Фенрир не отрывал от меня взгляда, и я гадала, какова вероятность, что он меня сейчас придушит. Умом я понимала, что права — не я скрывала от него ту тварь в лесу. Но сердце всё равно бешено стучало в ожидании удара, как это бывало с Марком за любой мой, даже незначительный, косяк. Тело привычно напряглось, плечи подобрались, будто стараясь стать меньше и незаметнее.

Когда он шагнул ко мне, я вся сжалась, инстинктивно готовясь к боли. Однако он лишь тяжело, с надрывом вздохнул, словно выдыхая всю ярость и усталость разом, а потом, взяв меня за локоть, потащил за собой. Я молчала, будто воды в рот набрала. Вся моя храбрость и упрямство остались там, в лесу. Теперь же я лишь покорно перебирала ногами, следуя за его широкой спиной, и надеялась только на одно — чтобы за эту страшную тайну мне не пришлось поплатиться жизнью.

Мы не пошли на второй этаж, к моей комнате, а свернули вглубь первого, в незнакомую мне часть. Он остановился у массивной дубовой двери, толкнул её, и я очутилась в его спальне.

Комната была такой же, как и он сам, — мощной, аскетичной, но дышащей силой. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, на полу — медвежья шкура, стены, увешанные старыми картами в потрескавшихся рамах и полками с книгами в потёртых переплётах. В углу стоял нетопленный камин, а рядом лежали дрова в аккуратной поленнице.

Фенрир сбросил свою куртку, разорванную в клочья, и та с мокрым шлепком упала на пол. Затем он подошёл ко мне. Его пальцы нашли молнию на моей куртке и медленно её расстегнули. Я не двигалась, всё ещё находясь в шоке и леденящем холоде, от которого стучали зубы. Когда моя куртка последовала за его, он на мгновение замер, его взгляд скользнул по моему лицу, а потом быстрым и уверенным движением он стянул с меня промокший свитер, а следом — тяжёлые, насквозь мокрые брюки.

Я поёжилась от нового приступа холода и стыдливо попыталась прикрыться руками, но он мягко, но в то же время твёрдо развёл их в стороны.

— Не надо, — произнёс он. — Дай посмотреть.

В тот момент я явно не интересовала его как женщина. Он осматривал моё тело совсем другими глазами — глазами человека, оценивающего повреждения. И он оказался прав. На левом боку, чуть выше талии, зияла обширная ссадина. Кожа была содрана почти до мяса, обнажая ярко-красную, сочащуюся сукровицей плоть. По краям уже наливался сине-багровый синяк размером с его ладонь. Видимо, несмотря на все его старания смягчить падение, какой-то острый камень или сук всё же достал мой бок.

Я услышала, как он недовольно цокнул языком. Мои зубы всё ещё выбивали дробь. Он обхватил меня за плечи и повёл в ванную.

Она отличалась от моей — никакой роскошной ванны, зато был просторный душ со съёмной лейкой. Он завёл меня в кабину, и снова я увидела в его глазах внутреннюю борьбу. Но потом, будто преодолевая себя, он снял мокрую рубашку, оставшись в одних штанах, и зашёл ко мне.

Фенрир встал сзади, взял в одну руку душ, а другой своей большой тёплой ладонью аккуратно прикрыл мою рану. Он включил воду, и тёплые струи хлынули на мои замёрзшие плечи, спину, ноги. Давление его руки на рану вызывало боль, но я понимала: попади эта горячая вода прямо на содранную кожу, было бы в тысячу раз хуже.

Вода постепенно смывала ледяное оцепенение, зубы перестали стучать. Я потихоньку оттаивала, и меня согревал не только жар воды, но и тепло его тела, к которому я невольно прижалась спиной. Он вздрогнул, но не отпрянул, приняв мою тяжесть. Вода стекала по нам обоим, смывая грязь, кровь и ужас этой ночи. Мы стояли в странной, вынужденной близости, не испытывая ничего, кроме истощения и смутного чувства, что только вдвоём можем противостоять тому мраку, что поджидает за стенами этого дома.

Когда кожа окончательно порозовела и согрелась, Фенрир выключил воду. Он помог мне выйти из кабины и, взяв большое махровое полотенце, начал аккуратно, почти бережно обтирать моё тело. Когда он склонился, чтобы вытереть мне ноги, мой взгляд упал на его спину, сплошь покрытую шрамами — старыми, белыми, и свежими глубокими царапинами. Моя рука сама потянулась и легла ладонью на один из шрамов, на неровную полосу ниже лопатки.

Он вздрогнул, как от прикосновения раскалённого железа.

— Это сделал тот монстр? — тихо спросила я.

Он помедлил с ответом, вытирая мою голень.

— Мне повезло, — наконец произнёс он. — Могло быть хуже.

— Давно оно там живёт?

— Всю мою жизнь. И намного дольше.

Он поднялся, убрал полотенце и повёл меня обратно в спальню. Быстро и умело разжёг камин до яркого пламени, потом достал из шкафчика в ванной объёмную аптечку и вернулся ко мне. Я сидела на краю его кровати, согревшаяся, но в мокром нижнем белье, чувствуя себя жалкой и разбитой. Он поставил аптечку рядом и открыл её. Внутри лежали не просто пластыри и бинты, а баночки с густыми мазями, склянки с тёмными жидкостями, пинцеты, хирургические ножницы и даже щипцы. Мысль, что он сам не раз обрабатывал себе раны, заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свежие ссадины на его торсе, на синяки, и представила, какую боль он испытывал, стоя со мной под почти кипятком.

Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.

— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.

Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.

— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.

Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.

— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.

— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.

Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.

После этого он пристально взглянул на моё лицо. Его глаза сузились. Он мягко коснулся моего подбородка, поворачивая лицо к свету камина.

— Не двигайся, — приказал он, смачивая новую салфетку перекисью.

Он аккуратно обработал ссадину на скуле — след от удара веткой. Я и так не считала себя красавицей, а сейчас и вовсе почувствовала себя уродиной. Но он, будто прочтя мои мысли, произнёс, не отрываясь от работы:

— Шрама не будет. Не забивай себе голову ерундой. Но даже если бы и остался... — Он закончил с перекисью и взял мазь. — Ты всё равно была бы красивой.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки, и я смущённо отвела взгляд. Он аккуратно нанёс мазь и на лицо, его прикосновения были удивительно нежными для таких грубых рук.

Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда большую клетчатую рубашку из мягкой фланели.

— Сними бельё и надень это, — сказал он, протягивая её. — Нужно как следует согреться.

Он отвернулся, давая мне уединение. Я, краснея, поспешно сняла промокший лифчик и трусы и надела его рубашку. Ткань была грубоватой, но тёплой и пахнущей им — дымом, лесом и чем-то неуловимо мужским.

— Эти люди в лесу... — начала я, застёгивая пуговицы дрожавшими пальцами. — Они же местные. Я видела Мартина и того урода, Ганса.

Фенрир стоял ко мне спиной, глядя на огонь в камине.

— Они поклоняются Ему. Считают его защитником этих мест.

— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?

— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.

— Но почему же он тогда нападает на людей?

— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.

— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?

— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.

— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.

Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.

— Они приносят не только животных, Элинор.

Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.

— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?

— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.

Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.

— А горничная... призрак? — тихо спросила я.

Он резко развернулся ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— Я её видела.

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — удивление, тревога, что-то ещё, чего я не могла понять.

— Она не причинит тебе вреда. Её не нужно бояться.

— Поэтому все девушки сбегали? Они тоже её видели? Или видели монстра?

— Призрак им не являлся. И они не заходили в лес, как я и просил, но... им было не по себе. Они чувствовали, видели краем глаза нечто необъяснимое. Обычно после праздников они собирали вещи и уезжали, не оглядываясь.

— Зачем тогда ты нанимаешь девушек, если тут опасно? — в моём голосе прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная боль.

— Мне была нужна экономка.

— Но это же ложь! Ты не похож на человека, который стал бы подвергать такой опасности невинных людей ради того, чтобы они готовили завтрак и ужин!

Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.

— Просто ты плохо меня знаешь, Элинор.

Осмелев, я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную. Рубашка болталась на мне, как мешок, но я не обращала на это внимания.

— Что ты скрываешь от меня? — прошептала я, глядя ему прямо в лицо. — Вся эта ложь, полуправда... Я имею право знать, во что я ввязалась!

Он сжал зубы, и я увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь — но на этот раз не холодный, а горячий, яростный. Кажется, его поразительно долгое терпение ко мне наконец лопнуло.

— Элинор, сейчас не время. Ты едва стоишь на ногах. Ложись спать. Поговорим завтра.

— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь, сама удивляясь своей наглости. — Я хочу знать всё. И я хочу знать прямо сейчас!

В ответ он не стал ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, поднёс к кровати. Одной рукой он легко парировал мои попытки высвободиться, а другой откинул тяжёлое шерстяное одеяло и уложил на простыни. Затем он склонился так близко, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга.

— Ты будешь спать добровольно, — произнёс он обжигающим шёпотом, — или мне нужно лечь с тобой, чтобы хотя бы на секунду удержать тебя от неприятностей?

Я сглотнула комок в горле, не отводя взгляда. Мои глаза скользнули по его лицу, остановившись на упрямом, твёрдом изгибе губ. Он отодвинулся, дёрнул одеяло и накрыл меня с головой.

— Спи. И не мучай меня больше.

Когда я высунула голову из-под одеяла, то увидела, как он, собрав свою аптечку, тяжёлой походкой направился в ванную, чтобы заняться собственными ранами. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с трепетным светом камина, запахом его рубашки и гудящей, пронзительной тишиной, в которой отзывалось эхо его отчаянной угрозы.