Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щель в тёмных шторах, разбудили меня. Они легли прямо на лицо — настойчивые и яркие, словно намеревались вытащить меня из постели во что бы то ни стало. Я зажмурилась, потянулась и попыталась натянуть одеяло на голову, свернувшись калачиком. В последнее время сон буквально прилипал ко мне: я засыпала рано, просыпалась поздно, а в промежутках могла задремать прямо на диване с книгой в руках. Организм требовал покоя, и я не сопротивлялась.

Полежав ещё минут десять, я наконец сдалась. Потянулась, зевнула и села на кровати. Пол под босыми ногами был прохладным. Я нащупала тапочки, накинула халат и побрела в ванную.

Холодная вода взбодрила. Я умылась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Щёки округлились, под глазами почти не осталось синяков усталости. Я улыбнулась себе — неуверенно, будто проверяя, не сон ли это. Нет, не сон.

Я оделась в джинсы и тёплый свитер. Те, что были куплены год назад, сидели в обтяжку. Не то чтобы они стали малы, но раньше они висели на мне свободно, а теперь облегали бёдра и живот, подчёркивая округлившиеся формы. Я потрогала себя за бок, потом за живот — твёрдый, чуть выпуклый. Странное и приятное чувство. Наконец-то я набрала вес. Не просто вес — жизнь.

Я вышла из спальни и прошла на кухню. В доме было тихо, только тикали часы в гостиной. Поставила чайник на плиту, щёлкнула конфоркой. Пока вода грелась, подошла к окну.

Лес. Он изменился за эти месяцы. Раньше казался тёмной, плотной стеной, которая смотрела на дом с молчаливой угрозой. Теперь же всё было иначе. Снег лежал пушистым, чистым покрывалом на ветвях елей и сосен. Солнце играло в инее, рассыпая бриллиантовые искры. Лес уже не выглядел угрожающе. Он просто был. Спал. И в этой зимней дремоте была какая-то благодать, которую я раньше не замечала.

Чайник засвистел. Я заварила себе кофе — наконец-то в магазинчик в Штайндорфе начали завозить нормальные зёрна. Они долго к этому шли. Как и ко всему остальному.

После той ночи многое изменилось. Часть жителей, тех, кто не поддерживал Мартина и его культ, уехали, едва поняв, что проклятие пало. Уехал владелец «Цум Гутен Туч» — добрый старик, который помог мне тогда выбрать куртку. Уехали ещё несколько семей. Для них возможность покинуть это место стала ошеломляющей свободой, от которой они растерялись.

Другие остались. Продавщица из «Дорф-Ладена», одна из тех, что оправдывала «старые обычаи», всё так же торговала продуктами, только теперь делала это молча и не глядя в глаза. Деревня затихла, но не опустела. Стали появляться новые лица — туристы, забредшие по незнанию, пара художников, приехавших за «альпийским вдохновением». Местные встречали их холодно, но терпеливо. Мир, от которого они прятались за лесом и тайнами, всё-таки просочился в долину. Им пришлось смириться.

Я услышала, как на первом этаже скрипнула дверь. Шаги — тяжёлые, уверенные. Фенрир.

Я взяла кружку с кофе и вышла в гостиную. Он уже был там — согнулся у камина, укладывая в него огромное, морёное дубовое полено. Мускулы на его спине играли под тонкой тканью свитера. Я прислонилась к косяку и сделала глоток кофе.

— Ты всё же его принёс, — сказала я.

Он обернулся, и его лицо озарила улыбка. Синие глаза, яркие, как небо за окном, смотрели на меня с теплотой.

— Ну, я же обещал. А свои обещания я держу.

— Это было в прошлом году, — напомнила я, делая ещё один глоток.

— Тогда были другие обстоятельства, — ответил он, выпрямляясь. Подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение — нежным. — А сейчас — нет.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, но глубоко. В его поцелуе до сих пор чувствовалась та же дикая, необузданная энергия, но теперь она была смешана с чем-то другим — с благодарностью, с покоем. С любовью.

— Я думал, ты ещё в постели, — прошептал он, отрываясь.

— В последнее время я слишком обленилась, — призналась я, чувствуя непроизвольную улыбку на губах.

— Милая, если бы я мог, прописал бы тебе постельный режим на постоянной основе, — он обнял меня за талию, притянул ближе.

— Ты меня разбалуешь.

— Ни в коем случае.

И он снова поцеловал меня. На этот раз более страстно. Одной рукой он поддерживал меня за спину, другой провёл по моим бёдрам, затем крепко обхватил и поднял. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею руками. Он пронёс меня через гостиную и опустил на диван, сам рухнув рядом.

Я отставила кружку на кофейный столик, чтобы не пролить, и пересела на него верхом. Рассматривала его сверху вниз, его шрамы, такое родное лицо. На нём были новые отметины — тонкая белая линия на щеке от когтя Крампуса, ещё одна у виска. Но они не портили его. Они делали его реальным. Живым. Моим.

— Ну что, мистер волк, готовы ко второму раунду? — спросила я, проводя пальцами по его груди сквозь ткань свитера.

Фенрир засмеялся, обхватив меня за округлившиеся бёдра.

— Женщина, никогда бы не подумал, что ты так опасна. Этой ночью ты задала мне жару.

— О, я слышу в твоём голосе слабину, — шепнула я, наклоняясь ближе.

Мои руки забрались ему под свитер, нашли тёплую кожу, шрамы, рельеф мышц. Его тело было картой всех его битв. Каждый шрам был историей, и я знала их все. Я касалась их, будто читая, напоминая себе и ему, что мы выжили. Что мы здесь.

Его дыхание участилось, когда я прижалась к нему ещё плотнее, почувствовав, как его тело откликается на моё. Он приподнял бёдра, и я услышала его тихий стон.

Я потянулась к его губам, жаждая снова ощутить их вкус, слиться с ним в этом сладостном, медленном танце, который мы оттачивали последние месяцы…

Оглушительный стук в дверь разорвал тишину.

Фенрир зарычал — по-настоящему, низко и глухо.

— Да кого, чёрт побери, к нам занесло?

— Ты забыл? — сказала я, с трудом отрываясь от него. — Мы ждём гостей.

— Но мы ждали их к вечеру, а не в середине дня! — он попытался удержать меня, но я уже соскользнула с него.

Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый.

Я поправила свитер и волосы, глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Фенрир остался лежать на диване, закрыв глаза с выражением глубочайшего страдания.

— Иду! — крикнула я в сторону прихожей и пошла открывать.

На пороге стояли Бьёрн и Скади. Бьёрн, массивный в своей неизменной тёплой куртке, уже занёс кулак для нового удара, но рука замерла в воздухе, когда я распахнула дверь. Рядом, закутанная в толстую куртку и с холодным презрением взиравшая на происходящее, стояла Скади. На её щеках играл румянец от мороза, а зелёные глаза блестели.

— Знаешь, Элинор, — прохрипел Бьёрн, опуская руку и потирая костяшки, — вам давно пора сделать звонок. Я чуть руку себе не отбил, пока пытался достучаться. У вас тут стены, как у крепости.

— Прости, — сказала я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я была… немного занята.

Бьёрн посмотрел на моё раскрасневшееся лицо, на смятый свитер, потом заглянул за плечо в полумрак прихожей. Его широкое лицо расплылось в понимающей ухмылке.

— А, понятно. Украшаете дом к Йолю? — спросил он, подмигнув.

— Можно и так сказать, — пробормотала я, отводя взгляд.

Скади, конечно, была проницательнее Бьёрна и всё поняла с первого взгляда. Она кашлянула, прикрыв рот изящной рукой в кожаной перчатке.

— Ладно, хватит стоять на морозе и выпытывать интимные подробности, — сказала она, и в её голосе прозвучала не привычная язвительность, а скорее лёгкая, снисходительная усмешка. — Может, нас всё-таки пустят в дом? Или мы будем праздновать на пороге?

Я поспешно отступила, впуская их. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив меня вздрогнуть.

— Скади, только после тебя, дорогая, — галантно пропустил Бьёрн, сделав широкий жест рукой.

Скади слегка поморщила нос, но в её глазах мелькнуло что-то вроде удовольствия. Она прошла первой, ловко стряхнув снег с сапог на коврик. Бьёрн последовал за ней, оставив на полу целые комья.

В прихожую вышел Фенрир. Он выглядел уже более собранным, но во взгляде ещё читалось ленивое недовольство.

— Мы ожидали вас позже, — сказал он, скрестив руки на груди.

— Не могли усидеть на месте! — бодро отрапортовал Бьёрн, снимая куртку и развешивая её на вешалке, которая прогнулась под её весом. — Да и помощь вам наверняка не помешает, а, Скади?

Скади, снимая куртку и аккуратно вешая её рядом, фыркнула.

— Говори за себя. Мне не очень-то интересно чистить картошку или кашеварить. Я пришла пировать, а не работать.

— Ну-ну, моя маленькая лесная фея, — Бьёрн подошёл к ней и хотел потрепать по плечу, но она уклонилась, как кошка. — Старина Бьёрн может всё и сам приготовить, ты же знаешь!

— Не зови меня так здесь, — прошипела она, но без настоящего гнева. В уголках её губ дрогнула улыбка.

— Всё, всё, молчу, — Бьёрн поднял руки в знак сдачи, потом повернулся к Фенриру. — Ну что, нужна помощь с йольским поленом? Или ты уже всё сделал?

— Я как раз принёс его, — кивнул Фенрир в сторону камина. — Но ты можешь помочь мне с дичью. Она в погребе.

Бьёрн закатил глаза, и его лицо исказила театральная гримаса отвращения.

— Боже, Элинор, он опять за старое! Только не говорите, что на ужин у нас будет мясо с мясом! Я же просил хоть немного зелени!

Я рассмеялась, поднимая руки.

— Нет, нет, не переживай. У меня обширная программа для нашего стола. И зелень будет, и пироги, и даже твой любимый квашеный топинамбур, который ты в прошлый раз принёс.

Бьёрн успокоился и удовлетворённо хмыкнул.

— Ну, это другое дело.

Скади прошла в гостиную, мы проследовали за ней.

— Отлично. Значит, будем пировать до рассвета, как и положено в этот праздник.

Я думала о Йоле — он должен был быть новогодним, полным света и тепла. Я украсила дом: повесила венок, расставила фигурки нессе и томпе, поставила на стол свечи в тёмных деревянных подсвечниках. В камине уже лежало йольское полено, украшенное резьбой и зелёными веточками. Оставалось только его зажечь. А гостям предстояло насладиться «великим пиром». Мы были почти готовы.

— У меня ещё есть колода таро, — вспомнила я. — Может, погадаем ночью? На будущий год.

Скади усмехнулась, но в её глазах вспыхнул живой интерес.

— Все эти ваши человеческие штучки меня не интересуют: ни карты, ни кофейная гуща… Одна чепуха.

— Тебе погадаю первой, — пообещала я, улыбаясь.

— О, не смеши меня.

Бьёрн хлопнул Фенрира по спине так, что тот кашлянул.

— Ну что, пойдём за твоей дичью? А то моя маленькая фея тут заскучает без дела.

— Я же сказала… — начала Скади, но Бьёрн, смеясь, уже направлялся к кухне.

Фенрир покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.

— Идём. Чем быстрее начнём, тем раньше сядем за стол.

Они ушли в сторону кухни, а затем в погреб. Мы со Скади остались в гостиной. Она подошла к окну, вставая рядом со мной.

— Ну что, получила свой развод? — спросила она без предисловий, глядя на лес.

— Да, — ответила я. — Марк наконец перестал сопротивляться, подписал все бумаги. Дело закрыто.

Скади кивнула, не отрывая взгляда от заснеженных елей.

— Видимо, та история с призраком его убедила: если продолжать жить с тобой, призраки станут обязательным дополнением. Не самый приятный бонус для такого… как он.

Я тихо рассмеялась.

— Да, ему здесь здорово досталось. Помню, как он заикался и трясся, когда мы вернулись и нашли его в коридоре. Он был бледнее снега.

— Он ещё легко отделался, — сказала Скади, и её голос стал тише. — Мартину и другим… им точно досталось как следует.

Между нами повисла густая, многозначительная тишина.

— Да, — прошептала я. — Грустно, что всё так вышло. Столько смертей… И… Перхильда.

Имя вырвалось с болью. Предательски горячие слёзы подступили к глазам. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они накатили снова.

Перхильда погибла, как сама и предсказывала. Мы нашли её на следующее утро, когда буря утихла. Она лежала на снегу у края леса, лицом к небу. На лице не было ни страха, ни боли — один лишь покой. Словно она просто уснула. Но рана на боку говорила об обратном.

Чудом выжил Бьёрн. Фенрир притащил его в дом окровавленного, с раздробленными рёбрами, почти бездыханного. Фенрир тогда сказал, что его спасла кровь тролля — если бы не она, он бы умер там, на опушке. Бьёрн приходил в себя две недели, а когда наконец встал, первым делом попросил самогона.

А Казимир… чёртов Казимир скрылся. Уехал на моей машине, не прощаясь. Через пару месяцев мне сообщили о находке машины — её бросили на границе с Австрией. Наверное, укатил подальше ото всех нас, от этого леса, от воспоминаний. Иногда я думала о нём — о его поступке, насмешливом взгляде. И не знала, желать ли ему удачи или навсегда стереть его из памяти.

Скади вдруг повернулась ко мне. Её зелёные глаза, обычно такие колючие, теперь смотрели мягко. Она шагнула вперёд и обняла меня — нежно, но крепко. Я замерла, а затем ответила на объятия, уткнувшись лицом в её плечо. Она пахла хвоей, мхом и чем-то неуловимо диким.

— Она выбрала свой путь, — тихо сказала Скади мне на ухо. — Она знала, что делает. И спасла нас. Не мучай себя.

— Я скучаю по ней, — выдохнула я, и голос снова дрогнул.

— Я тоже.

Пережитое вместе сблизило нас. Не сделало роднёй, но связало невидимой нитью. Скади оставалась колючей, надменной, не терпящей глупостей, но уже не так, как прежде. Она смирилась с тем, что Фенрир выбрал меня. И, что удивительнее всего, дала шанс Бьёрну. Его самоотверженный, почти безумный поступок — когда он бросился на Крампуса, чтобы освободить её, — растопил лёд вокруг её сердца, хоть она в этом и не признавалась. Бьёрн отстроил свою старую избушку на границе леса, и, как я понимала, Скади навещала его очень часто. Что там происходило, я могла только догадываться, но каждый раз, когда Бьёрн приходил к нам, он выглядел… довольным. А Скади — чуть менее язвительной.

Мы разошлись. Я вытерла глаза, а Скади отошла к камину, делая вид, что поправляет поленья.

Мысли об убийствах, конечно, не выходили у меня из головы. И о возможных проблемах — полиции, вопросах, телах. Но, как ни странно, всё разрешили сами местные — те, кто остался. Они не стали мстить: холодность по отношению ко мне и Фенриру сохранилась, но дома не поджигали и угроз не бросали. Они просто… сделали то, что умели годами: позаботились о телах, о своих. Похоронили их на старом кладбище за церковью — без лишних слов и расследований. Там же мы похоронили и Перхильду. Мир замолчал. Иногда я ловила на себе взгляды в деревне — недобрые, но и не ненавидящие. Просто… пустые. Они приняли случившееся как неизбежность. Как расплату.

Мы со Скади прошли на кухню, где уже были Фенрир и Бьёрн с дичью — огромным тетеревом и кроликом. Бьёрн водрузил свою ношу на кухонный стол с видом довольного охотника, будто это он их поймал.

— Вот, полюбуйся, — сказал он. — Красавец, а? Самогона для такого дела не жалко!

Затем он отошёл, задумался на мгновение и почти вприпрыжку умчался в прихожую, бросив на ходу:

— Совсем забыл!

Через минуту он вернулся и с торжествующим видом поставил на стол почти литровую бутыль из тёмного стекла.

— Вот он! Мой элитный самогон! Специально для вас гнал, ребята! Настоян на можжевельнике и чёрт знает на чём ещё! — он сиял, как ребёнок, показывающий свою лучшую игрушку.

Я закатила глаза.

— Ох, нет, без меня. Я пас.

Бьёрн надулся, сделав обиженное лицо.

— Элинор, я обижусь! По-настоящему! Я же старался!

Фенрир, стоявший рядом и ощипывавший тетерева, фыркнул:

— Она не будет пить, Бьёрн. Я с тобой выпью, если на то пошло. Но она — нет.

Бьёрн посмотрел на меня, потом на мой живот, и его обида сменилась пониманием. Он кивнул, снова хлопнув себя по лбу.

— А, ну да. Прости, забыл. Ну тогда мы с тобой, старина, отметим как следует!

— Только не переборщи, — сказала Скади, не оборачиваясь. Она стояла у раковины и мыла руки. — А то в прошлый раз ты, помнится, пел что-то про троллей и пытался станцевать на столе.

— А ты мне подпевала! — обрадовался Бьёрн.

— Молчи.

Я улыбнулась, наблюдая за ними, и подошла к холодильнику проверить запасы. Внутри было всё необходимое: мясо, овощи, зелень… Но я вспомнила, что в погребе осталась банка клюквенного варенья — оно отлично подойдёт к дичи.

— Спущусь в погреб, кое-что возьму, — сказала я, закрывая холодильник.

Фенрир тут же отложил тетерева.

— Я с тобой. Помогу донести.

— Да там ерунда, одна банка.

— Всё равно.

Мы вышли из кухни в коридор. Не успели сделать и пары шагов, как оттуда донёсся удивлённый, чуть взвизгнувший возглас Бьёрна:

— Ай! Вот проказница лесная!

И тихий, довольный смешок Скади.

Я обернулась как раз вовремя, чтобы краем глаза увидеть, как из-под подола её платья выскользнул длинный пушистый хвост и резко шлёпнул Бьёрна по заднице, когда тот наклонился, чтобы поставить ведро для отходов. Бьёрн выпрямился, потирая уязвлённое место, но на его лице играла широкая, глупая улыбка.

Я покачала головой, улыбаясь, и пошла дальше за Фенриром.

Мы так и не дошли до погреба. В полумраке коридора, вдали от кухни и смеха, Фенрир вдруг остановился, и обхватил меня со спины, притянув к себе. Его руки сомкнулись на моём животе, губы прижались к шее.

— Давай сбежим от них? — прошептал он, и его голос вибрировал у меня под ухом. — Сейчас. Пока они заняты.

Я рассмеялась, положив свои руки поверх его.

— Это будет невежливо. Мы же хозяева.

— К чёрту вежливость. Я хочу залезть с тобой в постель, под наше тёплое одеяло, и не вылезать из-под него до самого рассвета. Никаких гостей, никаких пиров. Только ты и я.

— Фенрир! — я попыталась вывернуться, но он держал крепко. — Ты же сам их позвал. Сам хотел, чтобы мы все встретили Йоль вместе.

Он вздохнул, и его дыхание обожгло мне кожу.

— Я знаю. Просто… — он замолчал, потом продолжил тише. — Я хотел провести с ними праздник, ведь на этот раз всё иначе. Не так, как раньше, когда за моей спиной все только и ждали, чтобы я их защитил, решил все проблемы. Я привязался к ним. В каком-то смысле считал их семьёй. Настоящую я рано потерял. Не все остались в живых. Но те, кто остались… я хочу сохранить их рядом. Но ещё больше я хочу сохранить тебя.

Я развернулась в его объятиях, чтобы посмотреть ему в лицо. В тусклом свете коридора его шрамы казались глубже, глаза — темнее. Но в них не было прежней боли. Была усталость. И надежда.

— Я никуда не уйду, — сказала я твёрдо, положив ладонь ему на щёку.

Он накрыл её своей рукой, прижал к щеке.

— Не знаю. Год назад ты была в шаге от этого… от них, от Дикой Охоты. Я видел, как они звали тебя, как ты смотрела на них. Боялся, что ты сделаешь шаг и исчезнешь.

Он притянул меня к себе сильнее, взял за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. Его до сих пор пугала та ночь — те призраки, что звали меня. Они ушли тогда, как и Крампус, растворившись в лесу и больше не появляясь. Не знаю, забрала ли их Дикая Охота или они сами обрели покой, когда дух покинул этот лес. Призрак бывшей экономки тоже исчез — видимо, наконец успокоился. Иногда, очень редко, я всё ещё слышала шёпот на краю сознания, видела тени краем глаза. Но я перестала их бояться, научилась жить с этим и принимать как часть себя. А Фенрир… он принимал меня такой — целиком, со всеми моими призраками и странностями.

И что ещё важнее — Фенрир больше не искал встречи с Крампусом. Не гонялся за его тенью по лесу, не точил кинжалы и не строил планы мести. Вряд ли он простил его — слишком много боли и крови было между ними. Но месть перестала быть смыслом его жизни. У него появился другой смысл: я. Наше будущее.

— Но я же осталась, — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Я выбрала тебя. Выбрала эту жизнь. И никуда не собираюсь.

Он смотрел на меня долго, будто проверяя, не солгала ли. Потом взгляд смягчился.

— Я люблю тебя, Элинор, — прошептал он, и голос его стал грубым от сдерживаемых эмоций. — И я счастлив, что ты выбрала меня, что осталась здесь со мной. Несмотря на все мои недостатки.

Я рассмеялась, и смех прозвучал чуть влажно.

— Да, их много. Но мы над этим работаем. Начиная с твоей мясной диеты.

Он тоже рассмеялся, чмокнув меня в лоб.

— Я тоже люблю тебя, Фенрир. Но скоро наша любовь понадобится ещё одному человеку.

Я взяла его руку и положила её себе на живот. Он замер. Потом его пальцы осторожно, почти благоговейно прижались к свитеру, к тому месту, где под тканью теплилась новая жизнь.

— Я очень этого жду, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

— Я знаю.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, нежно, будто запечатывая обещание. Обещание утра, каждого нового дня, обещание дома.

Из кухни донёсся громкий смех Бьёрна и сдержанное ворчание Скади. Пахло готовящейся едой, травами, хвоей. Йольское полено в гостиной должно было вот-вот запылать, отгоняя тьму прошлого года и приветствуя свет нового.

Я обняла Фенрира крепче, прислушиваясь к стуку его сердца. А под ладонью, на своём животе, чувствовала тихий, пока ещё неуловимый отзвук другого сердца — того, что только начинало биться. И в этом двойном ритме был весь смысл. Вся наша выстраданная и заслуженная, тихая победа.