцеловал ее, на этот раз заглушая ее тихий, испуганный стон. Той ночью я не был нежным. Я был властным, требовательным, я брал то, чего жаждал с первой минуты, как увидел ее. Я видел ее боль, ее слезы, когда пересек последнюю черту, разрушая барьер ее девственности. Но я видел и то, как ее тело под моим, несмотря на страх, начинало отзываться на мои ласки. Я учил ее подчиняться, учил принимать удовольствие из рук своего монстра.

Когда все было кончено, я не ушел. Я лег рядом, притянул ее к себе и накрыл нас одеялом. Она дрожала всем телом и тихо плакала в мою грудь. Я гладил ее по волосам, вдыхая запах ее кожи, смешанный с моим. Я ничего не говорил. Слова были не нужны.

Я заклеймил ее. Я сделал ее своей. Она больше не была просто заложницей. Теперь она была моей женщиной. И я убью любого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы отнять ее у меня. Я обрел свою главную слабость, и в то же время — свой самый прочный щит. И впервые за много лет, вслушиваясь в ее затихающие всхлипы, я почувствовал что-то похожее на покой.

Покой хищника, который наконец-то вернулся в свое логово.