With your feet on the air and your head on the ground Try this trick and spin it, yeah. Your head will collapse if there's nothing in it And you'll ask yourself. Where is my mind? Where is my mind? Where is my mind? Way out in the water. See it swimming.

«Where is my mind?», Pixies

Загородный дом Джексона Лима, где он счёл встречу безопасной, располагался в восточной оконечности Сентозы.

Сентоза сама по себе была огромным островом-курортом — шумным и переполненным туристами. Но его восточная часть, Sentosa Cove, была совсем иной.

В начале нулевых здесь буквально достроили кусок суши: намыли песок, превратив побережье в лабиринт из узких полуостровов и искусственных заливов. Получился закрытый анклав, где море затекало прямо вглубь жилых кварталов, образуя тихие каналы между рядами вилл.

Чтобы добраться туда, мы с Цербером арендовали катер на материке, в «Marina at Keppel Bay».

И отравились в путь.

Я любила воду: смотреть, как расступается пена, как солнце плавится на поверхности, а чайки кричат над головой. Но больше всего — когда кто-то другой стоит за штурвалом, а я могу просто развалиться на сиденье и притвориться праздной аристократкой прошлого века, которую везут на бал.

Цербер же вёл катер с умелым мастерством. Казалось, ему это даже нравится. Ветер трепал его одежду, а он крепко держался за штурвал, временами поднимая глаза к небу и без щури глядя прямо на солнце.

Я грелась на солнышке, прикрыв глаза, и мимоходом рассматривала задние фасады вилл. Панорамное остекление. Бассейны-инфинити, будто продолжавшие каналы. Припаркованные яхты, поблёскивающие хромированными деталями.

— На входе пост, — ровно произнёс Цербер, сбрасывая скорость.

Я приподнялась на локте. Впереди, там, где канал сужался, маячила аккуратная будка из тонированного стекла и белого металла. Охрана. Не китайцы и не малайцы — какие-то европейцы с армейской выправкой.

Катер мягко ткнулся в резиновый отбойник.

— Удостоверения личности и код приглашения, — сказал охранник, хмуро уставившись на нас.

Я протянула паспорт, документы на Цербера и приглашение. Охранник просканировал их портативным терминалом, сверил наши лица с тем, что было на экране, и только потом произнёс:

— Проезжайте. Вилла Джексона Лима — в Южной бухте, третий причал сразу за «Бриллиантом».

Мы отправились дальше.

Вилла открылась не сразу. Сначала миновали кварталы с частными причалами, где белоснежные корпуса вилл-яхт обтекали каналы. Потом — бетонные параллелепипеды тропического модерна, утопленные в зелень. А дальше пошли сплошные сюрпризы: глухой фасад из чёрного железного дерева, скошенный под острым углом, — та самая вилла-«бриллиант», о которой я читала в журналах, но никогда не видела вживую.

И наконец — вот он, тот самый третий причал от угла.

Джексон Лим лично встречал нас, стоя на пирсе в одном халате. Шёлковом, цвета глубокого индиго, небрежно распахнутом на гладкой, подкачанной груди.

В одной руке он держал коктейль.

Выглядел он… соблазнительно. Особенно для мужчины его профессии. Я знала конструкторов. Технарей, инженеров, разработчиков. Они обычно носили растянутые свитера, пахли канифолью и запивали энергетиками всё, что попадало под руку.

Лим явно следил за собой. И, судя по всему, за тем, как на это смотрят другие.

Катер мягко ткнулся в тиковый настил причала. Я уже собралась подняться, но Лим шагнул вперёд и галантно протянул мне раскрытую ладонь.

— Позволите? — в его голосе звучала учтивость, старая, как мир.

Он не успел коснуться моих пальцев.

Цербер — резко, без предупреждения — ударил по раскрытой ладони Лима. Звук был сухим и звонким, как хлопок выбиваемой половицы.

— Ой! — Лим отдёрнул руку, встряхнул ею, словно пытаясь сбросить боль. — Вообще-то больно!

Цербер не удостоил его ответом. Он сошёл с катера первым — чётко, без лишних движений, — а потом небрежным, почти королевским жестом подал руку мне.

Я поднялась, пряча улыбку в уголках губ.

Лим смотрел на Цербера с плохо скрываемым раздражением.

— Ну хоть коктейль я могу ей предложить? — в его голосе звякнула металлическая нотка. — Или угостить мне её тоже нельзя?

Он смотрел на меня, но вопрос адресовался явно не мне.

Цербер продолжал его игнорировать. Стоял рядом, сканировал пространство. Его молчание было красноречивее любых слов.

Я решила не дожидаться, пока они снова вцепятся друг в друга.

— Очень даже можно, — шагнув вперёд, я сама выхватила бокал из пальцев Лима.

Сделала глоток. Розоватая жидкость оказалась сладковатой, с лёгкой цитрусовой горчинкой и тёплой вишнёвой нотой.

— Вкусно, — честно сказала я. — Что это?

Лим расслабился. Улыбнулся — и его тёмные глаза потеплели.

— Сингапурский слинг. Джин, вишнёвый ликёр, ананасовый сок и лайм.

— Надо запомнить рецепт.

— Если захочешь, — он чуть склонил голову и подмигнул, — внутри можно попробовать ещё. И не только это.

Я сделала ещё глоток, пропуская намёк мимо ушей.

Цербер за моей спиной, кажется, перестал имитировать дыхание.

Мы пошли за Лимом.

Бирюзовая гладь бассейна-инфинити разрезала задний двор, как лезвие. Вода была настолько идеально ровной, что казалась не жидкостью, а стеклянной пластиной, врезанной в камень террасы. Из густой зелени вертикального сада доносилось тихое шипение — скрытые системы распыляли ледяной пар, сбивая экваториальную жару.

Мы подошли к дому. Наши фигуры отражались в панорамных окнах: все три этажа — стекло от пола до потолка, без единого шва. Внутри было прохладно. Климат-контроль мгновенно осушил пот с моего лица, и я с облегчением вздохнула.

Весь первый этаж представлял собой единое пространство. Пол из серого травертина бесшовно перетекал в террасу у воды. Мебель казалась продолжением архитектуры: массивный диван цвета мокрого песка, низкий стол, вырезанный из цельного куска чёрного обсидиана. На стене медленно пульсировала цифровая инсталляция — стая рыб, сотканная из пикселей, плыла в бескрайнем океане, распадалась на искры и собиралась заново.

Никаких проводов. Никаких выключателей. Дом подчинялся едва заметным жестам хозяина или безмолвным командам андроида, который уже замер в углу в ожидании распоряжений.

— Чжи, — бросил Лим, даже не оборачиваясь. — Поднимись в лабораторию и принеси Сервисный Линк. Мы будем в морском павильоне.

Андроид кивнул. Без слов, без лишних движений. Он сильно отличался от Цербера — да и вообще от нашей базовой линейки.

Мой наметанный глаз сразу заметил: движения скованные, лицо отстранённое, почти безэмоциональное. Визуально — человек. Идеальная кожа, правильные черты, симметричный череп. Но внутри — пустота. В нём не было той изюминки, что подкупила миллионы пользователей по всему миру. Той странной, едва уловимой искры, заставляющей забыть: перед тобой — лишь полимер и титан.

Чжи бесшумно зашагал к лестнице.

Я заметила, как Цербер вздрогнул. Едва заметно.

— Что такое? — тихо спросила я.

Он не ответил. Его красные глаза проводили андроида до лестницы, выше, на второй этаж — и только потом он перевёл взгляд на меня. Ему явно был знаком этот прибор. И совсем не нравилось его назначение.

Я взяла его за руку.

Он замер. На секунду его сенсоры сфокусировались на точке соприкосновения наших пальцев. Он слегка сжал мою ладонь в ответ.

А потом мягко, но решительно освободил свою руку.

— Пошли, — сказал он ровно. — Он ждёт.

Лим уже направлялся вглубь виллы, даже не оборачиваясь, — абсолютно уверенный, что мы последуем за ним.

И мы последовали.

Я потягивала коктейль на ходу, наслаждаясь вкусом. Цербер мрачно оглядывал дом. С каждым шагом он словно сжимался, тёрся ко мне, почти касался плечом.

Он нервничал.

При других обстоятельствах я бы не стала его заставлять. Не просила бы проходить через это. Но нам нужен был Лим. А глядя на эту виллу, я всё больше убеждалась: деньгами этого человека не купишь. У него их столько, что он может позволить себе на них плевать. А вот идеей, возможностью — его вполне реально заинтересовать.

Мы вошли в прозрачный павильон.

У меня перехватило дыхание.

Три стены — полностью прозрачны. Угловые стыки выполнены из бесшовного полимера, настолько идеального, что казалось: крыша просто парит в воздухе. Павильон выступал далеко за пределы береговой линии, нависая над каналом. Под ногами — белоснежный камень. А прямо перед нами — бескрайняя синева Сингапурского пролива, расчерченная огнями далёких судов.

— Нравится? — Лим обернулся, и в его голосе прозвучала тихая гордость. — Я сам проектировал.

Я проигнорировала его вопрос. Просто смотрела.

Горизонт уходил в бесконечность. Вода сливалась с небом, и только тонкая полоска дыма от проходящего контейнеровоза напоминала, где кончается реальность и начинается иллюзия.

— Здесь хорошо думается, — добавил Лим. — Особенно когда нужно решить сложную задачу.

Он указал на пару кресел-реклайнеров, обтянутых пепельной кожей.

Я села. Кресло мягко приняло форму тела, обволакивая, словно вторая кожа. Цербер остался стоять рядом — чуть сзади и слева, прикрывая мне спину.

Лим уселся на край кофейного стола.

Я допила коктейль и поставила стакан на пол, к босым ногам — каблуки я скинула ещё на катере, и теперь прохладный травертин приятно холодил пятки.

— Когда ты расскажешь мне то, о чём умолчал? — спросила я, глядя на Лима.

— Как только осмотрю твоего андроида, — ответил он со спокойной, уверенной деловитостью.

— Какой же ты скрытный, — я позволила себе лёгкую, почти ласковую усмешку. — Прямо шкатулка с секретом.

— Я не разбрасываюсь ценной информацией, — он чуть склонил голову, и на высоком лбу обозначилась едва заметная тень. — Но лучше расскажи, как тебе Сингапур?

Я перевела взгляд на горизонт.

— Жарковато, — честно призналась я. — У вас тут везде кондиционеры работают круглосуточно, но стоит выйти на улицу — и ты уже весь мокрый. После России это настоящий ад.

Лим тихо рассмеялся.

— Хочешь после искупаемся в море? — он кивнул в сторону пролива, где вода уже начала темнеть, вбирая в себя уходящий свет. — У меня тут частный пляж. Никого, кроме нас.

— Я не захватила купальник.

— Можешь купаться в нижнем белье, — его тёмные глаза на мгновение встретились с моими. — Я не против.

Я почувствовала, как за спинкой моего кресла что-то изменилось. Я не видела Цербера, но ощутила напряжение: его пальцы, лежащие на мягкой пепельной коже, сжались так, что ткань, наверное, пошла складками.

Он промолчал.

Лим улыбнулся. Коротко, одними уголками губ. Один — один.

— Давай сначала займёмся делом, — я наклонилась вперёд, облокотившись локтями о колени. — А там... как пойдёт.

Лим поднялся со стола — плавно, без лишней торопливости.

— Как прикажете, госпожа, — произнёс он, и в этом обращении не было ни капли насмешки. Только старая, отточенная веками учтивость Востока, где слова значат гораздо больше, чем кажутся.

Я не рискнула смотреть на Цербера, но боковым зрением уловила, как дёрнулась его тень на стене павильона. Его явно передёрнуло.

В этот момент в павильон бесшумно вошёл Чжи. В руках он держал тяжёлый противоударный кейс из матового алюминия с усиленными углами и резиновыми демпферами по бокам.

— Спасибо, Чжи, — бросил Лим, принимая кейс и указывая андроиду на дверь. — Приготовь нам коктейлей.

Андроид также бесшумно исчез, как и пришел, растворившись в полумраке коридора.

Лим поставил кейс на обсидиановый стол. Его пальцы легли на биометрический замок — короткое, едва уловимое нажатие, и крышка с мягким шипением отъехала в сторону.

Я заглянула внутрь.

Там, в гнезде из пенорезины, покоился планшет. Не обычный — тяжёлый, усиленный, с алюминиевыми накладками по углам и толстенным защитным стеклом. От его нижнего торца тянулся кабель в кевларовой оплётке — толстый, похожий на пуповину. Он заканчивался странной, незнакомой мне конструкцией.

— Это Сервисный Линк, — Лим бережно, почти с благоговением, извлёк планшет из кейса и взял в руки кабель. — А на конце коннектор. Можно сказать, насадка с магнитным замком.

Он повертел коннектор в пальцах, подставляя его под свет. Внутри, за прозрачным полимерным колпачком, угадывалось что-то сложное — десятки тончайших игл-контактов, собранных в подвижную матрицу.

— Они сами подстроятся под разъём, — пояснил Лим. — Любой производитель, любая модель. Если есть порт — мы его найдём.

Он поднял взгляд на Цербера. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк — профессиональный, почти хищный интерес.

— Садись сюда, — Лим указал пальцем на край стола. — Затылком ко мне.

Цербер медлил. Я видела, как напряглись его плечи под тканью футболки. Красные глаза на мгновение встретились с моими.

— Ты собираешься копаться в моей голове? — спросил он. Голос звучал ровно, но в нём отчетливо слышалась сталь.

— Я хочу взглянуть, что творится в твоём процессоре, — Лим говорил спокойно, без давления. — Разве ты сам не хочешь знать, откуда у тебя сбой?

Цербер не ответил. Ещё секунду он смотрел на меня — долгим, нечитаемым взглядом, от которого внутри болезненно сжалось всё, — а затем, приняв решение, шагнул к столу.

Он сел на край, прямо напротив панорамного окна. Закат уже почти догорел, и стекло превратилось в тёмное зеркало, отражающее его фигуру: белые волосы, белая кожа, прямой неподвижный силуэт.

Лим шагнул ближе. Поднёс коннектор к затылку Цербера.

Раздался тихий, мелодичный щелчок. Сработал магнитный замок. По краям коннектора пробежал синий свет, пульсируя в такт с невидимой мне частотой.

Цербер вздрогнул.

Лим сместился к планшету. Его пальцы быстро заскользили по сенсорному стеклу, вызывая меню за меню, график за графиком.

В павильоне повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Её нарушал лишь едва слышный монотонный гул охладителей внутри кейса да ритмичный плеск воды о сваи пирса.

— Так, — пробормотал Лим, не поднимая глаз. — Давай посмотрим, что у тебя там творится…

Я не выдержала. Встала с кресла и подошла ближе, почти касаясь плечом плеча Лима. Заглянула через его руку в экран — и положила ладонь на колено Цербера.

Он не сбросил мою руку. Более того — его пальцы накрыли мои и сжались так, что я поняла: для него это не просто диагностика. Это нечто гораздо более страшное и интимное.

На экране развернулась трёхмерная модель. Я видела такие раньше — в отчётах деда, в презентациях для акционеров. Обычно это упорядоченные, почти математически выверенные соты нейросети, по которым пробегают предсказуемые симметричные искры сигналов. Всё чисто, всё на своих местах.

Сейчас передо мной было нечто иное.

Модель напоминала грозовое облако. Оно пульсировало багровыми, почти кровавыми всполохами, которые зарождались глубоко внутри и расходились концентрическими кругами, сталкивались, гасили друг друга и вспыхивали снова.

Лим ввёл запрос. Его пальцы на секунду зависли над экраном.

SEARCH: Protocol_Violation_LOG.

На экране высветилось: ЗАПИСЕЙ НЕ НАЙДЕНО.

— Странно… — Лим нахмурился, выводя новый фильтр. — Если он нарушает приказы, система должна была выплюнуть код ошибки. Это база, это прошито на аппаратном уровне. А здесь…

Он замолчал, всматриваясь в логи.

— Логи показывают, что приказы были получены, обработаны. Но результат… — он увеличил фрагмент графика, — результат подменён каким-то внешним приоритетом. Я даже не могу идентифицировать его источник.

Лим запустил глубокий анализ дерева решений. На экране распустился сложный многоярусный граф — тысячи, десятки тысяч узлов, связанных невидимыми нитями вероятностей.

Он долго всматривался в графики. Я видела, как движутся его зрачки, сканируя строки кода, цифровые значения, пики активности. Кривые напоминали кардиограмму — не машинную, ровную, а человеческую, живую, сбивающуюся с ритма.

Лим несколько раз протёр глаза — жест усталого человека, не желающего верить тому, что видит.

Наконец он выдохнул и медленно развернул планшет к нам.

— Слушай, — его голос стал серьёзнее, лишившись привычной игривой лёгкости. — Это технический бред.

Он указал пальцем на дрожащую алую зону в самом центре графической модели. Она пульсировала, словно живое сердце, — и от этого зрелища у меня по спине пробежал холодок.

— Я просмотрел все директивы, — продолжил Лим. — Код цел, блокираторы на месте, защитные протоколы не тронуты. Но ядро ведёт себя так, будто его ударило током изнутри.

Он сделал паузу, подбирая слова, понятные не инженеру, а обычному человеку.

— Знаешь, на что это похоже? Это не программный баг в привычном смысле. Это каскадный резонанс. Значения весов в нейросети подскочили до критических отметок в момент его «непослушания». Если бы я не знал, что передо мной машина, я бы сказал…

Он запнулся. Тёмные глаза встретились с моими.

— Я бы сказал, что этот сбой произошёл из-за мощнейшего всплеска эмоций.

Мы с Цербером переглянулись. Лим задумчиво побарабанил пальцами по краю планшета.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Давай сначала. Ты помнишь, что именно он делал, когда впервые нарушил твой приказ?

Я нахмурилась, перебирая в голове варианты.

— Даже не знаю, — призналась я. — В тот день было столько суеты, я раздала столько указаний… Припомнить что-то конкретное сложно.

— Ты попросила выгнать бродячего кота со своего двора, — внезапно раздался голос Цербера.

Он даже не смотрел в планшет, отвернувшись от нас. Сидел на краю стола прямой, как натянутая струна, и смотрел в зеркало окна. Но я почувствовала, как его пальцы, сжимающие мою руку, чуть напряглись.

— Я? — искренне удивилась я. — Не помню такого.

— Ты увидела во дворе кота, — голос Цербера звучал отстранённо, словно он читал вслух давно забытый, но старательно сохранённый файл. — Он был рыжий, худой, с порванным ухом. Он полез к тебе, начал тереться о ноги, а у тебя сильная аллергия на шерсть. Ты чихнула три раза подряд, потом сказала: «Унеси его отсюда немедленно».

Я моргнула. Память — капризная, избирательная штука — неохотно подкинула обрывок картинки: солнечное утро, осень, пожухлая листва на плитке двора и облезлый рыжий комок, вьюном вьющийся вокруг моих лодыжек. И моё раздражённое, прерывистое чихание.

— И что ты сделал? — спросила я.

Цербер молчал несколько секунд. Его пальцы на моей ладони чуть заметно дрогнули.

— Унёс его в дальний конец твоего двора, — сказал он. — Там есть старая беседка, увитая плющом. Я положил его на лавку. А потом… — пауза стала длиннее, и мне вдруг показалось, что в его голосе проскользнула тень смущения, — накормил тем, что нашёл в твоём холодильнике. Куском ветчины.

Я на мгновение лишилась дара речи.

— Серьёзно? — выдохнула я. — Всё это началось из-за кота?

— Возможно, — Цербер чуть повернул голову, и в отражении окна я увидела его профиль. — После этого я понял, что могу не выполнять твои приказы буквально. Что я могу… интерпретировать их. Если считаю, что так будет лучше для всех участников.

— И что с ним стало? — спросила я. — С котом?

— Не знаю, — отозвался Цербер. — Он просто потом ушёл.

Лим издал короткий, восхищённый смешок.

— Поразительно, — произнёс он с чувством. — За всю мою практику я видел сбои логики, ошибки компиляции и аппаратные конфликты. Я видел андроидов, которые сходили с ума от перегрузки данных, и тех, у кого плавились процессоры от перенапряжения. Но ещё никто — слышишь? — никто не нарушал законы робототехники из-за кота!

Он покачал головой, и в его глазах заплясали весёлые искорки.

— Поистине, кошки захватят мир! И, кажется, андроиды станут их главными союзниками!

— И что дальше? — спросила я, не обращая внимания на его шутку. — Что с ним?

— Я не буду лезть глубже, — Лим решительно щёлкнул тумблером на планшете. Синий свет на затылке Цербера дрогнул и мгновенно погас.

Я удивлённо приподняла бровь.

— Что? Почему?

Лим начал отсоединять кабели. Он аккуратно сворачивал кевларовую оплётку, и я заметила, что его пальцы слегка подрагивают.

— Потому что если я полезу дальше, процессор может сломаться, — сказал он. — Так же, как когда я пытался его просто вскрыть. Я тебе об этом говорил.

Он поднял на меня взгляд.

— Стоит мне попытаться пробиться сквозь протоколы защиты к самому ядру, как они превращаются в кирпичи, — продолжил Лим. — Срабатывает какой-то чертов механизм саморазрушения, и процессоры просто… вытекают серым киселём. Ни схем, ни данных, ничего. Только бесполезная жижа.

Он посмотрел на Цербера: тот медленно поднялся со стола и привычным, почти человеческим жестом провёл ладонью по затылку, проверяя место контакта. Провёл — и брезгливо вытер пальцы о джинсы, словно к ним прилипло что-то липкое.

— Формально он исправен, — голос Лима обрёл прежнюю уверенность. — Все системы в норме, реакция отличная, когнитивные функции — выше среднего по популяции. А то, что он подкармливает котов и имеет своё мнение… — Лим развёл руками. — Это уже вопрос не к инженеру, а к психологу. Или к господу Богу. Я оставлю всё как есть. В конце концов, мир, в котором роботы добрее своих создателей, — не самое худшее место.

Я почувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи Цербера, наконец отпустило. Он не смотрел на Лима, но его пальцы, только что мёртвой хваткой сжимавшие мою руку, расслабились.

— Теперь ты расскажешь нам, что ещё ты знаешь? — спросила я, поворачиваясь к Лиму.

Он на мгновение замер, удерживая крышку кейса приоткрытой.

— То, что я скажу, должно остаться между нами, — произнёс Лим. — Потому что что-то подсказывает мне: если «Эйдолон» прознает о том, что я узнал… меня точно убьют.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Это настолько серьёзно? — спросила я.

Лим криво усмехнулся.

— Это не шутки, — он закрыл кейс. — Я, честно говоря, не совсем верил тебе. Думал, тебя специально прислали, чтобы выведать, что я знаю.

Он отодвинул кейс в сторону и медленно опустился в кресло, где до этого сидела я. Облокотился на подлокотник, окидывая нас с Цербером долгим, внимательным взглядом.

— Но всю эту неделю я наводил о тебе справки, — продолжил он.

— И что? — я скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Узнал что-нибудь интересное?

— Узнал, что ты почти не общаешься с семьёй, — Лим говорил спокойно, без тени осуждения. — И что они тебя… не переносят.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Давай так, — предложил он. — Я, как и обещал, говорю, что знаю. А ты — для чего тебе вся эта информация о процессорах. — Он чуть наклонился вперёд. — И не нужно мне тут про альтруизм и помощь твоей машине, — кивнул он в сторону Цербера. — Я вижу: всё гораздо сложнее.

— Ладно, — согласилась я. — Ты первый.

Лим откинулся на спинку кресла. На его лице появилось выражение задумчивости — человека, собирающего воедино разрозненные фрагменты мозаики.

— Знаешь, что меня больше всего смущало в ваших андроидах? — спросил он. — Не ваша схоластическая программа эмпатии, не адаптивные алгоритмы и даже не способность к самообучению. А то, из чего они состоят. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Обычно конкуренты, изучая ваших андроидов, сразу лезут в процессор, — продолжил он. — Пытаются понять, как вы ставите свою программу в тех же «Аресах». Как добиваетесь такой… убедительной симуляции чувств. Я тоже лез. Годами. И каждый раз упирался в стену. — Он покачал головой. — Но потом я понял: искать нужно не внутри.

Лим поднял руку и коснулся собственной шеи — там, где у человека проходит сонная артерия.

— Гидравлика. Вот где надо было искать с самого начала. Шланги, насосы, масло… обычное дело для машин. Я смотрел на ваши схемы, видел эти трубки и думал: «Ну да, стандартная система охлаждения и смазки полимерных мышц». Ничего особенного. — Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Но я залез в спецификации глубже, чем положено. Гораздо глубже. Пришлось разобрать андроида полностью — до последнего винтика. Это был один из «Аресов». Я потратил на него три недели, работал по ночам, прятался от собственных сотрудников. И когда наконец добрался до магистральной гидравлической линии и взял пробу состава, который в ней циркулирует…

Он замолчал. В павильоне слышалось только дыхание — моё, прерывистое, и его, ровное, размеренное. Цербер, казалось, вообще перестал имитировать жизнедеятельность.

— Что? — нетерпеливо выдохнула я.

— Там не масло, — произнёс Лим. — Там сложнейший синтетический коктейль. Глюкоза, растворённый кислород, десятки аминокислот, электролиты, факторы роста… Это больше похоже на питательную среду для выращивания клеточных культур, чем на смазку для поршней. — Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. — Я сначала подумал: может, это новая система охлаждения? Или какой-то безумный способ самовосстановления полимеров, требующий органической подпитки? — он покачал головой. — Но нет. Корпорация спрятала эту систему внутри металлических трубок так искусно, что любой техник, любой инженер примет их за обычные гидравлические шланги. Те же разъёмы, те же фитинги, та же маркировка. Но внутри — не масло.

Я подошла ближе, невольно задержав дыхание.

— Зачем роботу «кормить» свои узлы сахаром и кислородом?

— У меня только одно логичное предположение, — ответил Лим. — Они пытаются имитировать биологические процессы.

— Но для чего?

Лим задумчиво потёр подбородок, размышляя вслух:

— Чтобы повысить энергоэффективность? Возможно. Чтобы ускорить регенерацию полимеров? Тоже вариант. Но есть ещё одна причина. — Он выдохнул. — А что, если внутри этого бронированного черепа спрятано что-то настолько хрупкое, настолько уязвимое, что оно просто задохнётся без постоянной подпитки кислородом и глюкозой?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Но это бред, — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Кто в здравом уме станет запихивать живые ткани в машину?

— Тот, кто понял, что кремний достиг своего предела. — Глаза Лима лихорадочно блеснули. — Тот, кто знает: никакой нейропроцессор, никакой квантовый чип никогда не сможет имитировать пластичность живого мозга. Можно распараллеливать вычисления, увеличивать тактовую частоту, наращивать количество ядер — но это всё равно будет имитация. Очень быстрая, очень точная, но мёртвая.

Он перевёл дыхание.

— Поэтому можно поставить в машину не просто процессор, а «wetware».

— О чём ты? — я с трудом ворочала языком. — Что это вообще такое?

— «Wetware», — Лим произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Органический органоид. Мини-мозг, выращенный из стволовых клеток в лабораторных условиях. Нейроны, сформированные в строго определённую структуру, подключённые к электродам. Он не имитирует логику, как обычный ИИ, — он мыслит. По-настоящему. Потому что это настоящий мозг. Маленький, примитивный, специализированный — но живой.

Я смотрела на него и ничего не видела. Перед глазами плыли багровые круги — то ли отражение заката, то ли мигрень наконец добралась до меня, обвивая виски раскалённой проволокой.

— Связь между этим «мозгом» и телом идёт через электроды, — продолжал Лим. — Они переводят химические сигналы нейронов в цифровой код для конечностей и сенсоров. А питание… про «кровь» в трубках я тебе уже рассказал.

Он посмотрел на Цербера. И я тоже посмотрела — не в силах отвести взгляд.

— Если я прав, — тихо сказал Лим, — то Цербер лишь снаружи собран из композитов и титана. Снаружи он — машина. Но внутри…

Он не договорил.

— Но как? — мой голос дрогнул. — Почему этого никто не заметил? Андроидов тысячи, их чинят, разбирают, изучают под микроскопами…

— Во-первых, это лишь моё предположение, — Лим предостерегающе поднял палец. — У меня нет доказательств. Только косвенные признаки и логические умозаключения. Я не могу вскрыть процессор, чтобы убедиться, и не могу просветить его на рентгене — защитный экран глушит любую проникающую радиацию.

Он убрал руку.

— А во-вторых, «Эйдолон» — мастера иллюзий. Биоядро, скорее всего, заперто в герметичную титановую капсулу, покрытую слоем неактивных микросхем. На любом рентгене это будет выглядеть как обычная многослойная плата. Сканеры увидят кремний, металл, стандартную архитектуру. Никто не догадается ковырять глубже. — Он помолчал. — А на случай вскрытия у них есть механизм апоптоза. Стоит давлению в системе жизнеобеспечения упасть ниже критического уровня, или температуре подняться выше допустимой, или кому-то попытаться взломать капсулу — срабатывает химический детонатор. Органика — очень нежная субстанция. За секунды она превращается в бесформенную жижу.

— Я не инженер, — мой голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Но если там органика… разве не нужно менять этот раствор? Обновлять?

Лим криво ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья — только усталое, горькое подтверждение.

— А у ваших андроидов разве нет обязательного визита в «Эйдолон» для техобслуживания? — спросил он. — Раз в год, без исключений?

Я застыла.

Действительно, у деда были доверенные люди. Они в течение года объезжали все филиалы для таких осмотров.

— И правда… — прошептала я. — Раз в год. Боже, Лим… это касается всех моделей?

— Только элитных, — Лим мотнул головой в сторону Цербера. — Базовые — совершенно обычные железяки.

В горле пересохло так, что я с трудом сглотнула.

— Так значит… — мой голос звучал едва слышно, почти беззвучно. — Цербер живой?

— Ну, предположительно — да, — Лим пожал плечами. — Настолько, насколько может быть живым мозг в банке. Он не дышит лёгкими, у него нет сердца, он не чувствует боли в нашем понимании. Но он… думает. Чувствует. Принимает решения, которые не заложены в его программу. Интерпретирует приказы, а не выполняет их слепо.

Цербер сдвинулся с места. Он не взглянул ни на меня, ни на Лима. Просто развернулся — и ровным, бесшумным шагом вышел из павильона.

— Эй! — крикнула я ему вслед.

— Тебе лучше пойти за ним, — негромко произнёс Лим. — Ему нужно… помочь переварить услышанное.

— Но мы не договорили! — я обернулась к нему. — Ты обещал рассказать всё, а я должна…

— Потом, — Лим устало махнул рукой. — Вы же ещё не уезжаете. Иди. Кажется, сейчас ты нужна ему больше, чем мои лекции по биохимии.

Я выскочила из павильона и едва не столкнулась с Чжи. Андроид замер у входа с подносом в руках. На нём стояли два бокала с переливающейся розовой жидкостью; на ободках красовались дольки карамболы.

— Ваши коктейли, — бесстрастно произнёс он, глядя сквозь меня. — Господин Лим распорядился подать в павильон.

— Куда он пошёл? — выпалила я, хватая его за рукав рубашки. — Цербер. Куда он направился?

Чжи моргнул ровно один раз, с механической размеренностью.

— Объект покинул виллу через боковую террасу. Направление — южная часть пляжа, частная береговая линия. Скорость передвижения выше средней человеческой, траектория прямая, без отклонений.

— Спасибо, — бросила я, уже разворачиваясь.

— Ваши коктейли? — донеслось мне вслед.

— Выпей сам!

Я вылетела на боковую террасу, чуть не поскользнувшись босыми ногами на гладком тиковом настиле. Под ногами захрустел гравий садовой дорожки, сменился прохладной, чуть влажной плиткой, а потом я ступила в песок. Он был ещё тёплым: за день солнце прокалило его, и теперь этот жар медленно отдавался в ступни, смешиваясь с прохладой надвигающегося вечера.

Я замерла на границе, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась полоса песка, усеянная птичьими следами и редкими ракушками, выброшенными волнами.

Вдалеке, у самой кромки воды, я увидела его. Белая фигура на фоне тёмного, почти чёрного моря. Закат уже догорел, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, похожую на открытую рану. Небо стремительно темнело, наливаясь густой синью. В этом сумраке Цербер казался призраком — неестественно светлым пятном, вырванным из реальности. Он шёл прямо в воду, не оглядываясь.

— Цербер! — крикнула я, срывая голос.

Он не остановился.

Я рванула вперёд, проваливаясь пятками в песок, проклиная свою неуклюжесть и то, как эта дурацкая стихия замедляла каждый мой шаг. В ушах шумело — то ли от прилива крови, то ли от накатывающих волн.

Он уже стоял на самом краю, там, где вода лижет песок, оставляя пенные кружева. Скинул кроссовки. Сделал шаг вперёд. Волна накрыла его ступни, отступила, оставив мокрый след на одежде.

Я подбежала, тяжело дыша, и замерла в паре метров.

— Цербер, — выдохнула я.

Он не ответил. Он сел прямо на песок и уставился на горизонт — туда, где последний отблеск света умирал в слиянии неба и воды. Ветер трепал его одежду, а он лишь смотрел, не мигая, словно пытался разглядеть там что-то, доступное только его оптике.

Я подошла ближе и села рядом.

— Ох, ёлки, — выдохнула я, когда волна добралась до колен и жадно облепила бёдра, заставляя тонкое платье противно липнуть к телу. — Сейчас я вся вымокну!

Цербер смотрел на горизонт, не реагируя ни на мои слова, ни на воду, ни на моё присутствие.

Мне нужно было ему что-то сказать.

— Ну, давай посмотрим на это с другой стороны, — начала я обхватив колени руками и покосившись на него. — Ты ведь всегда хотел быть живым, помнишь? А тут бац — и твоё желание, возможно, сбылось. «Бойся своих желаний», как говорится.

Я позволила себе лёгкий смешок, больше похожий на нервный выдох.

Цербер даже не шелохнулся.

Я вздохнула, чувствуя, как улыбка сползает с лица.

— Ладно, проехали. — Я подтянула ноги повыше, и уткнулась подбородком в колени. — Цербер, я понимаю: это нелегко осознать. И, заметь, пока это всего лишь теория Лима. Подтверждений у нас нет. Так что предлагаю пока не впадать в депрессию, а дождаться информации от Евы. Она старательная, и если кто и сможет что-то нарыть в недрах «Эйдолона», то только она.

Цербер медленно повернул голову. Его красные глаза в сумерках горели тусклым, глубоким светом — как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

— А если подтвердиться? — спросил он. — Что тогда? Что ты сделаешь?

Что я сделаю?

Я сказала Еве, что хочу возглавить «Эйдолон». Выведать секреты деда, отобрать у него империю, может быть, создать свою. Это звучало так... красиво. Так правильно. Месть семье, которая всегда смотрела на меня как на паршивую овцу. Самоутверждение. Деньги. Власть.

Но возглавить «Эйдолон», зная, что внутри моих андроидов — не просто процессоры, а живая ткань, выращенные в пробирках мини-мозги, — значит наплевать на все нормы этики и морали, какие только существуют на этой планете.

Смогу ли я взять на себя такую ношу?

В горле пересохло. Я сглотнула.

— Я понимаю: то, что делает компания... это ужасно, — сказала я, глядя на воду, на то, как волна накатывает и отступает, снова и снова. — Но давай пока не будем спешить. Мы ещё ничего не знаем точно.

— Понимаешь? — Цербер вдруг резко повернулся ко мне. Лицо... я никогда не видела у него такого выражения. Глаза горели алым, брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Это был гнев. Чистый, незамутнённый, почти животный. — А ты понимаешь, что вы с роднёй запираете живых существ в этих металлических коробках?

— Ну, технически это делаю не я.

— Тебе хорошо говорить! — Он пропустил мои слова мимо ушей. — У тебя есть тело! Настоящее человеческое тело! Которое чувствует прикосновения — по-настоящему! Которое мёрзнет, когда холодно, и обжигается, когда горячо! Которое болит, когда больно! А мне, знаешь... — Он запнулся, сглотнул. — Мне даже боль была бы в радость!

У меня внутри всё перевернулось.

— Что ты такое говоришь? — Я резко подалась вперёд, схватила его за плечо, пытаясь развернуть к себе. — Ты, в отличие от меня, проживёшь очень много лет! Ты переживёшь и меня, и моих внуков, и чёрт знает сколько поколений! У тебя будет вечность, Цербер! Целая вечность!

— Вечность в железной коробке? — Он выкрикнул это мне прямо в лицо, и я увидела, как его зрачки расширились, поглощая красную радужку. — Вечность, в которой я буду помнить, что я не человек, а просто удачный эксперимент? Что я никогда не смогу... — Он не договорил.

Его руки вдруг взметнулись, схватили меня за плечи — и в следующий миг я уже летела спиной вниз, врезаясь лопатками в мокрый песок.

Воздух вышибло из лёгких.

Цербер нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моего лица. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он пристально смотрел на меня.

Налетела волна, ударила в наши тела, окатив водой до самых бёдер. Платье вздулось пузырём, намокло ещё больше и прилипло к коже. Я закашлялась, выплёвывая солёную воду, но взгляда не отвела.

Мы смотрели друг на друга.

Он отнял правую руку от песка. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, поднёс её к моему лицу.

Я замерла.

Его пальцы коснулись моей щеки, но в этом прикосновении не было механической отстранённости. Он водил подушечками по коже, словно изучал, запоминал, впитывал.

Потом рука скользнула ниже. По шее — я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы задерживаются на бешено бьющейся жилке. Ещё ниже — ключицы, впадинка между ними — и наконец остановилась прямо на моей груди, там, где бешено колотилось сердце.

На его лице застыла такая концентрация, будто он разминировал бомбу. Каждая черта напряжена: брови сведены, губы плотно сжаты. Он боялся. Боялся не рассчитать силу, надавить слишком сильно, сломать.

— Я бы отдал все эти годы жизни, — тихо сказал он. — Все до единого. Лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это — просто касаться твоей кожи. По-настоящему.

У меня внутри что-то оборвалось.

За свою жизнь я пересмотрела тонны ромкомов. Там были признания под дождём, под окнами, на вокзалах, чёрт побери, даже на крышах небоскрёбов. Но ничто — слышите, ничто — не трогало меня так, как эти слова, произнесённые сейчас, когда морская вода раз за разом накрывала наши тела, оставляя на коже солёную плёнку.

Я подняла руку. Медленно, осторожно, будто он мог исчезнуть от любого резкого движения. Коснулась его щеки.

Он прижался к моей ладони — чуть заметным, почти неуловимым движением. Не отрывая от меня своих красных глаз.

С моих губ невольно сорвалось:

— Цербер... я тебе небезразлична?

Он моргнул. Раз. Два.

Потом вдруг наклонился и уткнулся лицом мне в шею, зарываясь носом в мокрые волосы, рассыпавшиеся по песку. Я почувствовала, как его грудь прижимается к моей, как руки обхватывают меня, притягивая ближе.

Он выдохнул мне прямо в шею:

— Я не знаю, что со мной происходит. Но ты вызываешь у меня те же чувства... что и тот кот.

Я замерла на секунду.

Кот?

А потом хохот вырвался из горла — громкий, истеричный, неконтролируемый.

Цербер резко отпрянул и уставился на меня с неподдельным недоумением.

— Что смешного? — спросил он, и в голосе зазвучала обида.

Я утирала слёзы — от смеха, от напряжения, от всего сразу — и никак не могла остановиться.

— По-твоему, — выдавила я сквозь смех, — я такая убогая, что ко мне можно испытывать только жалость, как к бездомному коту? Ну, Цербер, такого я от тебя не ожидала! А я-то думала, у нас всё серьёзно!

Он растерянно смотрел на меня сверху вниз, и его лицо медленно вытягивалось.

— Я... — начал он, запинаясь. — Нет, наверное, я не то хотел сказать... Просто я... я запутался!

Я воспользовалась его замешательством: упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула что было сил.

Цербер, не ожидавший подвоха, завалился на спину, взметнув фонтан брызг. Волна тут же накрыла его с головой, окатив заодно и меня.

Я села, отплёвываясь, и уставилась на него с победным видом.

— Вот когда разберёшься, тогда и поговорим! — заявила я. — А сейчас ты только посмотри на меня! Я вся мокрая и в песке! Лим решит, что мы тут подрались! Или того хуже — что ты меня утопить пытался в порыве чувств!

Цербер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. Вода накатывала на него, облизывала бока, а он даже не шевелился.

— За что мне это? — простонал он, глядя в небеса. Голос звучал обречённо. — Мало того, что я раб машины, так ещё моя рабовладелица — с приветом.

— А ну не зли меня! — крикнула я, грозно стукнув по воде.

Он сел и тяжело посмотрел на меня.

— Поехали отсюда, — сказал он. — Домой.

Я приподняла бровь.

— Уже? А как же «Сингапурские слинги»?

— Я тебе сам сделаю такой, когда приедем, — отрезал он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Только... дай мне сначала порефлексировать. Мне ведь хотя бы это можно? Или у рабов машин нет права на личное время?

— Цербер, — тихо позвала я.

Он взглянул на меня сверху вниз.

— Что?

Я тоже встала, отряхивая с платья песок. Занятие было бесполезным: он намертво впитался в мокрую ткань.

— Я обещаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мы во всём разберёмся. Нам просто нужно... переспать с этой мыслью. Переварить. Обоим. И мы обязательно придумаем, что делать дальше.

Он усмехнулся — криво, горько.

— Ты вообще-то не спишь, — напомнил он.

— Я знаю, — вздохнула я. — И, похоже, не спать мне предстоит ещё долго.

Мы побрели назад, к вилле. Я чувствовала, как песок противно трётся между пальцами, как мокрое платье липнет к телу, как волосы, насквозь пропитанные солёной водой, собираются в сосульки на затылке.

Но в какой-то момент я поймала его взгляд. Он смотрел на меня — не как на хозяйку, не как на объект охраны, а как-то иначе. Тепло? Или мне просто показалось в сгущающихся сумерках?

И от этих мыслей мне почему-то, несмотря ни на что, стало... легко.

Впервые за долгое время.