Метель, захлестывая двор и нарастая, заваливала охотников снегом, превращая их в зловещие подобия снеговиков. Мартин, отвернувшись от меня, двинулся в сторону леса, бросив через плечо приказ:

— Тут делать больше нечего. Идём.

Один из охотников, коренастый мужик с обмороженными щеками, который держал на мушкете Скади, неуверенно кашлянул и ткнул стволом в её сторону:

— А с этой что делать?

Мартин медленно повернул голову, окинул Скади беглым взглядом.

— Нечестью больше, нечестью меньше. Уведите и… сам знаешь, что сделай.

Он произнёс это, косясь на Марка, который стоял надо мной, — видимо, не желал при нём сболтнуть лишнего. Но эта сдержанность была страшнее откровенной жестокости. В ней сквозила привычка решать судьбы одним полунамёком.

Охотник кивнул, лицо его стало сосредоточенным и пустым. Он поднял ружьё, не целясь, просто направил в сторону Скади и сделал пару неуверенных шагов к ней. Снег хрустел под его тяжёлыми ботинками.

А мой собственный муж в это же время наступал на меня.

Снегопад снова усилился, словно почувствовав накал. Он валил с ещё большей силой, плотными колючими хлопьями, которые слепили глаза и резали кожу. Ветер завыл на новой ноте — протяжной, угрожающей. Марк, не обращая внимания на разворачивающуюся рядом расправу, уже тянул ко мне руки.

Охотник уже был рядом со Скади. Она попыталась снова стать угрожающей, как у чёрного входа, где нас подстерег Ганс, но у неё это плохо получилось. Охотник просто стукнул её прикладом в живот, заставив согнуться, и тут же протянул свободную руку, чтобы схватить её за волосы.

Но в этот момент снегопад будто отступил, замедлился возле нас. И я смогла увидеть, как из белой круговерти метели вышла Перхильда.

Она шла медленно, но прямо, не спотыкаясь, будто снег под её ногами был твёрдым паркетом. Держалась за бок, где на её светлом зимнем пальто расползалось тёмное, мокрое пятно. Даже на расстоянии было видно, как оно растёт.

Все охотники разом насторожились, будто почуяв волка. Мартин остановился, его рука непроизвольно потянулась к заткнутому за пояс топорику.

— Не ожидал, — голос Мартина прозвучал почти с уважением. — Ты оказалась крепче, чем я думал.

Перхильда остановилась примерно в десяти шагах от него. Медленно, с усилием выпрямилась во весь рост, убрав руку от раны. Затем сплюнула и утерла лицо рукой.

— Думал, подкравшись и выстрелив в женщину со спины, разберёшься с ней? — её голос звучал громко, как раскат грома, перекрывая вой ветра. — Тогда я тебя удивлю, Мартин. Я намного крепче, чем ты думаешь.

Он покачал головой.

— Лучше бы ушла, пока была возможность. Посмотри на нас. — Он широко обвёл рукой, указывая на своих людей, сгрудившихся полукругом. — Нас больше. А ты ранена. Думаешь, у тебя есть шансы?

Перхильда устало рассмеялась.

— Я достаточно стара, чтобы почувствовать приближение своей смерти, Мартин. И я почувствовала её, когда в этом году переступила порог этого дома. Я не боюсь умереть. — Она сделала паузу. — А вот вам стоило бы бояться. Потому что перед смертью я заберу с собой столько твоих людей, сколько смогу.

Казалось, стало ещё холоднее — если это вообще было возможно. Ночная мгла вокруг Перхильды сгустилась, стала осязаемой, как чёрная вуаль, и будто вобралась в неё — тень стекала к её ногам, поднималась по рукам, обвивая фигуру. Метель ответила ей: снег повалил с удвоенной силой, ветер засвистал в голых ветвях деревьев, окружавших двор, сливаясь в единый рёв.

Я увидела, как Мартин инстинктивно, против воли отступил на шаг. Его охотники зашевелились: кто-то перехватил ружьё, кто-то откашлялся, пытаясь скрыть нарастающую панику.

И тут начался хаос.

Я не видела, что сделала Перхильда, но ощутила, как воздух вокруг нас содрогнулся, будто от удара гигантского колокола. Ледяной ветер, до этого дувший хаотично, вдруг закрутился в чёткие, яростные вихри. Они сорвали с земли тучи снега, смешали с мраком и обрушили на охотников. Послышались крики — ужаса и боли. Снег слепил глаза, бил в лицо острыми кристаллами, сбивал с ног.

Раздался первый выстрел — глухой, беспомощный. Потом второй. И крик — пронзительный, мужской, полный такой агонии, что у меня сжалось всё внутри. Кто-то кричал, что не видит, кто-то — что не чувствует лица…

Марк, уже успевший схватить меня за ноги, отвлёкся на этот звук. Его хватка ослабла на долю секунды — но мне хватило и этого. Собрав все силы и всё отчаяние, я пнула его со всей дури в грудь.

Удар пришёлся точно. Он ахнул, потерял равновесие и откатился в сугроб, выпустив мои ноги. Я поднялась сначала на колени, потом на ноги — они дрожали, но слушались. Не оглядываясь, я побежала к открытой двери дома, в спасительный полумрак прихожей.

Тепло — относительное, но всё же тепло — обняло меня, как старый друг. Здесь не слепило снегом, не резало лицо ледяными иглами. Я сделала несколько шагов вглубь, опираясь о стену, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

Но тяжёлые, быстрые шаги преследовали меня, я услышала их за спиной.

Я бросилась вперёд, в коридор, ведущий вглубь дома. Бежала бесцельно, на одних инстинктах, петляя между знакомыми комнатами. Но он был быстрее. Сильнее. Лучше знал, как преследовать.

Крепкие руки сцепились на моей талии сзади, подхватили и прижали к груди так сильно, что у меня вырвался хриплый выдох. Я громко закричала, словно меня резали без ножа.

— Оставь меня в покое!

Марк не отпускал. Его дыхание было горячим у меня над ухом.

— Хватит, Элинор, — его голос звучал сдавленно, с усталым, раздражённым терпением. — Я устал потакать твоим капризам. Сколько ты уже не пьёшь лекарства? Сколько ещё будешь отрицать очевидное?

Я выгнулась, пытаясь вырваться, — благо, его хватка была не такой железной, как у Казимира.

— Я здорова! — выкрикнула я. — И никогда не была больна! Это ты сводил меня с ума! Своей жестокостью, своими изменами!

Он резко развернул меня и швырнул на пол. Я ударилась спиной о край узкого декоративного стола, боль пронзила позвоночник. Воздух вырвался из лёгких. Я лежала, задыхаясь, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел с тем же знакомым выражением — смесью разочарования, превосходства и какой-то извращённой заботы.

— Изменами? Серьёзно? — он фыркнул. — Ты хочешь поговорить об изменах?

— Не делай вид! — я попыталась подняться на локти. — Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты — свободен?

Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.

— А что мне было ещё делать? — спросил он тихо, почти задумчиво. — Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?

Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.

— И поэтому ты трахался с другими? — прорычала я. — Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?

Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Ты что, хотел жить на две семьи? — продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. — В одной — любовница с ребёнком, а в другой — я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?

— А что в этом такого? — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. — Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.

— Это нечестно! — крикнула я. — Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?

— Отпустить? — он рассмеялся коротко, сухо. — Это исключено. Ты — моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.

— Не нужно мнить из себя спасителя! — я встала, шатаясь. — Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!

Он снова рассмеялся. Этот смех был другим — тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.

— Моя дорогая, горячо любимая Элинор, — протянул он, делая шаг ко мне. — Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?

Он говорил так убедительно — с лёгкой, печальной интонацией человека, вынужденного совершать тяжёлые, но необходимые поступки. И в глубине сознания что-то дрогнуло. Какая-то тёмная, запертая дверь приоткрылась.

Пока он говорил, то расстегнул куртку, затем приподнял свитер и футболку под ней. На боку, чуть ниже рёбер, я увидела шрам. Длинный, неаккуратный, белесый. Шрам от ножа.

— Помнишь этот? — спросил он мягко. — Ты занесла на меня кухонный нож. Кричала, что я демон, что пришёл забрать твою душу. Ещё немного — и ты бы попала в сердце. Я не врал тогда при Мартине. Ты действительно меня ранила. Пока я пытался тебя успокоить.

Меня затрясло от внутреннего холода, который оказался страшнее любого мороза. Воспоминания… они были смазанными, будто сквозь туман. Я помнила ссору, помнила свой страх и ярость. Помнила, как схватила нож… но в моей памяти он уже был в его руке. Он заносил его надо мной. Я защищалась.

А что, если…

После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка — за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.

Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно — его, мир, судьбу — но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.

Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.

Но.

Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».

Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен — ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.

Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.

— Не вынуждай меня бить тебя, — прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.

Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот — перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:

Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!

В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.

Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними — пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.

Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:

— Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.

Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её — бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.

— Это… невозможно… — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.

Он отпустил мои запястья и отпрянул, пытаясь встать. Но горничная была уже рядом. Её пальцы коснулись его плеча. Он вскрикнул — высоко, по-детски — и попытался отбиться, замахнулся. Его рука прошла сквозь неё, оставив в воздухе лишь слабую рябь, будто от брошенного в воду камня. Но её хватка была ощутимой. Она вцепилась в него, тянула к себе, словно желая заключить в леденящие объятия.

Марк кричал, боролся, твердил, что этого не может быть. Его крики смешивались с завыванием ветра снаружи и хаотичными выстрелами, доносившимися из метели. Я лежала на полу, смотрела на эту сцену и не знала, что она с ним сделает. Удержит, пока я сбегу? Заберёт с собой в иной мир? Убьёт?

Мне было всё равно. В тот миг — абсолютно всё равно. Внутри оставалась лишь опустошающая тьма.

Я встала, пошатываясь, и направилась к входной двери. Та с силой распахнулась в тот момент, когда я к ней подошла, впустив вихрь снега и ледяного ветра.

В дом ворвалась Скади. Её одежда была порвана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина. Волосы, обычно такие ухоженные, растрепались и покрылись инеем. В зелёных глазах горела смесь гнева и шока.

Увидев меня, она метнулась через прихожую и схватила меня за руку.

— Перхильда… — начала я, но она резко мотнула головой.

— Нет. Она спасла меня, отвлекла их. Но мы не сможем помочь ей.

— Мы не можем её бросить! — мой голос сорвался.

Скади сжала мою руку так, что кости хрустнули. Её лицо было напряжённым, но в нём не было привычной надменности — только суровая серьёзность.

— Её судьба была предопределена, Элинор. Разве ты не слышала её слова? Ведьмы чувствуют свою смерть лучше, чем кто-либо. Она вышла не для того, чтобы выжить. Она вышла, чтобы дать нам время. — Скади бросила взгляд через плечо, в белую круговерть метели за дверью. Там уже почти не было слышно выстрелов — только вой стихии. — Нельзя позволить её жертве оказаться напрасной. Нам нужно воспользоваться этим временем. Закончить то, что начали. Пока не стало слишком поздно для всех.

Она потянула меня за собой вглубь дома, прочь от прихожей, прочь от криков Марка, которые уже стихали, растворяясь в леденящем шёпоте горничной. И мы побежали по тёмному коридору к кухне, надеясь, что в этот раз нам удастся проскользнуть в лес.