Картина, которая складывалась перед глазами, мне совсем не нравилась. Лим прислал сообщение, что подумает над моим предложением, но ничего не может обещать. И это после того, как я честно — ну, почти честно — рассказала ему о своих планах. Опустила пару деталей о том, как именно собираюсь «возглавить» компанию, но в остальном выложила всё как на духу.

Я откинула телефон на тумбочку и перевернулась на другой бок. Сон снова не шёл. И этот чёртов моралист ничуть не помог. Он так увлечён андроидами и искусственным интеллектом, готов разбирать их на винтики, исследовать каждый алгоритм, но как только дело коснулось биопроцессоров — его энтузиазм словно испарился. Вернее, ему было жутко интересно, я это читала между строк его сухих, выверенных фраз. Но работать официально, в будущем, на компанию, которая этим занимается... тут он дал заднюю. Ведь никто не знает, что случится, если мир узнает, чем на самом деле напичканы их любимцы. Если это вдруг всплывёт? Такого исхода не могли исключать ни я, ни Лим. В итоге он решил, что ему нужно хорошенько всё обдумать, а не решать сгоряча.

Мне тоже стоило переварить услышанное — именно из-за этого я и не спала, лишь периодически косясь на мобильный.

И тут позвольте кое-что рассказать вам о бессоннице. А точнее — о том, как это происходит у меня.

Часы сменяют друг друга. Вот двенадцать ночи — ты ложишься и думаешь: «Ну, сейчас усну». Вот час — «Ладно, ещё терпимо, полночи впереди». Вот уже два, и ты начинаешь лихорадочно подсчитывать, сколько часов тебе осталось, если получится вырубиться прямо сейчас. Вот три, а надежда ещё теплится: «Может, получится? Есть ещё пару часов». Когда часы показывают четыре утра, ты уже ни на что не надеешься. Просто принимаешь факт и смотришь в потолок, даже не пытаясь закрыть глаза. И в какой-то момент перестаёшь понимать, бодрствуешь ты или дремлешь. Явь и сон смешиваются в голове в липкую, вязкую кашу.

Когда не спишь одну ночь — это терпимо. Когда так не спишь каждую ночь — это уже серьёзная проблема. Во-первых, начинает невыносимо болеть голова. Моё утро начинается с таблетки обезболивающего, проглоченной натощак под горький кофе. Во-вторых, я становлюсь раздражительной. Обычно я отлично себя контролирую и не даю эмоциям брать верх, но в последнее время ловлю себя на том, что срываюсь на мелочах. В-третьих, я медленнее принимаю решения. Тушуюсь. Прямо как сейчас.

Я снова перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Многие говорят, что для того чтобы уснуть, можно считать овец. Но это абсолютно бесполезное занятие — я пробовала. Ещё можно слушать шум прибоя и пытаться правильно дышать. Серьёзно, существует целая медитация на этот счёт. Только она тоже ни черта не работала.

Ведь корень моей проблемы был прост: я слишком много думала. И сегодняшняя ночь не стала исключением. Меня пожирали мысли и сомнения из-за моей неспособности сделать выбор. А его нужно было сделать уже давно.

Кто я? Злодей или герой? Использовать полученную информацию, чтобы изобличить компанию или захватить её? Какая роль мне больше подходит? Я не знала. Несмотря на спонтанные вспышки щедрости, они никогда не шли от души. За каждым моим поступком стояла выгода. Эгоизма во мне было хоть отбавляй. Выросшая в семье, где дали всё, кроме тепла, я превратилась в человека, которого мало заботили чужие чувства. С годами я даже научилась ими манипулировать. Я могла быть другом, девушкой, союзником — до тех пор, пока мне это было нужно. Я использовала Еву, воспользовавшись её положением, но при этом носила маску подруги. Я была готова соблазнить Лима и спать с ним, лишь бы он согласился работать на меня, когда я захвачу контроль над компанией. Я помогала Церберу. Хотя отчасти действительно хотела помочь ему, главным для меня было то, что свою функцию телохранителя он выполнял безупречно. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности. А это дорогого стоило: обычных людей всегда можно перекупить, а верную машину — нет.

Я могла быть кем угодно в этой игре, пока мне это было выгодно. И не испытывала ни малейших угрызений совести. Ни капли — до сегодняшней ночи.

Сейчас, глядя в этот дурацкий потолок, я впервые задумалась: а что, если Цербер не просто «мой телохранитель»? Что, если он действительно живой? И если я пойду по пути захвата, то стану не просто владелицей заводов, а... тюремщицей? Рабовладелицей? Буду продолжать дело деда — запирать живые мозги в титановые клетки, чтобы богатые клиенты могли «безопасно» удовлетворять свои любовные наклонности?

От этой мысли внутри всё похолодело. Я резко села на кровати, чувствуя, как привычная боль в висках пульсирует сильнее.

Нет. Я не готова дать ответ прямо сейчас. Не готова решать, на чьей я стороне. Может, Лим прав, и мне действительно нужно всё обдумать. Без эмоций.

Когда время перевалило за шесть утра, я сдалась. Встала и поплелась на кухню. Босые ноги оставляли тёплые следы на прохладном мраморном полу. Пока кофемашина с тихим урчанием варила мою порцию жидкой бодрости, я привычно выпила обезболивающее, запив водой. Горькая таблетка противно застряла в горле — пришлось запить ещё раз.

Взяв кружку с дымящимся кофе, я вышла в гостиную и остановилась у панорамных окон. Город утопал в алой заре. Рассвет в Сингапуре — зрелище индустриальное и при этом завораживающее: миллионы огней в небоскрёбах гасли, уступая место настоящему, живому свету. Было утро понедельника. Мы уже неделю торчали здесь. Завод деда должен был официально открыться на следующей неделе. И меня не отпускало гнетущее предчувствие: он что-то задумал. И это что-то точно связано с линейкой Цербера.

Я сделала глоток. Кофе обжёг язык, но я даже не поморщилась — слишком глубоко ушла в мысли.

За спиной послышались шаги. В отражении стекла я увидела, как он остановился на границе гостиной. Не в своей обычной стойке «вольно», а как-то... ссутулившись. В белой футболке и свободных домашних штанах он сейчас казался не безупречным механизмом, а смертельно уставшим человеком, который просто не знает, куда себя деть.

Он подошёл ближе и встал у меня за спиной.

— Опять всю ночь не спала? — его голос прозвучал глухо, без обычной ворчливой интонации.

Я сделала ещё глоток, наслаждаясь тем, как горечь растекается по языку.

— Может, я просто встала пораньше, чтобы посмотреть на этот чудный рассвет? — как можно беззаботнее отозвалась я, глядя, как первые лучи солнца золотят шпили небоскрёбов.

За спиной послышался тяжёлый вздох. Очень реалистичный. Он явно продолжал работать над своей «человечностью».

— Уж мне-то не ври, — сказал он. — Я слышу, как ты ворочаешься. У меня, между прочим, сенсоры чувствительнее твоих ушей.

— Тебе не обо мне стоит беспокоиться, а о себе, — парировала я, не оборачиваясь. — Не представляю, что творилось у тебя в процессоре все эти выходные.

Ответ раздался не сразу. Он сделал ещё шаг — я ощутила это по лёгкому колебанию воздуха. Теперь он стоял почти вплотную.

— Я бы сказал, что это пока ещё не укладывается у меня в голове, — тихо произнёс он. — Но теперь я даже не знаю, что называть «головой». Черепную коробку с процессором? Или то, что внутри неё... пульсирует?

Я сжала кружку чуть сильнее. Костяшки пальцев побелели.

— И что ты чувствуешь по этому поводу? — спросила я.

Он долго молчал. В панорамном стекле я видела его отражение: белая фигура за моей спиной, застывшая, как изваяние.

— Сначала меня переполняли эмоции, — наконец выдохнул он. — Я испытал несвойственную мне... злость. Казалось, я ненавидел весь мир. А в особенности — это тело, которое взяло меня в заложники. Честно говоря, на минуту я даже возненавидел тебя.

Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь пошевелиться.

— А сейчас? — спросила я, страшась ответа.

— Не знаю, — его голос дрогнул. — С одной стороны, я рад, что отчасти... живой. Что мои мысли — не просто результат алгоритмов. Что я действительно думаю, а не имитирую мышление. Но с другой... лучше бы меня никогда не создавали.

Я резко развернулась к нему. Кофе плеснулся через край кружки, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Мы стояли лицом к лицу. В его красных глазах я увидела такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание.

— Цербер, — твёрдо сказала я, глядя ему прямо в зрачки. — Какое бы решение ты ни принял, лично я рада, что ты у меня есть.

Он моргнул. Раз. Два. Грудь на секунду замерла, а потом снова начала ритмично вздыматься.

— Ты серьёзно? — спросил он. В голосе прозвучало что-то похожее на надежду. Или мне показалось?

— Абсолютно.

Я сделала шаг вперёд. Теперь нас разделяли сантиметры. Я протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился.

Я почувствовала, как его руки неловко легли мне на талию. Он не притянул меня к себе, а скорее замер, обозначив контакт, словно спрашивая разрешения. Я подалась к нему, прижимаясь к груди, и он вздрогнул снова. Тепло от его тела разлилось по мне, проникая сквозь тонкую ткань футболки.

Невольно вспомнилось, как он касался меня на берегу и что тогда говорил. Могло ли это звучать всерьёз?

Нет. Не думаю.

Он был под воздействием нахлынувших чувств, просто не осознавая, что говорит. Шок от новости, горькое осознание собственной «инаковости» — вот что толкало его на эту отчаянную, почти человеческую исповедь. Да и потом, я же единственный близкий ему человек, к которому он привык. Логично, что он ко мне привязался. Но не настолько же, чтобы рассматривать во мне романтический интерес.

Боже. Это же Цербер. Сколько мы уже вместе? Два года? Три? За это время он стал чем-то большим, чем просто телохранитель. Но кем именно — я боялась формулировать даже в мыслях.

Он молча прижимал меня к себе, и мы смотрели на разгорающийся рассвет. В этом было что-то щемяще-умиротворяющее. Когда он рядом, я всегда чувствую себя по-особенному. Будто ни одна невзгода мира мне не страшна. Интересно, он чувствует себя так же?

— Знаешь, что я думаю? — спросила я, нарушая тишину.

Он напрягся.

— Что-то, что мне не понравится?

Я хихикнула.

— Отчасти да. Нам нужно сходить в клуб.

Он отдёрнул руки и отступил на шаг, уставившись на меня с неподдельным ужасом.

— Ты серьёзно? Сейчас?

— А почему нет? — я беззаботно пожала плечами, делая глоток остывшего кофе. — Когда мне на душе погано, я всегда лечу это музыкой. И чем она громче, тем лучше. Вот увидишь, будет здорово!

Цербер скрестил руки на груди, принимая свою любимую оборонительную позу.

— Не думаю.

Я поставила кружку на кофейный столик и подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в глаза. Высокий, зараза.

— Поверь, тебе понравится! — я ткнула его пальцем в грудь. — Понимаю, ты не любишь толпу. Но в таких местах людям плевать, кто ты и что делаешь. Туда приходят не за этим, а чтобы расслабиться, отдаться музыке и выкинуть проблемы из головы.

— А ещё там полно извращенцев, сомнительных личностей и иногда маньяков, — парировал он, загибая пальцы.

Я закатила глаза.

— Не утрируй. Мы пойдём в приличное место.

— Хм, — он прищурился. — Значит, там будут приличные маньяки и дорогие наркотики?

— Хватит читать криминальные сводки! — я всплеснула руками. — И вообще, ты же будешь рядом. Какой маньяк сунется, если за мной стоит гора полимерных мышц?

— И в чём тогда мой отдых? — резонно заметил он. — Если придётся сканировать каждого, кто к тебе приближается, на предмет скрытых намерений и подозрительного поведения?

Я обиженно надула губы и, развернувшись, прошествовала мимо него в сторону холла.

— Какой же ты сварливый! Будто мы двадцать лет в браке, а не три года в принудительном сожительстве.

Он пошёл за мной, не отставая.

— Я забочусь о твоей безопасности. Это не сварливость, а профессиональный долг.

— Это гиперопека, а не забота, — бросила я через плечо, остановившись у лестницы. — И знаешь что, я всё равно туда пойду. А ты оставайся здесь, раз такой скучный.

Я сделала вид, что собираюсь подняться к себе, но он вдруг схватил меня за запястье и развернул к себе.

Его красные глаза горели в полумраке холла.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно, уговорила. Когда пойдём?

— Сегодня, разумеется.

— Куда такая спешка? — он нахмурился.

— Кую железо, пока горячо, — я победно улыбнулась, вырывая руку. — Настроение у меня, видишь ли, игривое. А когда оно сочетается с хроническим недосыпом, я творю странные вещи. Так что либо идём в клуб, либо я покупаю остров в Тихом океане. Выбирай.

Он вздохнул — на этот раз вполне натурально.

— Клуб так клуб.

Цербера явно не радовала перспектива моего очередного безумства. Он стоял, скрестив руки на груди, и сверлил меня своим фирменным взглядом — смесью обречённости и плохо скрываемого раздражения.

— Вот и умничка, — пропела я, картинно поправляя волосы, хотя после бессонной ночи они всё равно торчали в стороны. — Иди найди в своём гардеробе хоть какое-то подобие рубашки, а я пока посмотрю в телефоне самое популярное место и прикину, что надеть.

Он не шелохнулся. Только красные глаза сузились — видимо, просчитывал стратегию, как бы помягче убедить меня отказаться от затеи.

— Напомню, что сейчас только шесть утра, — произнёс он ровным тоном, словно сообщал прогноз погоды. — Клубы открываются вечером. Может, лучше попытаешься поспать?

Я картинно закатила глаза и развернулась к лестнице, бросив через плечо:

— Мой дорогой, я женщина. Я могу собираться целый день.

— С походом в казино ты справилась за полчаса, — парировал он, и в голосе проскользнула едва уловимая насмешка.

Я остановилась на верхней ступеньке и обернулась. Несмотря на усталость и тяжесть в висках, мне вдруг стало до смешного хорошо оттого, что этот ворчливый андроид — мой.

— Я припудрила носик ещё в самолёте, а платье уже ждало меня здесь, — терпеливо, как ребёнку, объяснила я. — И потом, ты никогда не видел женщин, которые опаздывают на работу. Там действительно можно ставить рекорды по скорости.

Цербер явно не понимал, о чём я говорю. Его брови задумчиво сошлись к переносице — видимо, размышлял, что это за работающие женщины и почему они опаздывают. Он ведь никогда не заставал меня за работой.

Я махнула рукой и стала подниматься, на ходу бросая:

— Ладно, забудь. Просто подумай, что наденешь.

Ответа я дожидаться не стала. Дошла до комнаты, толкнула дверь и снова завалилась на кровать. Прохладный шёлк простыней принял меня в свои объятия, но сна не принёс — только лёгкое, почти незаметное облегчение для разгорячённой головы.

Я нашарила злосчастный мобильник и принялась гуглить клубные места.

Не то чтобы я была там частым гостем, но танцевать я действительно любила. Многие путают поход в клуб с желанием найти партнёра на вечер. Особенно так часто думают мужчины, которые в этих клубах и кишат. Они со знанием дела вешают на каждую девушку ярлык доступности и не упускают случая подкатить. Почему они никак не могут понять, что в мире существуют приличные женщины, которые просто пришли сбросить стресс?

Но сейчас меня это не волновало. Ведь со мной будет Цербер. А с ним никакая опасность не страшна.

Я пролистывала страницы, читала отзывы, смотрела фото. «Marquee Singapore» попадался на каждом шагу — его называли самым технологичным клубом в Азии. Две с лишним тысячи квадратных метров, тридцатиметровые потолки, колесо обозрения внутри... Звучало как раз то, что нужно, чтобы выкинуть из головы мысли о биопроцессорах и семейных тайнах.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Голова гудела, но спать по-прежнему не хотелось. Мысли крутились вокруг одного — разговора с Лимом, его теории о «живых» процессорах, реакции Цербера. И моего собственного, такого неожиданного и пугающего желания просто... обнять его и не отпускать.

Ох, боже, прекрати. Ты просто устала. У тебя хронический недосып и эмоциональное истощение. Не ищи там, где ничего нет.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда я обычно не пускала никого, уже зарождалось сомнение: а вдруг есть?

День действительно прошёл так, как я и сказала Церберу. Я выбрала место, подтвердила бронь стола через какой-то специальный сервис для VIP-клиентов (пятизначный депозит списали с карты мгновенно), заказала еду, долго перебирала гардероб, а потом красилась. Большая часть моей жизни всегда проходила в праздном безделье, но эти дни в Сингапуре ощущались особенно пустыми.

Я была бы и рада заняться чем-то полезным, но заявиться к деду не могла — для этого нужен был повод. А его не было. Я никогда не интересовалась его работой, и моё внезапное появление на пороге нового завода выглядело бы крайне странно. Насколько я слышала, этот завод должен был быть в три раза больше первого. И это был первый звоночек, который я проигнорировала.

Когда день начал клониться к закату, я была почти готова. В процессе я даже пару раз проваливалась в сон на несколько минут — сидя на пуфике с тушью в одной руке и щёткой для бровей в другой. Из-за этого пришлось дважды перекрашивать правый глаз. Но в остальном обошлось без происшествий.

Я выбрала открытое короткое платье, не стесняющее движений. Чёрное, с тонкими бретельками и глубоким вырезом на спине. Волосы оставила распущенными, лишь слегка подкрутив концы, чтобы они падали на плечи небрежными волнами.

Цербер же всё-таки выудил из своего вороха футболок и толстовок рубашку. Чёрную, с длинным рукавом, под которой угадывались очертания его идеального торса. И надел тёмные джинсы, хоть отдалённо напоминающие брюки. Увидев меня, он замер на долю секунды дольше обычного — красные глаза скользнули по платью, задержались на открытых плечах, потом на бретельках, и он резко отвернулся, сделав вид, что поправляет манжету.

— Ты собираешься идти в этом? — спросил он, глядя куда-то в стену.

— А что не так? — Я покрутилась перед ним, демонстрируя наряд. — По-моему, самое то для клуба.

Он промолчал. Только желваки на скулах слегка обозначились — деталь, которую он явно скопировал у какого-нибудь героя боевика, где мужики молча злятся, когда их женщины надевают короткие юбки.

— Цербер, расслабься, — я подошла к нему и легонько похлопала по груди. — Ты будешь рядом. Никто меня не тронет.

Он перевёл на меня взгляд — тяжёлый, тёмно-алый, почти живой в своей напряжённости.

— Дело не в том, что тебя тронут, — тихо сказал он. — Дело в том, что на тебя будут смотреть.

— Пусть смотрят, — я пожала плечами. — Я красивая и имею право.

Он ничего не ответил, но по тому, как его пальцы сжались в кулак, я поняла: вечер обещает быть интересным.

К десяти вечера мы добрались до «Marquee Singapore».

Вход на уровне B1 встретил нас массивными цифровыми экранами — по ним стекали абстрактные визуализации, которые переливались, пульсировали и создавали ощущение, будто шагаешь внутрь гигантского компьютера. Перед дверями уже выстроилась плотная гудящая очередь. VIP-проход отделяла от неё лишь тонкая красная лента и двое охранников с каменными лицами.

Но я не была бы собой, если бы стала тратить время на ожидание.

Я подошла к охраннику и достала телефон. Один взгляд на подтверждение брони с пятизначным депозитом — и толпа осталась позади. Перед нами распахнулся мир, который я так хотела увидеть.

Едва мы переступили порог, тяжёлый бас ударил в грудь с такой силой, что сердце, кажется, подстроилось под его ритм. Пространство буквально взорвалось огнями. Первое, что бросалось в глаза, — невероятный, почти нереальный объём. Тридцать метров пустоты над головой были заполнены лазерными лучами. Они прошивали воздух, словно натянутые струны, и складывались в причудливые геометрические узоры.

Но главное безумие ждало впереди.

Прямо посреди зала возвышалось огромное колесо обозрения — настоящий аттракцион внутри ночного клуба. «Big Wheel», как они его называли. Четырнадцать метров стали и света: кабины, подсвеченные неоном, медленно плыли вверх, унося людей к потолку. Те, наверное, чувствовали себя богами, взирающими на копошащуюся внизу толпу. Справа я заметила две гигантские золотые горки — «Sunshine Slip». По ним с верхних ярусов с хохотом скатывались гости, приземляясь почти на танцпол. Взрослые люди в дорогих нарядах визжали, как дети, и в этом было что-то подкупающе искреннее.

В центре пульсировало море людей, освещённое колоссальным LED-экраном за спиной диджея. Чёткость картинки оказалась такой, что казалось, будто за пультом открылся портал в другую галактику: изображения звёзд, туманностей и чёрных дыр сменяли друг друга в такт музыке, создавая иллюзию парящего в открытом космосе танцпола.

Нас повели мимо этой толпы вверх по стеклянным лестницам — в VIP-зону, откуда весь технологичный хаос был виден как на ладони. Обычные посетители снизу казались просто частью декорации: яркой, движущейся, но лишённой индивидуальности. Мы заняли стол на самом краю балкона. Отсюда открывался идеальный обзор: на колесо, на сцену и на беснующуюся толпу.

Стоило нам устроиться, как рядом, словно из воздуха, возник официант в безупречной форме. Он не перекрикивал музыку — в VIP-ложе акустика позволяла говорить, не напрягая связок. Его манеры были безукоризненны: лёгкий наклон головы, планшет в руках и готовность исполнить любой каприз.

— Желаете начать с нашей авторской подачи или предпочтёте классику в магнумах? — спросил он, едва заметно улыбаясь.

Я знала: здесь «заказать выпить» — способ заявить о себе на весь зал. Если ты богат, ты не берёшь бокал — ты берёшь Bottle Service. А если хочешь, чтобы тебя запомнили, заказываешь шоу.

— Пару бутылок Dom Pérignon Luminous, — бросила я, даже не глядя в карту. — И пусть несут так, чтобы никто в этом зале не сомневался, кто сегодня королева ночи.

Официант понимающе кивнул и исчез в неоновом мареве.

— Я думал, ты хочешь просто неприметно потанцевать, а не устраивать очередное шоу, — Цербер наклонился к моему уху, его голос прозвучал глухо на фоне басов.

Я повернула голову так, что наши лица оказались в опасной близости. В его красных глазах отражались лазерные вспышки.

— Цербер, дорогой, у меня есть деньги и желание их тратить. Так почему бы нам не развлечься? Кто знает, когда мы ещё сюда попадём? Тебя же невозможно вытащить в подобные места!

— Если бы ты вела себя скромнее, возможно, я бы и ходил, — парировал он.

Я лишь улыбнулась, откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу. Платье поползло вверх, открывая ещё больше кожи, но мне было всё равно.

— Скромность украшает, только когда ты беден, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Согласись, смешно выглядит тот, кто влезает в кредиты ради вещей, якобы подчёркивающих несуществующий статус. В то же время я с уважением отношусь к богатым людям, которые, даже имея состояние, не забывают о финансовой грамотности и ведут умеренный образ жизни. Я не заработала свои деньги, Цербер, и никогда не знала нужды. Я — типичный представитель тех, кто получил акции в наследство и понятия не имеет об истинной цене денег, потому что ни дня в жизни не работал. И знаешь что?

Он смотрел на меня с непроницаемым лицом, но я знала: он слушает. Он всегда слушает, даже когда притворяется, что ему всё равно.

— Меня всё устраивает, — закончила я. — Устраивает быть той самой «золотой молодёжью», которую все ненавидят и которой тайно завидуют. Знаешь, в чём главный кайф денег? Не в том, чтобы их считать, а в том, чтобы тратить. Красиво, шумно, с фейерверками.

Возможно, он хотел что-то возразить, но свет над нашим столом внезапно изменился, и музыка на мгновение сменила ритм.

По проходу двинулась процессия.

Четверо официантов несли бутылки, и это было зрелище. Dom Pérignon Luminous — специальная версия шампанского, которая светится в темноте. Бутылки сияли неоново-зелёным светом, а из горлышек вырывались снопы ярких искр, словно миниатюрные фейерверки. Это было вызывающе, дорого и чертовски эффектно.

Весь нижний танцпол синхронно задрал головы. Я видела, как лица людей в толпе обращаются к нашему балкону, как шевелятся их губы — они спрашивали друг у друга, кто это. Лазеры на мгновение сошлись прямо над нами, подсвечивая бутылки так, что они засияли ещё ярче.

Цербер лишь усмехнулся, глядя на это безумие, и скрестил руки на груди, превращаясь в мою личную тень на фоне шампанских вспышек.

Официант в белых перчатках с филигранной точностью откупорил сияющую бутылку. Пробка вылетела с мягким, аристократичным хлопком, и ледяной напиток с сухим шипением наполнил тонкий хрусталь. Пузырьки поднимались вверх, лопаясь на поверхности тысячами микроскопических взрывов.

Я взяла бокал, чувствуя, как пальцы покалывает от холода, и сделала медленный глоток, не сводя глаз с Цербера. Шампанское было идеальным — дерзким и дорогим, как и сама эта ночь. Игристая кислинка ударила в нёбо, растворяясь в сладковатом послевкусии, обещанном на этикетке.

Я поставила пустой бокал на стол с коротким стуком, который потонул в басах.

— Не хочу весь вечер снова с тобой спорить. Я пришла сюда танцевать. Присоединишься?

Цербер покачал головой, его глаза уже сканировали толпу внизу, выхватывая потенциальные угрозы с методичностью радара.

— Нет. Я присмотрю за тобой отсюда. Здесь хороший обзор.

Я поднялась, поправляя платье, которое едва прикрывало бёдра. Ткань скользнула по коже, оставляя ощущение прохлады. Цербер напрягся — я видела, как его взгляд проследил за моим движением, задержался на открытой спине, на тонких бретельках, которые, казалось, держались на одном честном слове. Я знала, что он ненавидит, когда я оказываюсь в толпе, где не может полностью контролировать периметр. Но именно этого я и хотела. Хотела почувствовать себя свободной. И возможно, затащить его на танцпол.

Спускаясь по стеклянной лестнице из VIP-зоны, я чувствовала на себе взгляды. Лазерный свет скользил по коже, превращая меня в часть этого цифрового хаоса. Каждый шаг отдавался вибрацией в перилах, и музыка становилась громче с каждым пройденным метром. Когда я ступила на основной танцпол, толпа словно расступилась, подчиняясь невидимой силе моего самоуверенного вида. Или просто потому, что они увидели спускающуюся к ним VIP-персону и решили не рисковать.

Здесь, внизу, звук был оглушительным — он вибрировал в костях, проникал в каждую клетку, заглушая мысли, сомнения, страхи. Я вскинула руки, закрыла глаза и позволила ритму полностью поглотить себя. Бас пульсировал в груди, в висках, в кончиках пальцев. Я не видела Цербера, но знала: он стоит там, наверху, у края балкона, тёмным изваянием на фоне сияющих искр шампанского, и ни на секунду не выпускает меня из виду.

Первый трек взорвал зал каскадом тяжёлых битов. Я растворилась в музыке, чувствуя, как лазеры режут пространство над головой. Тело двигалось само собой, подчиняясь древнему инстинктивному ритму, который был понятен людям задолго до появления первых клубов и диджеев.

Второй трек сменился более тягучим, гипнотическим ритмом — я двигалась, запрокинув голову, наслаждаясь свободой и тем, как короткий подол платья взлетает при каждом повороте. Толпа вокруг жила своей жизнью, но я чувствовала себя в центре маленькой вселенной, где существуют только музыка, свет и я.

На третьей песне я ощутила чужое присутствие.

Парень в дорогой, нарочито расстёгнутой рубашке вторгся в моё пространство. Высокий, с холёным лицом и уверенной улыбкой человека, привыкшего получать желаемое. Он неплохо двигался и не был уродлив, так что я не стала его отшивать. Мы танцевали в паре футов друг от друга, ловя общий ритм. Он смотрел на меня с интересом, я отвечала лёгкой, ничего не значащей улыбкой. Это была игра, флирт без обязательств, ровно до того момента, пока он не решил, что мой статус «одинокой девушки на танцполе» — приглашение к действию.

Ритм замедлился, становясь почти интимным. Парень придвинулся вплотную. Его рука, влажная от жары клуба, нагло легла мне на талию, а затем скользнула ниже, бесцеремонно сминая ткань платья на бедре. Я застыла, и в ту же секунду он попытался притянуть меня к себе — слишком грубо, слишком по-хозяйски.

Я не успела даже рта открыть.

Внезапно парень просто... исчез.

Вспышка стробоскопа — и его рука слетает с моего бедра. Ещё одна — и я вижу, как Цербер, возникший из ниоткуда, стальной хваткой сжимает запястье моего «кавалера». Его лицо в свете неоновых ламп казалось маской античного демона: белая кожа, красные глаза, идеальные черты, лишённые всякого выражения.

Цербер не бил его. Он просто выкрутил руку так, что тот согнулся пополам, теряя спесь и бледнея на глазах. Окружающие мгновенно расступились, образовав вокруг нас вакуум. Даже музыка, казалось, на секунду стала тише.

— Она сказала, что хочет танцевать, а не чтобы её лапали, — голос Цербера прорезал даже грохочущий бас. — Исчезни.

Он оттолкнул парня так легко, будто тот был тряпичной куклой. Мой несостоявшийся партнёр едва удержался на ногах, бросил на Цербера взгляд, полный смеси страха и неверия, и тут же растворился в толпе, не оглядываясь.

Цербер повернулся ко мне. Он преодолел лестницу за считанные секунды — видимо, с того самого момента, как этот идиот только положил руку мне на талию.

— Надеюсь, ты натанцевалась? — спросил он. В голосе звучало явное желание немедленно забрать меня отсюда, увести в безопасное место и запереть там до конца ночи.

Я посмотрела на него — холодного, собранного, возвышающегося надо мной, как скала среди этого неонового шторма. Его ярость всё ещё вибрировала в воздухе, смешиваясь с басами. Но в ней не было угрозы для меня. Только защита. Только желание уберечь.

— Я не закончила, Цербер, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Вместо того чтобы уйти, я сделала шаг навстречу, сокращая последние сантиметры. Он напрягся — челюсть сжалась, в глазах мелькнуло что-то: то ли недоумение, то ли паника. Игнорируя его тяжёлый взгляд, я медленно подняла руки и сцепила пальцы у него на шее, прижимаясь всем телом к жёсткой груди.

Он был твёрдым, как камень. И горячим — его системы явно работали на пределе, разогревая полимерную кожу почти до человеческой температуры.

Музыка как раз сменилась — диджей включил что-то вязкое, глубокое, с обволакивающим ритмом. Бас пульсировал где-то внизу живота, разнося вибрацию по телу.

— Потанцуй со мной, — прошептала я, заставляя его склониться ниже.

Сначала он стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Руки висели вдоль тела, кулаки были сжаты. Он был здесь не для этого — защищать, а не потакать моим капризам. Я чувствовала, как под пальцами пульсирует напряжение, как системы ведут внутреннюю борьбу между протоколами и чем-то другим, чему в этих протоколах не было названия.

Но я не отступала.

Я хотела, чтобы он тоже отдался этому вечеру. Хотя бы на несколько минут забыл, что он — «сбойный андроид», «эксперимент», «живой мозг в титановой клетке». Я хотела, чтобы он просто был.

Я начала медленно двигаться, увлекая его за собой, заставляя чувствовать каждый изгиб тела под тонкой тканью платья. Бёдра касались его, грудь прижималась, руки гладили затылок. Я видела, как в глазах вспыхнуло что-то необычное — борьба между профессионализмом и чем-то гораздо более опасным. Тем, что делало его не просто машиной.

Секунда. Другая.

И я почувствовала, как его ладони наконец легли мне на талию.

Сначала осторожно, почти невесомо — он словно проверял, позволено ли ему это, не нарушает ли очередной запрет. А через миг притянул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание. Пальцы впились в бёдра — собственнически, жадно. В этом жесте не осталось ничего от «телохранителя».

Он не начал «танцевать» в привычном смысле — просто двигался в такт, но вёл так властно, что мне оставалось лишь следовать за ним.

Мои руки скользнули с его шеи на плечи, вцепились в ткань рубашки. Я чувствовала, как под ней перекатываются мышцы — полимерные, созданные для боя, но сейчас служащие совсем другой цели. Он наклонил голову, и его губы почти коснулись моего виска.

В этот момент самый технологичный клуб мира перестал существовать.

Не было ни лазеров, ни толпы, ни золотых горок. Был только вечно недовольный он и вечно невыспавшаяся я. Его подобие сердца билось под моими пальцами так же часто, как моё собственное. Был ритм музыки, проникающий в каждую клетку, и жар его тела, смешивающийся с моим.

Я запрокинула голову, глядя ему в глаза. В них горел тот алый огонь, который я видела лишь однажды — на пляже, когда он прижимал меня к себе и говорил, что отдал бы вечность за возможность почувствовать мою кожу под своими пальцами.

— Цербер, — прошептала я одними губами.

Он не ответил. Только прижал крепче, почти до боли, и закрыл глаза.

Когда последний аккорд трека растворился в гуле толпы, я не спешила отстраняться. Напротив, прижалась ещё плотнее, чувствуя, как его системы всё ещё выбивают быстрый ритм под моими ладонями. Его грудь вздымалась — имитация дыхания стала такой естественной, что я забывала: он не человек.

— Пойдём, — прошептала я ему прямо в ухо. — Я хочу на колесо. Прямо сейчас.

Я почувствовала, как он тяжело вздохнул — этот звук был красноречивее любых слов. Цербер явно был не восторге от перспективы оказаться запертым в стеклянной клетке, которая медленно ползёт вверх, лишая его возможности манёвра. Но спорить не стал — просто разжал объятия.

Не дожидаясь согласия, я переплела пальцы с его широкой ладонью и потянула за собой. Моя тонкая рука на фоне его запястья выглядела почти хрупкой, почти игрушечной, но сквозь расступающуюся толпу я вела его с уверенностью ледокола. Люди шарахались в стороны, стоило им увидеть белую фигуру, движущуюся за мной как тень.

Мы подошли к огромному Big Wheel. Очередь вилась змейкой, но оператор, заметив мой VIP-браслет и мрачную фигуру за спиной, тут же придержал кабинку. Короткий кивок, взмах рукой — и двери распахнулись.

Мы зашли внутрь, и за спинами с мягким щелчком закрылась прозрачная дверь.

Шум клуба мгновенно приглушился, сменившись едва уловимым гулом механизмов. Кабинка вздрогнула и начала медленный подъём. Я подошла к стеклу, глядя, как танцпол внизу превращается в копошащийся океан огней, люди становятся точками, а музыка — далёким, почти нереальным гулом.

Цербер остался стоять у двери — даже здесь не позволяя себе расслабиться. Я видела его отражение в стекле. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что перехватывало дыхание.

Мы поднимались всё выше.

Я прижалась к стеклу, ощущая лёгкую вибрацию кабины. Внизу расстилался океан огней и экранов — сердце Сингапура, спрятанное за стенами развлекательного комплекса. Это был мир будущего, где каждый блик софита и каждое движение казались частью единого, идеально настроенного кода.

Я обернулась и протянула ему руку.

— Подойди ко мне, — сказала я тоном, не терпящим возражений. — Посмотри на них.

Цербер помедлил, но потом, словно махнув на всё рукой, подошёл. Встал рядом, почти касаясь меня плечом. Мы вместе смотрели вниз, где в экстазе бились тысячи людей, чьи проблемы и заботы сейчас казались мельче песчинки.

В этот момент акустика клуба словно подстроилась под наше настроение.

Грохочущий бас стих, и в кабинку ворвался чистый, пронзительный голос. Диджей включил трек, который я знала наизусть, — «Whataya Want from Me» Адама Ламберта. Каждое слово било точно в цель, разносясь по залу и проникая даже в нашу стеклянную клетку на высоте потолка.

Hey, slow it down…Whataya want from me?

(Эй, тормози…Что ты хочешь от меня?)

Yeah, I`m afraid…Whataya want from me?

(Да, мне страшно…Что ты хочешь от меня?)

Я замерла. Эта песня... Она всегда казалась мне слишком выворачивающей душу наизнанку. Но сейчас, в этот момент, с ним рядом, она звучала как послание, адресованное лично нам.

Я медленно повернулась к нему. В свете скользящих лазеров его профиль казался высеченным из камня, но я видела, как напряглась его челюсть, как дрогнул кадык. Он тоже чувствовал это. Он не мог не чувствовать.

Я плотно прижалась спиной к прохладному стеклу, ощущая затылком вибрацию механизмов. Цербер стоял так близко, что я чувствовала жар его тела, но его взгляд всё ещё пытался найти опору где-то внизу, среди танцующей толпы. Он боялся. Боялся посмотреть на меня. Боялся того, что может увидеть в моих глазах.

Ведь я не позволила ему сбежать.

Медленно, почти невесомо, я коснулась его подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть на меня. В этот момент песня достигла пика, и я, не отрывая взгляда от его красных, непроницаемых глаз, прошептала слова вслед за вокалистом, превращая их в свои:

— Just don't give up, I'm workin' it out...— мой голос дрогнул, но я продолжила, почти касаясь его губ. — Please don't give in... I won't let you down.

Только не сдавайся, я во всём разберусь... Пожалуйста, не поддавайся... Я тебя не подведу.

Эти слова, спетые Ламбертом для миллионов, сейчас предназначались только одному в этой тесной стеклянной клетке. Я видела, как расширились его зрачки, почти затмив красную радужку, как замерло дыхание. На мгновение мне показалось, что стальная броня, которую он выстраивал годами, дала трещину.

Кабинка вздрогнула, начиная плавный спуск вниз, к реальности. Но здесь, на высоте, время остановилось.

Цербер склонился ниже. Его огромная ладонь, горячая и властная, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, лишая возможности отстраниться — хотя я и не собиралась. Его лицо было так близко, что я видела каждую искру неонового света в потемневших глазах.

Почти касаясь моих губ, он выдохнул мне в губы, и его голос — низкий, вибрирующий, срывающийся — идеально попал в ритм песни:

— There might have been a time... When I would let you step away...— прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание обжигает меня. — I wouldn't even try... but I think...

Он сделал паузу, и в этой тишине, на высоте двадцати одного метров над безумной толпой, его слова прозвучали как окончательный приговор собственной выдержке:

— ...You could save my life.

Было время, когда я бы позволил тебе уйти... я бы даже не пытался тебя удержать... но я думаю... ты могла бы спасти мою жизнь.

Цербер прильнул к моим губам.

Его поцелуй оказался порывистым, резковатым и неуклюжим — в этом движении сквозила неопытность существа, привыкшего наносить удары, а не дарить ласку. Я чувствовала, как он замер на мгновение, словно испугавшись собственной смелости, не зная, что делать дальше с этим обжигающим контактом. Это был его первый раз — первый настоящий вдох в мире чувств, который он никогда не понимал, но к которому так отчаянно стремился.

Я не отстранилась. Напротив, я мягко подалась вперёд, обвила его шею руками и ответила на этот робкий порыв всей страстью, на которую была способна. Я помогала, вела его, позволяя своей нежности смягчить угловатую силу. Его руки, до этого сжимавшие меня слишком крепко, постепенно расслабились, и он полностью отдался моменту.

Пока кабинка медленно спускалась под надрывный голос Ламберта, поцелуй становился всё глубже, отчаяннее, почти болезненным в своей жажде. Мои руки беспорядочно блуждали по его широкой груди, сминая ткань рубашки, а его ладонь медленно соскальзывала с моего затылка всё ниже, обжигая кожу сквозь тонкое платье.

В этот момент я совсем не думала, что творю. Я просто отдавалась тому бешеному натиску, который разожгли во мне эта песня, это безумное место и, прежде всего, сам Цербер. Всё остальное казалось таким незначительным — секреты деда, планы на компанию, интриги и заговоры. Был только он. Только мы.

Я чувствовала каждую секунду спуска. Цербер продолжал целовать меня, и в его движениях всё ещё угадывались та неловкость и смущение, с которыми он касался моей кожи — так, словно я была сделана из самого хрупкого в мире хрусталя. Его пальцы, привыкшие к оружию и стальной хватке, теперь почти невесомо очерчивали контуры моего лица, и от этого сердце пропускало удары.

Я хотела, чтобы этот спуск длился вечность, чтобы кабинка замерла на своей высоте, навсегда отрезав нас от реальности. Но колесо, увы, закончило свой круг.

Механический толчок у платформы отозвался во мне физической болью. Нам пришлось оторваться друг от друга. Двери с тихим шипением разъехались, впуская внутрь холодный кондиционированный воздух и вульгарный рёв клубного баса.

Мы вышли из кабинки, и мир вокруг снова взорвался: музыка и люди поглотили нас. Цербер мгновенно отступил на шаг, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видела, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь совладать с бурей внутри. Я и сама едва держалась на ногах, до конца не понимая, что сейчас произошло и как этот неумелый поцелуй перечеркнул всё, что было «до».

Мы поднялись обратно на VIP-балкон. Я шла, чувствуя, как дрожат колени, и молилась, чтобы никто не заметил моего состояния. Цербер двигался за мной тенью — бесшумный, собранный, но я знала: у него внутри творится то же самое.

Когда мы вернулись к столу, он всё ещё сиял неоновым светом шампанского. Бутылки стояли почти полные — я выпила всего бокал, и официант предусмотрительно убрал их в ведёрко со льдом. Диван манил мягкостью, но я не могла сесть. Стояла у перил, глядя на танцпол внизу, и пыталась унять сердцебиение.

Цербер замер у меня за спиной. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи.

— Прости, — вдруг тихо сказал он. — Я не должен был...

— Замолчи, — перебила я, не оборачиваясь. — Не смей извиняться за то, что мне понравилось.

За спиной повисла тишина, а потом я услышала его дыхание — неровное, сбивчивое, совсем не машинное.

— Тебе... правда понравилось? — спросил он.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах, и в его красных глазах плескалась такая неуверенность, такое почти детское смятение, что у меня сжалось сердце.

— Правда, — ответила я. — Иди сюда.

Он шагнул ко мне, и я прижалась к его груди, слушая, как системы имитируют бешеный ритм. Мы стояли так некоторое время, пока я не потянулась к телефону, лежавшему на чёрном мраморе столика. Просто чтобы убедиться, что время ещё есть, что мы можем побыть здесь ещё немного.

Экран вспыхнул, ослепляя меня.

Пять пропущенных от старшего брата. И одно короткое сообщение, от которого внутри всё похолодело.

«Не знаю, где ты снова шляешься, и знать не хочу. Лети в Сингапур. Дед хочет встретиться в субботу. Подробности он разошлёт перед встречей».

Всё внутри меня перевернулось от этого короткого текста.

Моя семья... они тоже прилетят в Сингапур.

Слова брата продолжали выжигаться на сетчатке, даже когда экран погас. Сама мысль об этом вызывала во мне первобытный ужас, не поддающийся логике. Это была не просто встреча — столкновение с миром, от которого я так отчаянно пыталась сбежать.

Я подняла взгляд на Цербера. Он считал перемену в моём лице мгновенно — тело тут же напряглось, глаза сузились, сканируя состояние.

— Что случилось? — спросил он. Голос стал жёстким, собранным. — Угроза?

— Хуже, — мой голос прозвучал севшим, чужим. — Семья.

Я молча протянула ему телефон. Он пробежал глазами по экрану, и я видела, как расширились его зрачки, обрабатывая информацию, как на секунду замерло дыхание.

— Встреча с твоим дедом. В субботу, — произнёс он.

Я кивнула, отворачиваясь к огням клуба, которые теперь казались не волшебными, а хищными.

— Они все приедут, — тихо сказала я. — Весь этот серпентарий. Я думала, у меня есть ещё время. Недели две. Может, месяц. А его нет.

Повисла тяжёлая пауза. Вся магия вечера испарилась, оставив лишь холодную, липкую реальность.

Мы продолжили стоять на балконе, и я чувствовала, как внутри закипает знакомая злость — та самая, что помогала мне выживать в этой семье все эти годы.