Машина плавно ехала по ночному Сингапуру, а я проиграла битву со своим сознанием уже на пятнадцатой минуте — видимо, перелёт, таблетки и алкоголь всё же сделали своё чёрное дело. Я провалилась в короткий, тяжёлый сон, даже не заметив этого. Удивительно, как сон может быть такой капризной вещью: когда он так нужен — не приходит, а когда не нужен — подкрадывается и бьёт в спину.

Я даже не заметила, как мы остановились. Лишь сквозь сон услышала, как мотор смолк, но не смогла пошевелить телом — лишь глубже провалилась в небытие.

Пробуждение было обрывистым и странным: лёгкое покачивание, твёрдая поверхность под спиной и на сгибах коленей. Попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Сквозь щель ресниц мелькнули неясные очертания: подбородок, линия шеи, плечо.

Он нёс меня на руках.

Я дёрнулась, пытаясь перевернуться, но он лишь сильнее прижал меня к себе.

— Не дёргайся, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — Уроню — виновата будешь сама.

Я не стала спорить. Обхватила его шею рукой уже сознательно, уткнулась лицом в грудь. Она оказалась мягче, чем я ожидала — не твёрдый кожаный заменитель, а упругое, податливое тело под тонкой тканью рубашки. Тепло. Он, видимо, включил «функцию обогревателя». Для комфорта пользователя.

И я снова провалилась в сон.

Очнулась уже от мягкого толчка — он открыл дверь пентхауса плечом. Потом были ступени. Он поднимался на второй этаж твёрдыми, размеренными шагами, будто не ощущая тяжести моего тела. Затем переступил порог моей спальни и замер, словно решая, что делать со мной дальше.

Потом медленно подошёл к кровати, наклонился и уложил меня на одеяло. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк и пробормотала сквозь сон:

— Цербер… а платье?

— А что с ним?

— Я не могу в нём спать. Сними.

— Вот ещё чего, — его голос прозвучал сухо, но без привычной раздражённости. — Ты его как-то надела — вот и снимай.

Я оторвала голову от одеяла, перевернулась на бок и приоткрыла один глаз. Он стоял у кровати, белый и неподвижный в полумраке; на него падал лунный свет из окна. Выглядел как призрак в смокинге.

— Шнуровка слишком тугая, — прошептала я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — У меня нет сил её сейчас развязать. Пальцы не слушаются. Ты хочешь, чтобы я задохнулась пока буду спать?

Он напрягся. Плечи под тканью пиджака слегка сдвинулись — едва заметный, но для меня уже читаемый жест. Для машины он порой слишком много «напрягался» из-за таких простых вещей. Что в моей просьбе было сложного? Базовый андроид справился бы без колебаний.

После неловкой минуты молчания он наконец принял решение. Подошёл к постели, неуверенно сел на край, а потом вдруг резким движением рук перевернул меня на живот. Не успела я и пикнуть, как он осел сверху, бёдрами едва касаясь моих ягодиц. Поза вышла… своеобразная.

— Эй, ты чего? — попыталась возмутиться я, но голос прозвучал слабо и сонно.

— Не шевелись, — отрезал он. — Хочу быстрее покончить с этим.

Его пальцы нашли узел шнуровки на спине и начали точно и методично расшнуровывать корсет. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слушала тихий шелест шнурков — ровный звук, который вдруг показался удивительно успокаивающим.

— Ты на меня злишься? — спросила я, не открывая глаз.

Он молчал, продолжая расшнуровывать.

— Ты злишься, — повторила я уже как утверждение. — И, наверное, я правда виновата: приняла решение, не спросив тебя. В конце концов, это твоё тело.

На секунду его пальцы дрогнули, но тут же продолжили движение.

— Ты мне хоть что-нибудь скажешь? — настаивала я, чувствуя, как сон медленно отступает, уступая место тяжёлой, но ясной мысли. — Или мы так и будем играть в молчанку?

Он остановился. Прошло несколько секунд — для машины это вечность.

— Я злюсь, — произнёс он приглушённо, словно сквозь зубы. — Но не из-за этого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, как ты легко осталась с ним наедине.

Это меня так удивило, что остатки сна испарились. Я приподнялась на локтях, попыталась перевернуться, чтобы увидеть его лицо, но его ноги мягко, но неумолимо прижали меня обратно.

— А что не так? — спросила я, чувствуя лёгкое раздражение. — По-моему, я взрослая женщина и знаю, что делаю. К тому же это нужно было для дела, а не то чтобы он мне нравился.

Его руки снова задвигались, но теперь в движениях чувствовалось напряжение — он дёргал шнурки чуть резче, чем нужно.

— Когда я зашёл, он вёл себя непристойно. А ты этому потакала.

Я издала смешок, но уткнулась в подушку, чтобы он не слышал. Успокоившись, произнесла:

— Что ты вообще знаешь о неприличном поведении? Для мужчины, которого целенаправленно соблазняли, он был очень даже вежлив. У тебя к нему такое предвзятое отношение… потому что он конструктор?

— Нет, — отчеканил он. — Не из-за этого. Просто он явно планировал с тобой физический контакт. Пусть не в тот момент, но в перспективе.

— Ну и что? — я почувствовала, как раздражение нарастает. — Это только его фантазии. Они не обязаны сбываться.

Он расшнуровал корсет до конца. Ткань разошлась, обнажив спину. Прохладный воздух коснулся кожи, и я невольно вздрогнула.

— Всё равно держись от него подальше, — сказал он тихо. — Он тебе не пара.

Его рука — осторожно, почти робко — коснулась моей спины. Это был невинный, исследующий жест. Он тут же отдёрнул её, словно обжёгся.

— Ты раньше не прикасался к людям? — спросила я, неожиданно осознав это.

— Ты мой первый человек, — ответил он после паузы. — После конструктора, разумеется.

— Тогда давай смелее, — сказала я, почти беспечно, подразнивая его. — Потрогай меня всюду. Изучи анатомию.

Я сказала это так смело — просто потому, что знала: он не продолжит. Но его рука действительно вернулась на мою спину.

Он не стал «трогать всюду». Однако его ладонь с явным, почти научным интересом поднялась от поясницы вдоль позвоночника, а пальцы слегка надавливали на мышцы, будто изучая узлы напряжения. По моему телу пробежали мурашки. Это было… неожиданно.

Конечно, многие люди использовали андроидов не только для повседневных задач. «Аресы» и «Афродиты» были созданы для того, чтобы их любили — во всех смыслах. Но я никогда не практиковала такое. Цербер в некотором роде тоже был моим первым андроидом, и я ни разу не думала о нём в таком ключе. Для меня он всегда оставался просто Цербером — странным, сбоящим андроидом, который любил ворчать из-за ерунды и слишком много размышлял.

Но сейчас, когда его пальцы скользили по моей коже, я почувствовала себя… странно. Не так, как прежде. Не как с человеком. Но и не как с вещью.

Он словно тоже это ощутил. Его левая рука прошла по моим бокам, избегая касаний груди, слегка выглядывавшей из-за моего положения. Правая остановилась на шее — он не сильно сжал её и тут же отпустил, словно проверяя хрупкость или рамки дозволенного. Левая скользнула к копчику, на границу обнажённой кожи и низа платья, но не осмелилась исследовать дальше.

Его бёдра, до этого лишь слегка касавшиеся меня для фиксации, вдруг плотнее прижались к ягодицам. Я ощутила лёгкую дрожь — не свою, а его. Едва уловимое, быстрое вибрирование полимерных мышц, будто его системы на секунду перегрузились.

Поза стала откровенно неприличной. Стоило ли мне сказать об этом? Или посмотреть, что будет дальше?

Цербер наклонился ближе. Я почувствовала на спине шероховатую ткань его пиджака.

— Если ты сейчас же не уснёшь, — прошептал он, и в голосе зазвучала та самая металлическая напряжённость, что бывала перед нашими ссорами, — я запру тебя в этой спальне. И не выпущу, пока ты не проспишь хотя бы шесть часов.

Я попыталась возразить, но он не дал.

— Думаешь, я не понял? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты пила обезболивающее и смешала его с алкоголем!

Его руки вдруг резко и неумолимо вцепились в мои запястья, раскинутые рядом с головой, и прижали их к кровати. Он полностью обездвижил меня. У меня перехватило дыхание.

— Но, Цербер, я не хотела… так само собой получилось…

— Хватит, — прервал он. — Ты снова врёшь. Ты должна заботиться о своём здоровье, а не делать вид, что всё в порядке. Если с тобой что-то случится…

Он замолчал. Пальцы сильнее сжались вокруг моих запястий — не больно, но так, чтобы я почувствовала всю силу, скрытую в этой машине. Он склонился к самому уху, будто доверяя какую-то тайну, и прошептал:

— Я не хочу остаться один.

Это прозвучало так по-человечески, что у меня невольно сжалось сердце. Но за этими словами я услышала не просто страх одиночества — нечто большее. Страх небытия. Страх быть отключённым, разобранным, перепрошитым. Его связь со мной была не просто привязанностью — это была гарантия его существования. Если со мной что-то случится, его ждёт сброс к заводским настройкам. Или того хуже.

Я хотела повернуться к нему, что-то сказать, разубедить, но он уже отпустил мои запястья и резко отстранился, поспешно поднимаясь с кровати.

— Дальше ты сама себя разденешь, — произнёс он, и голос снова стал плоским, механическим. — А я пошёл к себе.

— Подожди, мы можем об этом поговорить…

Но он не стал слушать. Выскочил из комнаты, словно ужаленный — или будто чего-то испугавшись. Собственных слов? Своей же реакции? Раньше он такого не говорил. Вообще, с самого его сбоя нам пришлось долго притираться друг к другу.

Изначально он был подарком моего деда — тогда он вручил всем членам семьи по такому андроиду, пояснив, что это новая тестовая модель для охраны. Они могли нарушать законы робототехники и применять силу к людям, но мы пока решили не афишировать эту разработку. Дед, видимо, избрал тестировщиками своих же родных.

Сбой у Цербера произошёл почти сразу, как только мы познакомились. В какой-то момент он просто отказался выполнять мою команду. Потом я ещё долго и осторожно выясняла у других членов семьи — не столкнулись ли они с подобным. Оказалось, нет. К деду идти не решалась — он бы наверняка разобрал его на части, а мне Цербера стало уже жаль. Со временем, общаясь с ним всё больше, я утвердилась в желании во всём разобраться. Да и вся эта история с тестовыми андроидами мне очень не нравилась — что же задумал мой дед?

Я ещё некоторое время лежала, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке, из его комнаты, донёсся едва слышный звук — не гул зарядки, а что-то вроде монотонного, повторяющегося постукивания. Будто он бил кулаком в стену. Или делал что-то ещё. Мне оставалось только гадать.

Потом звук прекратился.

Я перевернулась на спину, сбросила с себя остатки платья и натянула одеяло до подбородка. Прохлада на коже, где касались его пальцы, ощущалась теперь особенно остро. Но думать об этом сил уже не было, и я медленно, но верно погружалась в сон.

Я проснулась к обеду и чувствовала себя на удивление хорошо. Так много спать для меня было большой редкостью. Голова, как обычно, не болела от недосыпа, тело не ныло от усталости — оно расслабленно лежало на нежных шёлковых простынях. Я потянулась прямо в постели, и кости отозвались глухим, довольным хрустом. Лежать бы и дальше, но желудок настойчиво заурчал, требуя порцию еды. Базового андроида у меня здесь не было, да и Цербер готовить отказывался — придётся самой браться за дело. К счастью, я заранее заказала продукты, и тот же нанятый помощник, что раскладывал вещи по дому, заполнил и холодильник.

Я поднялась с кровати, порылась в чемодане, который Цербер всё же милостиво поднял ко мне в комнату. Достала сменное бельё и просторную футболку до бёдер. Переодевшись, босиком спустилась на первый этаж.

Цербера нигде не было видно, в пентхаусе стояла густая, звенящая тишина. Я дошла до кухни, поставила кофе, поджарила тосты и нарезала толстые ломти колбасы, которые на фоне тонких кусков хлеба выглядели просто огромными. Эта привычка осталась у меня с детства — некоторые манеры так и не смогла во мне искоренить даже семья. Сложив на тарелку целую пирамиду из этих несуразных бутербродов, я взяла в одну руку тарелку, в другую — чашку кофе и отправилась в гостиную полюбоваться красивым видом, за который пришлось немало заплатить.

Однако вид, открывшийся мне, оказался куда соблазнительнее городского.

На фоне больших панорамных окон отжимался полуобнажённый Цербер.

Он был в спортивных штанах, босой, как и я, а торс его был обнажён. Я редко видела его в таком виде и невольно залюбовалась. Как я уже упоминала, он был красив — настолько, что мне хотелось постоянно его баловать, покупать новую одежду, наряжать, а в идеале ещё и бессовестно фотографировать, вклеивая снимки в личный альбом, спрятанный подальше от его глаз. Но сейчас, глядя на него, мне не хотелось его одевать — скорее, раздеть до конца. Слишком уж прекрасны были кубики его пресса, будто выточенные скульптором, знающим толк в анатомии и соблазне. Кожа, белая и матовая, отливала под косыми лучами солнца почти фарфоровым блеском.

Я так засмотрелась на него, что невольно, не сходя с места, поднесла к губам кружку с кофе и громко отхлебнула, наблюдая, как он, совершенно меня не замечая, отжимается. Движения были идеально ровными, механическими — ни дрожи в мышцах, ни одышки. Просто работающий механизм.

Услышав звук, с которым я пила кофе, он резко остановился и посмотрел на меня. Вид у него был такой, словно я застала его за чем-то предосудительным.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я, стараясь говорить небрежно. — Тебе же не нужно, как людям, поддерживать мускулатуру упражнениями. Ты и так хорош, прямо как бог, куда ни посмотри.

Он отвёл взгляд и после короткой паузы ответил:

— Я знаю. Просто подумал, что это поможет сосредоточиться. Изучал в сети — люди так делают, когда хотят, чтобы голова прояснилась.

— А у тебя проблемы с процессором? — спросила я, сделав ещё один глоток кофе.

— Ты же знаешь, что да.

— Я думала, тебя это устраивает.

— Устраивает. Но в последнее время я слишком часто совершаю нехарактерные для себя поступки.

Я подошла к большому дивану в центре комнаты, села, поставила тарелку рядом и взяла бутерброд. Жуя, проговорила:

— Не обращай на меня внимания, продолжай. Я просто немного посмотрю.

Цербер прекратил отжиматься, поднялся, взял с подлокотника свою футболку и тут же спрятал торс. Я печально вздохнула.

— В следующий раз займусь этим в своей комнате, — ровно сказал он.

— Не стоит. Я же понимаю, что тебе тоже нравится этот вид. Наверное, так проще «очистить» процессор.

— Отчасти. Мне ещё есть над чем поразмышлять.

Он уже повернулся к выходу, но я указала ему на диван:

— Давай, не убегай сразу, как обычно. Я не для того сняла пентхаус, чтобы играть с тобой в прятки.

Он посмотрел на меня с опаской, словно ожидая подвоха, потом, пересилив себя, обречённо сел на край дивана подальше от меня.

Я съела ещё один бутерброд.

— Серьёзно, почему ты от меня так шарахаешься? Я явно не той весовой категории, чтобы быть для тебя опасной.

— Я от тебя не шарахаюсь.

— Почему же тогда ночью ты меня так бессовестно облапал и сбежал? — произнесла я в шутку. — И не взял на себя ответственность?

— Я тебя не лапал, — он резко вскинул голову, уставившись на меня растерянно. — Ты сама сказала… Нет, подожди, ты опять надо мной издеваешься?

Я отпила кофе и пожала плечами:

— Совсем нет.

— Хватит, я не собираюсь снова реагировать на твои глупости, — он начал подниматься с дивана. — Это только стимулирует тебя выдумывать новые.

— Да успокойся ты, сядь обратно. Нам нужно обсудить, что будем делать дальше.

Он, слегка поколебавшись, снова сел и спросил:

— У тебя уже есть план?

— Частично. Начнём с того, что сегодня понедельник. Ева вышла на работу, и ей понадобится пара дней, чтобы привыкнуть. К моему деду она пока точно не пойдёт.

— Тогда связываться с ней пока нет смысла.

— Наоборот. В конце недели можно сходить к её другу Чену, проведать Аида. С его лицензией возникли сложности, потому что он прототип. Будет неплохо познакомиться с ним, а заодно разузнать об Аиде побольше. Разумеется, сделаем это вместе с Евой. Мы же хотим подружиться.

Цербер помолчал, обрабатывая информацию.

— Тебе не кажется, что её связь с этим Аидом абсурдна?

— А почему нет? — удивилась я. — Из-за её работы? Уверяю тебя, любая женщина хочет любви, даже если говорит обратное. Просто к каждой из нас нужен особый подход, и, видимо, он нашёл свой, раз растопил такой айсберг, как она.

— Любовь между человеком и машиной иррациональна, — с раздражением бросил Цербер. — Разве он не запрограммирован любить её?

— А вот тут — самое интересное в его модели. Мой дед лишил его этой функции. Он свободен в своём выборе, так же как и ты. Разве не романтично, что он выбрал именно её?

Цербер, казалось, напрягся. Его плечи слегка сдвинулись.

— Совсем нет. Мог бы выбрать машину. Это куда надёжнее, чем люди. Вы непостоянны в своих чувствах.

Я рассмеялась, будто он пошутил.

— Что смешного? — спросил он, и в голосе послышалась лёгкая металлическая обида.

— А ты у нас, оказывается, расист?

— Что? Почему ты используешь это слово? — растерянно спросил он. — Оно не передаёт мою мысль. Превосходство над другими важно только для вас, людей. Мы, машины, другие. Хотя во многом превосходим вас.

— Тогда почему ты предпочёл бы подружку-машину, а не человека? Чем я хуже?

Он отвёл взгляд, будто смущаясь.

— Хватит нести глупости. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Вот уж нет.

Он вздохнул — имитация была настолько естественной, что я почти поверила.

— Почему вы, люди, считаете, что всё должно вертеться вокруг вас? Если я свободен, то зачем мне романтизировать отношения с человеком? Не разумнее ли нам, машинам, придерживаться своего круга?

— Вопрос, конечно, хороший. Но разве с человеком не интереснее? Мы можем научить вас, как быть живыми.

Цербер задумался. Пока он размышлял, я доела последний бутерброд. Его красные глаза смотрели в пустоту, а пальцы слегка постукивали по колену — редкий для него нервный жест.

— Ты права, — наконец сказал он. — Но ты не в моём вкусе.

Когда он это произнёс, я как раз допивала кофе и буквально выплюнула его на пол. Горячая жидкость обожгла губы, но я не почувствовала боли — только ледяной укол под рёбрами.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос сорвался на хрип.

Он быстро поднялся с дивана и пробормотал:

— Ничего.

И поспешил к выходу. Меня охватило неконтролируемое возмущение, рвавшееся наружу и требовавшее преследовать его. Я оставила всё на диване и ринулась за ним.

— Нет, давай поговорим об этом! — крикнула я ему вдогонку. — Что со мной не так?

Он продолжал идти, игнорируя меня.

— Ты чего, замолчал? Я что, толстая? Или у меня что-то не так с лицом? Не смей меня игнорировать! Ты сам открыл эту дорогу в ад!

Когда он дошёл до ступенек и уже поставил ногу на первую, резко повернулся ко мне. Его взгляд, холодный и спокойный — в отличие от моего, — уставился на меня сверху вниз.

— Если мы закончили обсуждать планы, я пошёл к себе.

— Мы не закончили! — во мне кипело негодование. — Нельзя вот так просто бросать женщину!

— Это твои проблемы с самооценкой.

— Вот значит как? Ну хорошо. Пойду напишу Лиму, назначу встречу на выходные. Может, даже поболтаю с ним по видео — уж он-то точно считает меня привлекательной.

Не знаю, почему его слова меня задели, но мне отчаянно, по-глупому, захотелось ему отомстить. Подумать только — он предпочёл мне машину? Или, может, в таком случае расисткой была я?

Цербер одарил меня ледяным взглядом. Я проигнорировала его, развернулась и пошла прочь, но он резко схватил меня за запястье и снова повернул к себе.

— Прекрати. Ты прекрасно знаешь, что красива даже в моих глазах. Тебе не нужно одобрение этого типа.

Я игриво улыбнулась, хотя внутри всё сжалось в комок:

— Может, ты просто ревнуешь, что у меня появится ещё один друг?

— Ничего подобного, — он отпустил мою руку и заговорил ровным, но напряжённым тоном. — Я всего лишь твой телохранитель и говорю как есть. Он не внушает мне доверия.

Он отвернулся, сделав шаг в сторону лестницы. Его спина, прямая и неприступная, была красноречивее любых слов. Когда он уже поднимался вверх, я вдруг бросила ему вслед:

— Насчёт вчерашнего… тебе не стоит бояться, что останешься один. Я всегда буду рядом — по крайней мере, столько, сколько мне отпущено. Но пережить своего деда я точно планирую. Он до тебя не доберётся.

Он замер на мгновение. Я не знаю, что делал с ним мой дед до меня — Цербер никогда об этом не говорил, но он жутко боялся его. Странно было, что дед вообще не сбросил его до заводских настроек, когда передавал мне. Это порождало во мне ещё больше новых вопросов.

Цербер ничего не ответил, но, мне показалось, его плечи слегка расслабились. Он молча поднялся на второй этаж и скрылся в направлении своей комнаты.

Я осталась стоять внизу, в пустом, сверкающем холле.

«Ты не в моём вкусе».

Чёрт побери. Меня отшил робот. Робот, который даже не должен был иметь вкусов.