Мы уже почти бежали, когда тот вопль пронзил лес. Он был низким, грудным, и в нём не было ничего человеческого. Только звериная боль и ярость, смешанные в один леденящий душу вой. У меня внутри всё перевернулось. Скади остановилась рядом, её зелёные глаза расширились.

— Это он, — прошептала она с неожиданной для неё жалостью. — Они ранили его.

Мы переглянулись без слов и побежали на звук.

Лес будто сам вёл нас. Ветви елей отводились в стороны, открывая путь, снег под ногами утрамбовывался сам собой. Я не думала о том, куда мы бежим, — только о том, что там, впереди, происходит что-то необратимое. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Мы выскочили на опушку — ту самую, где Мартин и его люди проводили ритуалы — и оцепенели.

Картина была одновременно и ожидаемой, и чудовищной. Посреди поляны, освещённый призрачным светом луны, стоял Крампус. Но теперь из его груди, прямо в том месте, где должно быть сердце, торчали две стрелы с тёмными, тускло поблёскивающими наконечниками — из его жертвенного камня. Они вонзились глубоко, почти по самые оперения. Из ран сочилась густая чёрная жидкость, которая дымилась на снегу.

Неподалёку, припав на одно колено и перезаряжая арбалет, был Бьёрн. Его лицо исказила гримаса сосредоточенной ненависти. Он вскинул оружие, прицелился и выпустил третью стрелу.

Она вонзилась Крампусу в плечо. Чудовище взревело — на этот раз не от боли, а от безумного, всепоглощающего гнева. Оно развернулось к Бьёрну таким стремительным движением, что тот едва успел отпрыгнуть, но не до конца. Мощная, покрытая шерстью лапа с размаху ударила его по корпусу.

Раздался глухой, кошмарный звук — будто ломаются рёбра. Бьёрн взвыл — коротко, по-звериному — и отлетел в сугроб, оставив в снегу алую борозду. Он не встал.

— Нет! — вырвалось у меня.

Но на поле боя уже был Фенрир. Он возник из тени деревьев позади Крампуса, с ружьём наперевес. Два выстрела — глухие, отрывистые — разорвали тишину. Пули ударили чудовищу в спину, но лишь отшлёпали по толстой шкуре, не причинив видимого вреда. Крампус медленно повернулся, его горящие глаза сузились.

Фенрир швырнул ружьё в снег и выхватил кинжал — с лезвием из тёмного камня. Оно блеснуло в лунном свете холодным, смертельным блеском.

— Ну давай же! — зарычал он, и голос его звучал хрипло, почти как у зверя. — Только ты и я! Пора покончить с этим!

Крампус двинулся на него. Его когти, длинные и чёрные, как ледяные сосульки, протянулись к Фенриру. Тот отпрыгнул в сторону с нечеловеческой ловкостью, кинжал взметнулся в воздухе, оставляя в лапе чудовища глубокий, дымящийся разрез. Крампус взревел снова, но теперь в его рыке слышалась не только ярость, но и… боль? Да, каменное лезвие жгло его плоть.

— Прекрати! — крикнула Скади и, не раздумывая, бросилась вперёд к ним, её лицо было бледным от ужаса. — Так нельзя! Остановись!

Я побежала за ней, попыталась схватить её за руку, но она вырвалась. Её глаза были полны отчаяния.

Фенрир на секунду отвлёкся — взглянул на неё. И этой секунды хватило. Лапа Крампуса рванулась вперёд, когти скользнули по груди Фенрира, разорвали ткань куртки, кожу… и почти достали до горла. Он успел перехватить её обеими руками, остановив смертельный удар в сантиметре от шеи. Но кинжал выпал из его пальцев и утонул в снегу с мягким шуршанием.

Он оттолкнул лапу и откатился в сторону, тяжело дыша. На его груди уже расплывалось тёмное пятно.

И тут с другой стороны опушки появились они. Мартин. И с ним двое охотников — те, что выжили после схватки с Перхильдой. Они были измазаны грязью и кровью, но в руках у них были ружья. И глаза — более чем решительные.

Мартин поднял руку, указывая на Фенрира.

— В волка! Стреляйте, пока не превратился!

Охотники вскинули ружья. Фенрир мельком взглянул на них, на меня, на кинжал, потерянный в снегу. У него не оставалось выхода.

Он начал меняться.

Это было не так, как в кино — плавно и красиво. Это было больно. Я слышала, как хрустят кости, как рвётся ткань куртки. Его тело содрогалось, лицо искажалось гримасой боли. И в тот миг, когда охотники выстрелили, он уже был не совсем человеком.

Одна пуля задела его в бок. Он взвыл — но теперь это был настоящий волчий вой, полный боли и гнева. Серебро. Они стреляли серебряными пулями.

Фенрир — теперь уже огромный, серебристо-серый волк — развернулся и бросился на охотников. Первого он сбил с ног ещё до того, как тот успел перезарядиться. Второй выстрелил почти в упор, но волк увернулся, и пуля лишь опалила ему шерсть на боку.

Мартин отступил, лицо его побелело. Он что-то кричал, но его слова тонули в рёве, в рыке, в хрусте костей.

А Крампус… он повернулся к нам. Его глаза, пылавшие жёлтым огнём, уставились на Скади и на меня. Он двинулся в нашу сторону.

Скади вырвалась из оцепенения. Она вышла вперёд, подняла руки — не в защите, а словно в приветствии. И заговорила на незнакомом мне языке, древнем и певучем. Это были не слова, а скорее звуки — шум ветра в ветвях, журчание ручья, шелест первой травы под снегом.

Крампус замедлил шаг. Его голова склонилась набок, будто он прислушивался. Пламя в его глазах дрогнуло.

Скади увидела это — и потеряла осторожность. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её голос стал громче, настойчивее, он звучал теперь как заклинание, как молитва. И лес вокруг откликался: ветви тянулись к поляне, корни шевелились под снегом, даже воздух звенел, наполняясь силой.

Она говорила ему о том, каким он был. О том, как слушал голоса деревьев. Как отзывался на зов весны. Как дарил жизнь, а не забирал её.

Крампус замер. Казалось, он слушает. И Скади, ободрённая, подошла ещё ближе, протянула к нему руку…

…и он схватил её.

Его огромная лапа обхватила её талию и подняла над землёй. Скади вскрикнула — коротко, больше от неожиданности. Его пальцы сжались, и я услышала, как хрустнули её рёбра.

— Нет! — закричала я, бросаясь вперёд.

Но меня опередил Бьёрн.

Он поднялся из сугроба, весь в крови, с лицом, искажённым болью. Но он поднялся. И вместо того, чтобы подобрать кинжал и ударить Крампусу в спину — что было бы логично и разумно, — он бросился к его лапе, вцепился в неё и начал наносить удары кулаками, локтями, чем угодно.

— Отпусти её, тварь! — хрипел он. — Отпусти!

Крампус взревел от внезапности и раздражения. Он дёрнул лапой, швырнув Бьёрна прочь — тот ударился о ствол сосны и осел на снег, хрипя. Но лапа разжалась. Скади упала рядом со мной, издав сдавленный стон.

Я присела рядом, трясущимися руками пытаясь понять, цела ли она. Она дышала, но дыхание было прерывистым, болезненным. Глаза её были полны слёз.

— Что делать? — прошептала я. — Скади, что нам делать?

Она повернула ко мне голову, её пальцы вцепились в мою руку.

— Удержать… его на месте, — выдохнула она. — Я могу до него достучаться… но нужно его держать.

— Твои деревья… корни…

— Нет… — она покачала головой, и по её лицу пробежала судорога. — Здесь слишком мало деревьев… остальные не дотянутся.

Я посмотрела на поляну. Бьёрн лежал неподвижно, из его рта текла кровь. Фенрир — теперь волк — рвал первого охотника, но Мартин уже целился в него из ружья. Крампус снова поворачивался к нам, его глаза горели жаждой мести.

Паника подкатила к горлу. Но Скади сжала мою руку ещё сильнее.

— Элинор, — прошептала она, и в её голосе была стальная решимость. — Всё, что говорил Мартин, — ложь. Это место… оно кишит не упокоенными душами. Используй это.

— Но как? Я не понимаю…

— В тебе течёт кровь Дикой Охоты, — сказала она, и её зелёные глаза смотрели прямо в мою душу. — Тебе не нужно ничего понимать. Просто откликнись на зов. Давай, Элинор. Иначе мы все умрём.

Я посмотрела на Бьёрна. На Фенрира. На Скади. И сглотнула комок в горле.

Всю жизнь я бежала от этих голосов. От шёпотов в голове, от теней в углах, от того, что делало меня «сумасшедшей» в глазах других. Марк использовал это против меня. Врачи лечили таблетками. Я сама боялась этого, ненавидела.

Но теперь… теперь это был единственный шанс.

Я закрыла глаза. И перестала сопротивляться.

Я не просто услышала их — я позволила им войти. Их было не десяток, не два — их была сотня. Мужчины, женщины, даже дети. Те, кого принесли в жертву на этом камне. Те, кого убили во имя тёмного культа. Их боль, предательство, ярость — всё это хлынуло в меня, словно ледяной поток. Они кричали. Они умоляли. Они жаждали покоя.

И они хотели остановить это. Разорвать порочный круг. Не меньше, чем я.

— Помогите, — прошептала я. И это было уже не просьбой, а приказом. — Помогите нам.

Я открыла глаза.

Они уже были здесь.

Призрачные фигуры, полупрозрачные и мерцающие в лунном свете, стояли на опушке. Их было так много, что поляна почернела от их теней. Воздух стал ледяным, иней мгновенно покрыл ветви деревьев, мой собственный выдох превратился в облако пара.

Крампус остановился. Его глаза замерли, в них мелькнуло нечто — удивление? Узнавание?

Духи двинулись к нему. Медленно, неотвратимо. Они протягивали руки, не касаясь его, но их присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. Он попытался отбросить их — взмахнул лапой, зарычал. Но их было слишком много. Они облепили его, словно пчёлы, хватаясь за шерсть, рога, лапы. Их беззвучные крики слились в один протяжный стон, от которого кровь стыла в жилах.

Краем глаза я увидела, как несколько призраков отделились и потянулись к Мартину. Он отступил, лицо исказилось ужасом.

— Нет! — закричал он и выстрелил в призрака. Пуля прошла навылет, не причинив вреда. — Это невозможно!

Второй охотник просто упал на колени и завыл, закрыв лицо руками. Духи набросились на них — не со злостью, а с холодной, неумолимой справедливостью. Через секунду их крики стихли, растворившись в общем шёпоте.

Скади, стиснув зубы от боли, поднялась. Она оперлась на моё плечо, сделала шаг вперёд и снова заговорила с Крампусом. Теперь он слушал. Он не мог не слушать.

Её слова лились потоком — древние, певучие, полные тоски по чему-то утраченному. Она говорила ему о зелёных лугах, о полноводных ручьях, о первом снеге, который укрывает землю, а не убивает её. Она говорила о дарах, которые не требуют крови.

И по мере того, как она говорила, что-то начало меняться.

Не сразу. Он сопротивлялся. Я чувствовала это — его ярость, голод, уверенность в том, что только сила и страх имеют значение. Это было похоже на толстую корку льда, которая не хотела таять.

Но потом… потом в мою голову хлынули образы. Не мои — его.

Я увидела его молодым. Не чудовищем, а духом — высоким, стройным, с рогами, похожими на ветви старого дуба, и глазами цвета глубоко озера. Он шёл по лесу, и под его шагом трава зеленела, цветы распускались. Люди приходили к нему с дарами: с мёдом, хлебом, молоком. И он улыбался — улыбкой, полной доброты и мудрости. Он благословлял их поля, стада, дома.

А потом… потом появилась кровь. Сначала немного — животное, случайно поранившееся. Потом больше — намеренно. И он… попробовал. И это было сладко. Слишком сладко. Это опьяняло. Это давало силу, о которой он не подозревал. И он захотел ещё.

Люди увидели это — и принесли ещё. И ещё. И они просили взамен уже не просто урожай: они требовали победы над врагами, смерти недругов, власти. И он давал. Потому что теперь мог. Потому что теперь ему нужно было всё больше и больше.

А потом пришли другие. Духи леса, его сородичи. Просто нечисть. Они увидели, во что он превратился. Увидели культ, который разрастался, как раковая опухоль. И они… не стали его убивать. Они заточили его здесь, в этом лесу, в этой долине. Погрузили в сон, из которого он просыпался, лишь когда голод становился нестерпимым.

И он возненавидел их. Возненавидел всех. Он верил, что если убьёт тех, кто связан с этим местом, — то освободится. Снова станет прежним. Но прежним он быть уже не мог. Потому что забыл, каким был.

Всё это пронеслось в моей голове за секунды. И я поняла — это не просто его история. Это была и моя. Ловушка. Потеря себя. Ярость, пожирающая изнутри.

На моих глазах чудовищные черты Крампуса начали таять. Рога, бывшие острыми и грозными, стали похожи на ветви старого, мудрого дерева. Глаза из горящих угольков превратились в глубокие, тёмные озёра, в которых отражалось звёздное небо. Грубая, свалявшаяся шерсть стала густым красивым мехом, отливающим серебром в лунном свете. Когти остались, но теперь они выглядели не как оружие, а как часть его — естественная и даже… благородная.

Он стоял, огромный и величественный, и светился мягким, морозным сиянием. Он больше не воплощал ненависть. Он был… собой. Суровым, древним, но справедливым духом плодородия.

Духи отпустили его. Они отступили, образовав вокруг круг. И он… склонил голову. Сначала перед Скади. Потом — передо мной. Это был поклон. Благодарность.

Затем он развернулся и медленно, неспеша ушёл в чащу. Его фигура растворилась между деревьями, словно он стал частью леса, частью ночи, частью самого воздуха.

Но духи не ушли.

Они остались. Они смотрели на меня. Их шёпот стал громче, настойчивее. Они тянулись ко мне, не касаясь, но их присутствие было почти физическим — давящим, полным невыразимой тоски. Они просили взять их с собой. Провести туда, где нет боли. Где они наконец уснут.

И я… чувствовала, как меня тянет. Не просто мысленно — физически. Где-то вдали, за лесом, за горами, послышался топот копыт. Глухой, ритмичный, неотвратимый. И вой — не волчий, а какой-то иной, древний, зовущий. Это была Дикая Охота. И она звала меня.

Я подняла глаза к небу. И увидела то, чего не видела никогда: тени всадников на фоне луны, огни, мерцающие вдали, силуэты огромных псов. Это было… прекрасно. И страшно. И безумно заманчиво. Там была свобода. Сила. Там не было боли, прошлого, этой изматывающей борьбы.

Я сделала шаг к ним. Потом ещё один. Казалось, стоит только протянуть руку — и они явятся. Заберут меня. И все эти несчастные души, ждавшие своего часа столько лет.

— Элинор!

Голос донёсся сквозь туман, будто из-под воды. Знакомый. Настойчивый.

— Элинор!

Это была Скади. Но не только она.

— Элинор, прошу, — это был уже Фенрир. Его голос — хриплый, полный боли, но живой. — Не уходи.

Я поняла, что всю жизнь бежала. От мужа. От своего дара. От самой себя. Я была призраком в собственной жизни — боялась, пряталась, старалась быть «нормальной».

— Элинор, умоляю, останься!

Но могла ли я остаться на самом деле?