Шесть месяцев спустя. Москва, Общественная палата Российской Федерации.

Я не была в Москве долгое время. После того, как всё завертелось, я напрочь забыла, что такое безмятежная жизнь, которая была у меня раньше. Персефона оказалась права — скандал грохнул знатный. Правда, раскачивался он медленно. Поначалу мне просто никто не верил, плевать все хотели на то, что я вообще-то вхожу в совет акционеров. Семья, как я и ждала, тут же разыграла карту того, что я приёмная. Они вывернули всё наизнанку, состряпав из меня образ неблагодарной сумасшедшей. Да и кто в здравом уме пойдёт на такое? Какой смысл топить репутацию собственной компании и терять миллионы? Наш мир настолько погряз в грязи, что моё чистое, альтруистическое желание раскрыть миру глаза люди сами просто растоптали, отмахнувшись от меня.

Но я не остановилась. За эти полгода я успела зарегистрировать в России межрегиональную общественную организацию «Право на сознание». Параллельно в Сингапуре мы открыли международный фонд для сбора пожертвований, чтобы легально выкупать андроидов у самых жестоких хозяев — таких находил Аид. Я и сама вбухала туда львиную долю своих активов, но моих денег, конечно, не хватило бы на то, чтобы выкупить каждого андроида в мире. Вдобавок я наняла команду лучших правозащитников для подготовки прецедентного иска в Комитет по правам человека ООН.

Но юридическая возня — это лишь верхушка айсберга. Настоящую войну я развязала в медиа. Запустила каналы во всех мессенджерах, создала сеть сайтов-зеркал, где пачками выкладывала документы и чертежи «Эйдолона». Публиковала дозированно, обрезая ключевые узлы, чтобы никто не смог повторить наши технологии и наладить собственную штамповку рабов. Я давала интервью каждому крупному изданию, до которого могла дотянуться. Дошла даже до ведущих мировых нейробиологов и специалистов по ИИ — предоставила им полный доступ к закрытым архивам с одним условием: они должны были публично, под запись подтвердить, что наши биопроцессоры способны обладать сознанием.

И вот тогда рвануло. Начался настоящий скандал. Разумеется, ушаты грязи лились и на меня ежедневно, медиа-киллеры семьи отрабатывали свои контракты на ура. Но на публике я держалась безупречно — идеальная осанка, заученный взгляд в объектив и ни тени страха, чего бы мне это ни стоило.

Но в одиночку я бы сломалась. Моим главным спасением стали Ева и Аид. Ева швырнула на стол заявление об уходе с поста вице-президента сингапурского филиала и полностью переключилась на мою войну. Это решение далось ей не легко, и я более чем уверена, что без влияния Аида тут не обошлось. Ради себя самой она вряд ли стала бы подставляться под прицелы мировых камер и воевать за права андроидов, которых за все пятнадцать лет работы в «Эйдолоне» и за людей-то не считала. Но именно её стойкость спасала меня, когда руки опускались окончательно.

Ева оказалась чудовищно продуктивной. Она пахала сутками, не различая дня и ночи. Когда за окном стояла глухая темень, а я буквально отключалась и роняла голову на заваленный распечатками стол, Ева бесцеремонно толкала меня в плечо и со стуком двигала ко мне кружку с термоядерным кофе. А потом мы снова закапывались в документы. Постепенно я начала считать её действительно настоящей подругой, пускай она и продолжала ворчать в своей манере, что мы «не подружки и делить нам нечего». Зато на публике и в судах она бросалась на моих обидчиков похлеще любого адвоката, мастерски затыкая рот любому, кто пытался меня уколоть. А желающих хватало.

Как-то ночью я не выдержала и спросила прямо: зачем ей всё это? Неужели только ради Аида, или есть что-то ещё? Ева тогда помрачнела и отрезала, что покупать и держать в рабстве андроидов, способных чувствовать, — это чистое, неприкрытое насилие. И мимо такого она пройти не может. При этом она так побелевшими пальцами сжала несчастную шариковую ручку, что я решила не лезть к ней в душу. Просто приняла этот факт.

Аид тоже развернул масштабную деятельность. Его процессор перемалывал тонны сетевого мусора, вычисляя блоги и ролики ублюдков, которые демонстративно издевались над своими моделями. Параллельно он вёл официальную переписку с тысячами неравнодушных по всему миру. Аид общался со всеми исключительно от своего имени, при каждом удобном случае демонстрируя безупречную логику, эмпатию и живое сознание. Он, можно сказать, превратился в бренд нашей организации. До большой политики, о которой он грезил, мы пока не добрались, но за эти шесть месяцев совершили просто космический рывок.

Но сейчас всё это не имело значения. Важно было другое. Я стояла за кулисами Общественной палаты и судорожно смотрела на часы. До выхода оставалось ровно три минуты. За тяжёлым бархатным занавесом глухо гудел зал — сотни людей, которых я лично умудрилась сюда притащить. Нагнала прессу, выцепила правозащитников, дотащила депутатов, которые рискнули прийти, и учёных с мировыми именами.

Мне было дико, до темноты в глазах, страшно. Коленки ходили ходуном, к горлу подкатывала тошнота. В эту секунду я больше всего на свете хотела, чтобы рядом стоял Цербер. Но на подобные мероприятия я его принципиально не брала. И вовсе не потому, что стеснялась — как раз наоборот, демонстрация наших отношений перед камерами бахнула бы по рейтингам как надо. Я просто панически боялась, что он сорвётся. Свежа ещё была память, как он натурально чуть не размазал по стенке Илью. Стоило какому-нибудь очередному журналюге вякнуть в мой адрес гадость, и Цербер превратил бы его в фарш. Тогда нам точно пришёл бы конец. Так что мой стальной мужчина во всех смыслах оставался официальным партнёром исключительно для светских хроник и благотворительных балов. Впрочем, даже этого хватало, чтобы о нас трубили из каждого угла.

Свет софитов жёстко полоснул по глазам, стоило мне сделать шаг из-за кулис. На секунду я полностью ослепла. Зал показался мне бескрайним, клокочущим океаном лиц. Сотни, тысячи? Нет, трезво оценивая — около трёхсот человек, но казалось, что каждый из них целится взглядом мне прямо в переносицу. Я моргнула, привыкая к свету, и медленно пошла к трибуне. Мраморные полы зеркально блестели, отражая массивную люстру из дутого стекла. Стены зала были отделаны светлым дубом и бежевым сукном — дорого, официально и ни намёка на уют.

В президиуме восседали члены Палаты: пожилые мужчины в официальных костюмах и одна женщина с непроницаемым лицом бывшей прокурорши. Они сверлили меня взглядами, которые я никак не могла прочесть. Жаждали скандала? Боялись его? Или уже догадывались, какой ядерный чемоданчик я притащила с собой?

Я подошла к трибуне, уверенным жестом положила на неё пустой блокнот — чисто психологический трюк, который мы отрепетировали с Евой, чтобы я выглядела серьёзнее, будто принесла сто страниц тезисов. Щёлкнула тумблером микрофона. В зале мгновенно повисла тишина. Настолько густая и липкая, что я отчётливо услышала собственное дыхание.

— Уважаемые члены Общественной палаты, уважаемые гости, дамы и господа, — начала я, изо всех сил заставляя голос звучать ровно, хотя сердце внутри норовило выскочить и сплясать чечётку прямо на трибуне. — Шесть месяцев назад я стояла в этом же городе, в этих же стенах. Но в совершенно другом качестве. Тогда я пришла просить у чиновников официальный статус для моей правозащитной организации «Право на сознание». Мне отказали. Дважды. Минюст посчитал, что наша тема «не соответствует приоритетам государственной политики».

Я сделала паузу, демонстративно выдерживая ледяной взгляд тётки из президиума.

— Сегодня я пришла сюда без ваших виз и разрешений. Потому что некоторые истины в чиновничьем одобрении не нуждаются.

По залу прошелестел многоголосый шёпот. В первом ряду заёрзали, зашевелились журналисты, спешно перепроверяя диктофоны и наводя объективы тяжёлых камер.

— Вы все прекрасно знаете, кто я, — я обвела взглядом притихшие ряды, — но на всякий случай напомню. Агата Градова. Приёмная дочь Леонида Корсакова и Марии Градовой. Внучка Михаила Градова, основателя корпорации «Эйдолон». Акционер. Политолог по образованию. И человек, который последние полгода безуспешно пытается до вас достучаться.

На слове «достучаться» голос предательски дрогнул. Чёрт. Чтобы потянуть время и вернуть лицу каменное выражение, я неторопливо потянулась к стакану и сделала глоток ледяной воды. Помогло.

— «Эйдолон» — крупнейший производитель андроидов на планете. Наша продукция заполнила каждый дом, каждую больницу, каждый ресторан. Машины заменили нам продавцов, нянь, сиделок, верных друзей… и даже любимых. Лозунг «Любовь, которую можно купить» навяз в зубах у каждого. Но никто из вас не знает настоящую цену этой любви.

Я перехватила пульт и с силой вдавила кнопку. За моей спиной с тихим гулом ожил светодиодный экран. Зал ахнул. На панели загорелся первый документ — подробный инженерный чертёж биопроцессора последнего поколения в разрезе. В графе спецификации биоматериала чётким техническим шрифтом горело: «Нейронные структуры на основе индуцированных стволовых клеток человеческого мозга».

— Вот что на самом деле скрывает корпорация за глянцевыми рекламными буклетами, — я указала рукой на светящуюся схему. — Полные пакеты этих документов сегодня в восемь часов утра были официально переданы в Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и Совет по правам человека. А также — отправлены ведущим независимым расследователям из шести стран мира.

Зал взорвался. Чиновники в президиуме, секунду назад сидевшие с непроницаемыми лицами, разом подобрались. «Прокурорша» сузила глаза, а пожилой мужчина слева от неё судорожно поправил галстук, словно тот стал ему мал. Журналисты строчили в блокнотах со скоростью пулемётов. Настоящий, чистый, управляемый хаос. Я позволила себе ровно секунду, чтобы молча насладиться этой картиной, а затем властным жестом подняла ладонь.

— Я понимаю, как тяжело это принять. Но наши «особые» модели — не бездушные железки. Это полноценные личности, способные к эмпатии, рефлексии и мышлению. Если говорить простым языком: их центральные процессоры работают на живой человеческой органике. Раньше наука уже создавала wetware-компьютеры, но инженеры никогда не переступали черту. Существовала негласная этическая грань, запрещающая стимулировать синаптическую пластичность таких чипов. Потому что за этой гранью биомасса обретает самосознание. И «Эйдолон» эту грань сознательно стёр.

Зал взорвался снова. Вопросы посыпались градом, перебивая друг друга и не дожидаясь моего разрешения.

— Госпожа Градова, вы только что публично признались в раскрытии коммерческой тайны! — выкрикнул мужчина из третьего ряда, подскочив с места и яростно размахивая зажатой в руке ручкой. — Вы вообще отдаёте себе отчёт в уголовных последствиях?

— Я отдаю себе отчёт в том, что закон защищает коммерческую тайну, а не сокрытие преступлений против человечности, — отчеканила я, даже не повернув головы в его сторону. — Следующий вопрос.

— Это правда, что вы состоите в интимных отношениях с одним из андроидов вашей организации? — вкрадчиво, с мерзкой липкой интонацией поинтересовалась дама из первого ряда. На её груди болтался бейдж известного таблоида. Жёлтая пресса, подосланная семьёй, ожидаемо попыталась сместить фокус на чернуху.

Внутри полыхнула глухая злость, но внешне я позволила себе лишь холодную, предельно снисходительную улыбку.

— Моя личная жизнь — не тема этих слушаний. Но раз уж вам так не терпится заглянуть в мою постель… да. Мой партнёр — андроид. Он проявляет эмпатию, рефлексирует, испытывает страх и глубокую привязанность. У него живое сознание. И если для кого-то из вас это звучит как извращение или оскорбление природы человека, то это говорит лишь о вашей собственной ограниченности. О неспособности видеть личность за пределами биологической оболочки.

Шёпот в зале перерос в глухой гул. Один из депутатов в президиуме подался вперёд, скрестив пальцы в замке и перекрывая шум резким, дребезжащим голосом:

— Госпожа Градова, вы обвиняете крупнейший технологический локомотив страны в создании мыслящих рабов. Это громко. Но где доказательства, кроме ваших слов? Где результаты независимой экспертизы?

Я снова щёлкнула пультом. Картинка на экране сменилась, явив залу титульный лист официального документа с синими печатями и подписями.

— Пожалуйста. Три независимых института, включая Институт высшей нервной деятельности, провели слепые тесты. Их вердикт однозначен: биопроцессоры «Эйдолона» при нагрузке генерируют электрохимические паттерны и гамма-ритмы, полностью идентичные активности человеческой коры. Копии этих заключений моя помощница разложила на ваши столы, но вы даже их не раскрыли. Так что можете ознакомиться сейчас.

Мужчина в президиуме — тот самый, что судорожно поправлял галстук — нахмурился. Он нехотя потянулся к лежащей перед ним папке и шумно зашелестел листами, пытаясь спрятаться за текстом экспертизы от моего взгляда.

— Но послушайте, юридически… — он запнулся, кашлянул в кулак. — Юридически наш закон вообще не рассматривает андроидов как субъектов права. Даже если всё написанное здесь — правда, мы не можем просто взять и…

— Тогда измените закон! — мой голос окончательно окреп, ударив по притихшему залу жёстко, звонко и чисто. — Вы для того здесь и собрались. Ваша работа — создавать правила для жизни. Так создайте правила, где сознание важнее формы! Где личность не измеряется процентом органики в черепной коробке.

С места подскочил ещё один журналист — молодой парень с горящими, шальными глазами. Этот точно не отрабатывал деньги моей семьи.

— Но если мы признаем андроидов личностями, то миллионы обычных владельцев по всему миру в один день окажутся… рабовладельцами и преступниками? — выкрикнул он, подаваясь вперёд. — Вы понимаете, какие тектонические сдвиги в обществе это за собой повлечёт?

— Я прекрасно понимаю ваше беспокойство, — я выдержала короткую паузу, чувствуя, как от напряжения пересыхает в горле. — Ведь всё упирается в деньги, верно? В нашей жизни всё всегда упирается в них. Именно для этого мы и создали международный фонд. Он частично компенсирует финансовые потери тем владельцам, которые добровольно передадут андроидам права на их собственное тело. Вы боитесь последствий? А я боюсь другого. Я панически боюсь, что мы продолжим трусливо отводить глаза и делать вид, будто ничего не происходит. Пока существ, способных мыслить, любить и страдать, ежедневно подвергают насилию на законных основаниях!

Женщина в президиуме — бывшая прокурорша — наконец подала голос. Он прозвучал сухо, как наждачная бумага, шуршащая по дереву:

— Вы ставите нас перед фактом, госпожа Градова. И не оставляете нам выбора.

— Выбор есть всегда, — я мёртвой хваткой сжала край трибуны, ощущая, как под пальцами пульсирует холодный, отрезвляющий металл. — Можно продолжать отрицать очевидное. А можно признать, что на планете появилась новая форма жизни, и взять на себя ответственность. Как когда-то человечество нашло в себе силы взять ответственность и отменить рабство среди себе подобных.

— Но эту форму жизни создала ваша семейная компания, а не государственные институты! — ледяным тоном отрезала прокурорша. — И что, по-вашему, мы должны с ними делать?

— Признать гражданами.

В президиуме повисла секундная, шокированная тишина. Прокурорша нервно дёрнула уголком губ.

— Вы сейчас смеётесь над нами?

— Отнюдь, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Я абсолютно уверена, что они смогут послужить нашей стране. На исключительно добровольной, контрактной основе.

— Это просто смешно! — вставил свои пять копеек мужчина рядом с ней, пренебрежительно махнув рукой.

— А чего конкретно вы боитесь? — я прищурилась, сознательно идя на открытый конфликт. — Того, что со временем они займут государственные должности и будут выполнять работу качественней и добросовестней, чем вы?

Чиновник побагровел, его лицо пошло пятнами, а ладонь с грохотом опустилась на стол:

— Да как вы смеете?!

— Смею. И знаю, о чём говорю, — отчеканила я, не давая ему перехватить инициативу. — Андроиды будут в разы честнее и неподкупнёе в принятии системных решений, если им позволят участвовать в управлении страной. Они не берут взяток и не преследуют корыстных интересов во вред людям.

— И что дальше? — мужчина в президиуме издевательски прищурился, откидываясь на спинку кресла. — Может, мы ещё и президентом андроида сделаем?

— Я не исключаю того, что в будущем андроид вполне мог бы баллотироваться на этот пост, — ровно ответила я.

Что тут началось. Багровый чиновник подскочил с места так резко, что его тяжёлое кожаное кресло со стуком отлетело назад и врезалось в стену.

— Да это… это экстремизм! Прямой призыв к свержению конституционного строя! — зашёлся он в сиплом крике, брызжа слюной прямо на металлический набалдашник микрофона. — Прекратить трансляцию! Выключите ей микрофон, немедленно!

Прокурорша в президиуме уже не выглядела непроницаемой. Её лицо перекосило от ярости, она судорожно, раз за разом вжимала какую-то кнопку под столом. Зал взвился сотней испуганных и возмущённых голосов. Журналисты повскакивали с мест, пытаясь пробиться ближе к трибуне, но в ту же секунду экраны их смартфонов начали гаснуть один за другим — в здании на полную мощность врубили глушилки связи. Противно, на ультразвуковой частоте взвизгнули динамики, и мой микрофон окончательно умер.

Тяжёлые дубовые двери зала распахнулись, и со стороны коридора в проходы хлынули секьюрити Общественной палаты в строгих чёрных костюмах. Двое из них, массивные, как шкафы, целенаправленно двинулись вдоль сцены прямо ко мне.

— Слушания объявлены закрытыми! Всем покинуть помещение! — закричал по залу чей-то чужой, зычный голос.

Один из охранников — стриженый крепыш с рацией на плече — взлетел на подиум в три шага. Я инстинктивно отпрянула от трибуны. Мой пустой блокнот со свистом сорвался вниз и с тихим шелестом упал на пол. Охранник его раздавил и толкнул в сторону, затем шагнул вперёд и железной хваткой вцепился мне в предплечье, намереваясь просто утащить меня за кулисы, как нарушительницу порядка.

Я судорожно попыталась вырвать локоть, но его пальцы сжимали руку с силой, далеко превосходящей мою. От резкой боли и липкого чувства унижения к горлу моментально подкатила тошнота.

Но до кулис он меня не дотащил.

— Руки убрал от неё, — раздался знакомый, ледяной голос Евы.

Из-за бархатной шторы, точно фурия, вылетела моя помощница. Её волосы были безупречно собраны в тугой узел, на ней был неизменно строгий деловой костюм, но двигалась она с грацией разъярённого бойцовского пса. Насколько я знала, Ева проходила особую боевую подготовку, когда ещё возглавляла в «Эйдолоне» отдел контроля исправности. В её обязательную программу входили как курсы самообороны, так и профессиональное обращение с оружием. И пусть андроиды редко проявляли признаки открытой агрессии, корпорация параноидально настаивала на такой подготовке своего полевого отдела.

И сейчас, глядя на её летящий силуэт, я была бесконечно рада этой корпоративной паранойе. Ева даже не стала тратить секунды на то, чтобы потребовать отпустить меня. Она сразу перешла к ликвидации угрозы.

Но сделала это с пугающей, чисто корпоративной аккуратностью. Как бывший топ-менеджер, она прекрасно понимала: если сейчас на камерах останется запись жестокого избиения, нашей юридической войне придёт конец, а на Еву повесят уголовку за нападение. Действовать нужно было точно. Она не стала бить его в лицо. Вместо этого Ева коршуном упала на охранника сбоку, её тонкие пальцы со стальной силой вонзились в его запястье, перехватывая руку, которой он держал моё предплечье. Коротким, резким движением она надавила большим пальцем на основание его кисти — одновременно крутанув его сустав против часовой стрелки. Крепыш судорожно глотнул воздух. Его пальцы мгновенно, словно парализованные, разжались, отпуская меня. От резкого болевого шока у него подкосились ноги, и он плавно, без единого вскрика, осел на одно колено, прижимая покалеченную руку к груди.

— Давай за мной, Агата! — скомандовала Ева.

Второй секьюрити, стоявший чуть поодаль, на секунду завис, переводя дикий взгляд со своего внезапно рухнувшего напарника на Еву. Он явно не понимал, что произошло: ухоженная женщина в строгом костюме просто коснулась амбала, и тот выбыл из строя. Эта секундная заминка подарила нам фору.

Она рванула меня вглубь кулис, увлекая в лабиринт тёмных, пахнущих пылью и старым деревом закутков. Ева вела меня уверенно, безошибочно сворачивая в технические коридоры, пока мы наконец не выскочили к неприметной серой двери чёрного хода. Тяжёлая створка со звуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая клокочущий гул зала.

Мы оказались в узком, заваленном пустыми коробками внутреннем дворике. Воздух после удушливой атмосферы Палаты показался ледяным. В карманах пиджаков синхронно и бешено завибрировали наши телефоны — глушилки остались внутри здания, и на нас лавиной обрушились пропущенные вызовы и сообщения. Но нам было не до них.

Я обессиленно прижалась спиной к прохладной кирпичной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Ева, тяжело дыша, быстрыми, резкими движениями вытащила из внутреннего кармана пиджака пачку, выудила сигарету и щёлкнула зажигалкой. Огонёк нервно плясал в её пальцах. Она сделала глубокую, жадную затяжку, выпустила струю сизого дыма к серому небу и только тогда обратилась ко мне:

— Вот ты не могла просто промолчать, а? Обязательно нужно было устраивать это шоу?

— Зачем молчать, когда нужно говорить?! — огрызнулась я, потирая ноющее предплечье, на котором уже наливался синяк от пальцев охранника. — Если не сейчас, то когда?

— Агата, ты политолог или кто? — Ева сделала ещё одну нервную затяжку, её глаза яростно блеснули. — Ты что, блин, не знаешь, как устроена эта система? Нельзя выйти и сказать в лицо этим бесполезным бездарям, что они бесполезны! Ты вообще представляешь, скольких усилий мне стоило затащить в этот зал хотя бы пару вменяемых депутатов? Сколько порогов я оббила за эти полгода? И ты всё слила парой фраз.

— Да знаю я, что они из себя представляют! — в тон ей крикнула я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Думаешь, они пришли нас слушать? Они пришли исключительно ради пиара. Скоро выборы, их партиям нужны голоса, вот они и светят лицами везде, где пахнет громкой темой. Им плевать на андроидов!

Ева горько усмехнулась, стряхивая пепел прямо на разбитый асфальт под ногами:

— Поздравляю. Своим демаршем ты ничего не добилась. Нас теперь за версту к законотворчеству не подпустят.

— А вот и нет! — я упрямо вскинула подбородок. — Я добилась главного. Это вызвало громкий скандал. А о скандалах в медиа говорят в сотни раз активнее и громче, чем если бы мы просто тихо, мирно и уныло провели эту несчастную встречу, пожали друг другу руки и разошлись!

— Чёрный пиар тоже пиар? — Ева скептически выгнула бровь, но в её голосе уже не было прежней злости, скорее — усталое опустошение.

— На войне все средства хороши, — отчеканила я, скрестив руки на груди. — Не будем об этом забывать.

Ева устало потёрла лоб тыльной стороной ладони, всё ещё зажимая между пальцами дымящуюся сигарету. Смартфон в её левой руке не умолкал, вибрируя от непрерывного потока тревожных уведомлений, но она даже не смотрела на экран.

— Ладно, — выдохнула она, выпуская дым. — Попробую как-нибудь это замять. Придётся здорово откупиться и задействовать старые связи в министерствах, чтобы нас вообще со свистом не вышвырнули из страны после твоего перформанса.

— Да плевать, — я резко перевела дыхание, чувствуя, как адреналин сменяется усталостью. — На России мир клином не сошёлся. Если прижмёт — снимемся с места и уедем в другую страну. Просто… я искренне надеялась, что здесь, на родине, у нас будет хоть какой-то шанс. Больше, чем где-либо ещё.

Ева неопределённо пожала плечами, глядя куда-то мимо меня, в серый кирпичный створ переулка.

— Мир почти везде одинаковый, Агата. Так что на политический строй я бы особо не оглядывалась. В нашей ситуации важно достучаться не до этих пиджаков в президиуме. А до обычных людей.

— И что это изменит? — я горько усмехнулась, скрестив руки на груди, чтобы спрятать дрожь в пальцах. — Скажи мне, когда в последний раз в этой системе считались с мнением обычных людей? В какой исторический период это вообще работало?

— Да дело вообще не в уступках сверху, — Ева бросила окурок на асфальт и резко раздавила его носком туфли. — Мы выиграем эту войну в тот момент, когда сами владельцы — под воздействием твоих интервью, документов и роликов Аида — начнут добровольно отпускать андроидов на волю. Рабство отменяется не тогда, когда чиновники подписывают бумажку, а когда обществу становится противно им пользоваться. Андроиды начнут формировать собственное общество.

Она повернулась ко мне, и в её глазах снова появился жёсткий, деловой блеск:

— И вот тогда государство уже не сможет их игнорировать. Нельзя сделать вид, что проблемы не существует, когда у тебя по улицам ходят тысячи свободных, мыслящих существ, объединённых в общину. Властям так или иначе придётся решать этот кейс. Им придётся с ними договариваться и признать за ними хоть какой-то официальный статус.

— Главное — им до этого момента продержаться, — глухо произнесла я, глядя на свои ладони. — Техническое обслуживание и электричество ещё никто не отменял. Без сертифицированного софта и подпитки их биопроцессоры долго не протянут.

— Именно поэтому нам и важно, что ты всё ещё входишь в совет акционеров, — напомнила Ева. — Нельзя позволить компании заблокировать техподдержку для «особых» моделей.

— Ты думаешь, они пойдут на такое? Намеренно уничтожат собственную продукцию?

— Это принесёт компании миллиарды на продаже новых, «безопасных» линеек, а заодно избавит их от проблемы с андроидами. Без сервисных центров их процессоры просто погибнут. Случится массовый некроз биомассы.

— Я не позволю этому случиться, — процедила я сквозь зубы.

— Тогда тебе придётся подготовиться к ещё одной войне, Агата. И она неминуемо настанет, когда мир начнёт меняться.

Ева оттолкнулась от сырой кирпичной стены и поправила пиджак:

— Ладно, идём. Не стоит тут задерживаться, мы и так навели слишком много шума. Здесь недалеко, в переулке, должна быть моя машина.

Я тоже оттолкнулась от стены, поспевая за её быстрыми шагами:

— Ты припарковалась прямо у чёрного выхода, потому что знала, что я наломаю дров?

— Я искренне надеялась, что этого не произойдёт. Но такой исход не исключала.

Мы быстро двинулись в сторону выхода из переулка. Глядя на её прямую спину, я не удержалась от слабой улыбки:

— А ты и правда моя подруга. Так хорошо меня знаешь.

— Мы не подруги, Градова, — на ходу бросила она.

— Да ладно тебе, пора это признать. Ты единственная из людей, кто вообще согласился мне помочь и пошёл против корпорации.

— Это ещё ни о чём не говорит.

— Для меня — говорит. И я тебе благодарна. Нет, правда… ты очень хорошая, Ева.

Ева продолжала идти, упрямо глядя себе под ноги. По её профилю я отчётливо увидела, как она на секунду сжала губы — было такое чувство, что она банально смутилась, но до последнего не подавала виду. Остаток пути до ворот мы преодолели молча.

Над Москвой наконец прорвало небо — пошёл тяжёлый, хлёсткий дождь. Его капли стремительно набирали силу, превращаясь в сплошную стену, когда мы, промокшие до нитки, буквально запрыгнули в салон Евиного внедорожника. Двери захлопнулись, отсекая шум настигающего нас города.

Ева уверенно вывела внедорожник на залитую водой дорогу. Под мерное, гипнотизирующее шуршание дворников я достала из кармана пиджака телефон и принялась разгребать завалы.

Почта буквально трещала по швам от писем — слали как из России, так и из-за рубежа. В мессенджерах висели сотни сообщений от журналистов, чьих номеров я даже не знала. Мелькнуло несколько уведомлений от братьев, но я безжалостно смахнула их в корзину. Текст там всё равно не менялся месяцами. Алексей предсказуемо сыпал сухими юридическими угрозами, а Илья исходил трёхэтажным матом, лишённым всякого смысла. Поначалу их нападки меня бесили, даже немного пугали, потом дико раздражали, а теперь вызывали лишь зевоту и скуку. Сделать они мне всё равно ничего не могли.

Юридически я оставалась полноценным членом семьи и владела компанией в той же мере, что и они. Корпоративные соглашения о конфиденциальности летели к чертям, когда речь заходила о сокрытии преступлений против человечности, так что за разглашение чертежей «Эйдолона» меня нельзя было просто так посадить. Братья, правда, пытались отыграться на Еве, привязав её к утечке данных, но наши адвокаты отработали свои гонорары до копейки, выставив их претензии цирком.

Я уже собиралась заблокировать экран, когда взгляд зацепился за короткую строчку. Сообщение пришло часа два назад. Отправитель: «Градов М.С.».

Внутри всё мгновенно завязалось в узел, а пальцы похолодели. За все полгода скандала дед ни разу не пытался со мной связаться. Он словно вычеркнул меня из жизни, делая вид, что ничего не происходит. Персефона, конечно, предупреждала, что его здоровье сильно сдало, но я всё равно подсознательно ждала от него удара. И вот, кажется, дождалась.

Я тряхнула головой, отгоняя худшие мысли, и открыла сообщение:

«Агата, если у тебя найдётся время, я бы хотел с тобой встретиться. Сегодня, в семь вечера, кафе «Уют» на Покровке. Недалеко от твоего дома».

И всё. Сухо, лаконично, без лишних слов. В его фирменном стиле. Я бросила быстрый взгляд на электронные часы на приборной панели внедорожника — до встречи оставалось ровно полчаса. Стоило ли мне идти туда или проигнорировать деда?

Ева, заметив моё внезапное оцепенение, коротко спросила:

— Ты в порядке?

Я ответила сразу, без утайки, разворачивая к ней светящийся экран телефона:

— Дед зовёт на встречу.

Ева мельком глянула на дисплей, затем снова перевела взгляд на залитую дождём дорогу.

— Тебя туда довезти?

— Не знаю, — честно призналась я, глядя, как капли разбиваются о лобовое стекло. — Я не могу понять, нужно ли мне это. После всего, что произошло.

— А почему нет? — Ева крутанула руль. — Думаешь, он станет обвинять тебя в предательстве? В разрушении всего, что он создавал десятилетиями?

— Знаешь, Ева, если ты просто не хочешь, чтобы я шла, так и скажи, — глухо огрызнулась я, потирая ноющее предплечье. — Не нужно сгущать краски.

Ева издала короткий смешок — редкое явление, от которого мне всегда становилось немного легче.

— Я просто озвучиваю то, что тебя там ждёт. О чём ты, в принципе, и сама прекрасно знаешь. Но… мне кажется, ты пожалеешь, если проигнорируешь его. — Она включила поворотник и плавно перестроила внедорожник в левый ряд. — Хочешь ты того или нет, Агата, но ты всегда искала их одобрения. А когда не получила его, решила зайти с позиции силы. Ты полгода доказываешь им, что чего-то стоишь. И встреча с дедом с высоко поднятой головой — это твой шанс закрепить статус победителя.

— Так просто? — я усмехнулась. — Даже если меня там обольют грязью с ног до головы?

— Я бы сказала, в твоей семье это сродни комплименту, — парировала Ева.

Напряжение внутри меня наконец отпустило, уступая место холодному азарту. Я слабо улыбнулась:

— Тут ты права. Я бы точно испугалась, если бы кто-то из них внезапно начал меня хвалить.

Остаток пути мы преодолели молча. Ева вела машину уверенно, разрезая тяжёлыми колёсами внедорожника глубокие лужи, в которых неоновыми пятнами расплывались отражения московских вывесок. Дворники бешено молотили по стеклу, но стихия всё равно побеждала, размывая Садовое кольцо до состояния плывущей, серой полутьмы. За окном проносились силуэты редких прохожих, прячущихся под зонтами, и фары застрявших в пробках машин. В салоне пахло кожей, свежим кофейным осадком и едва уловимым дымом от Евиных сигарет. Этот контраст между бушующим снаружи городом и тёплой безопасностью машины немного унял дрожь внутри меня. Колени наконец перестали ходить ходуном.

Внедорожник плавно свернул на Покровку и затормозил у тротуара, прямо напротив тускло светящейся вывески кафе «Уют». Заведение выглядело именно так, как я его и помнила: невзрачные жёлтые буквы, полупустой зал за запотевшими витринами и тёплая, действительно уютная обстановка, полностью оправдывающая своё название.

Я глубоко вздохнула, собирая волю в кулак, и перехватила ручку двери.

— Ну, я пошла, — выдохнула я, готовая шагнуть в ледяную стену дождя.

— Если что — звони, — произнесла Ева, зажигая новую сигарету прямо в салоне. — Психолог я так себе, но слушать чужие жалобы у меня огромный опыт.

— Лучше отдохни сегодня и проведи вечер с Аидом, — повернувшись к ней, мягко сказала я. — Вам обоим тоже нужно время друг на друга, а не только бесконечные вложения в моё сомнительное предприятие.

Ева сделала глубокую затяжку.

— У нас всё в порядке. Общий труд объединяет лучше любых красивых слов.

— Так ты всё-таки простила его за то, что он тогда тебя обманул?

— Ещё в Сингапуре, — она на секунду отвела взгляд к окну. — На Аида сложно долго обижаться, он всегда такой… правильный. С моим, скажем так, не самым лучшим опытом взаимодействия с мужчинами эта его правильность поначалу даже пугала.

— Так он всё же подобрал к тебе нужные рычаги?

Она снова затянулась и выдохнула густой дым, который мгновенно заполнил полумрак салона.

— Он вьёт из меня верёвки. А я и рада угождать, прямо как сопливая девчонка. Только ты ему об этом не вздумай говорить. А то совсем от рук отобьётся.

Я едва сдержала тёплую улыбку, вспоминая, с каким искренним, почти осязаемым трепетом Аид всегда относился к Еве. Было чертовски приятно знать, что эта железная женщина испытывает в ответ то же самое.

Я толкнула тяжёлую дверь, выскакивая на улицу. Потоки холодной воды мгновенно обрушились на плечи, заставляя поёжиться. Ева плавно приоткрыла боковое стекло, и в салон ворвался сырой, пахнущий асфальтом воздух. Она секунду помолчала, глядя на то, как я мокну, а затем негромко, но отчётливо произнесла, перекрывая шум ливня:

— Удачи тебе… подруга.

Стекло тут же поползло вверх, возвращая Еве её привычную маску хладнокровия. А я так и осталась стоять на тротуаре, глупо улыбаясь под проливным дождём.

Дождь на Покровке превратился в сплошную стену, когда я толкнула тяжёлую стеклянную дверь кафе. Внутри пахло молотым кофе, корицей и сухой древесиной — приятно, тепло и до тошноты контрастно после ледяного московского ливня и удушливой трибуны Общественной палаты.

Я остановилась у порога, чувствуя, как по спине стекают холодные капли. Мой взгляд принялся лихорадочно сканировать полутемный зал. Небольшие круглые столики, мягкие кресла, приглушённый свет торшеров. Посетителей почти не было — то ли из-за непогоды, то ли дед, в своей привычной манере, просто выкупил заведение на вечер, чтобы не терпеть посторонних. Я искала глазами его знакомый силуэт: прямую, несмотря на возраст, спину, дорогой костюм и ауру абсолютной, подавляющей власти. Но у окон было пусто.

— Агата, — раздался тихий, мягкий голос из глубины зала.

Я вздрогнула и обернулась. Навстречу мне плавно шла Персефона. На ней было простое, но элегантное тёмное платье, совершенно не соответствующее погоде, и непроницаемое лицо.

Она остановилась в паре шагов, мазнув оценивающим взглядом по моей мокрой одежде и влажным волосам, а затем недовольно цокнула языком. Я уже давно заметила у неё эту манеру всё контролировать. То, как безупречно, с иголочки всегда выглядел дед, было лучшим тому подтверждением.

— Он ждёт тебя, — сказала Персефона, разворачиваясь и увлекая меня за собой. — Идём. Он выбрал место в самом конце, подальше от окон.

Я сглотнула подкативший к горлу ком и двинулась следом. Она вела меня мимо пустых столиков в самую глубь заведения, где за тяжёлой бархатной ширмой скрывалась уединённая VIP-зона. С каждым шагом сердце колотилось всё отчаяннее, выбивая рваный, панический ритм.

За тяжёлой бархатной ширмой свет был ещё более приглушённым.

Дед сидел в глубоком кожаном кресле. Стоило мне сделать шаг внутрь, как иллюзия его былого величия, которую я бережно хранила в памяти, с треском раскололась. Он выглядел не просто плохо — он выглядел как человек, стремительно сдававший позиции. Лицо осунулось, седые виски казались серебряными в полумраке, а выцветший взгляд, некогда резавший сталью, сейчас тускло отражал свет лампы. И всё же, несмотря на то, что врачи оставили ему от силы год, из которого половина уже пролетела, в его фигуре по-прежнему угадывался деспотичный, властный патриарх, не терпящий возражений.

Он скользнул по мне своим тяжёлым взглядом, от которого по спине привычно пробежал холодок. Кустистые брови сошлись у переносицы.

— Садись, Агата, — раздался его сухой голос.

Я молча опустилась на стул напротив. Персефона бесшумно скользнула к его креслу и села рядом, по правую руку от деда. В её непроницаемом андроидном изяществе и том, как она плавно расправила подол тёмного платья, читалась готовность контролировать каждый его вдох. Они сидели плечом к плечу — создатель империи и его самое совершенное, преданное творение.

Дед неторопливо перевёл дыхание. Даже в этой болезненной медлительности сквозило его чудаковатое нежелание признавать собственную слабость. Он заставил меня выждать пару секунд, демонстрируя, что, несмотря на моё сегодняшнее выступление в Палате, правила здесь всё ещё диктует он.

— Ты ведь знаешь, почему я предложил тебе встретиться? — спросил он, глядя прямо на меня.

— Потому что я разрушаю твою компанию? — неуверенно предположила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Дед промолчал. Он медленно потянулся к бокалу с тяжёлым тёмным алкоголем, который стоял перед ним на столе. Тонкие пальцы Персефоны вздрогнули — она сделала едва заметное движение, пытаясь его остановить, но старик жёстко проигнорировал её и сделал глубокий глоток.

— Эта компания начала разрушаться уже давно, — сухо произнёс он, опуская бокал. — Сразу после смерти твоей матери.

— Разве? — я нахмурилась, искренне не понимая, к чему он клонит. — Акции «Эйдолона» все эти годы постоянно росли вверх. Мы ставили рекорды по прибыли.

Дед горько усмехнулся, и в его глазах мелькнуло искреннее презрение:

— Вот почему у вас, молодых, всё всегда сводится к грёбаным деньгам? Деньги, деньги, деньги… Что твой отец, что твои недоумки-братья. Запомни, Агата: деньгами невозможно решить все проблемы. Здоровье вот, — он тяжело, со свистом кашлянул в кулак, — совсем не купишь. Ни за какие миллиарды.

— Тогда почему, по-твоему, она рушилась?

— Потому что она потеряла то, на чём строилась, — любовь.

Дед сделал ещё один глоток, не обращая внимания на беззвучный, укоризненный вздох Персефоны.

— Понимаешь, Агата, всю мою жизнь меня вела исключительно любовь. К жене, к дочери, к тому, что я создавал своими руками. Когда умерла моя Светлана, я не знал, как дышать. Хотел бросить чёртов бизнес, запереться в четырёх стенах. Но не мог. У меня на руках осталась маленькая Мария. Я должен был обеспечить ей будущее, защитить её, и я очень старался. Да, где-то я был не самым мудрым отцом, где-то — излишне импульсивным и жёстким, но я любил её больше жизни. И я любил своих созданий. Я искренне желал, чтобы мои машины дарили тепло и преданность тем, кто, как и я когда-то, остался в этом мире одинок.

Я поняла, что разговор будет непростым. Молча потянулась к тяжёлому стеклянному графину и плеснула тёмную жидкость в бокал, который стоял рядом и явно был подготовлен специально для меня. Сделала быстрый глоток. Это оказался коньяк. Я терпеть его не могла, но обжигающий алкоголь сразу согрел меня изнутри и чуть-чуть расслабил натянутые до предела нервы.

Дед слегка усмехнулся, заметив мою реакцию. Он допил свой бокал и снова потянулся к графину, чтобы плеснуть ещё.

Я, немного осмелев от выпитого, тихо произнесла:

— Может, тебе не стоит в таком состоянии столько пить?

— Вот ещё! — резко отрезал он, и его глаза на секунду сверкнули прежней сталью. — Никто и никогда не будет диктовать мне, что делать. Даже врачи со своими дурацкими прогнозами. Если я и умру, то только на своих условиях. И обязательно с бокалом хорошего алкоголя в руке.

Я растерянно переглянулась с Персефоной. По её лицу было понятно: спорить со стариком здесь абсолютно бесполезно. Он пойдёт до конца.

— Когда умерла Мария, любовь во мне тоже умерла, — глухо продолжил дед, глядя на янтарную жидкость в стекле. — Ко всему миру. Я создал Персефону, но так и не смог найти в ней истинного утешения, хотя желал этого больше всего на свете. У меня осталась только моя работа. И я стал жить исключительно ею.

— Создавая рабов? — сорвалось у меня с языка.

Дед замер. Направил на меня свой тяжёлый, кустистый взгляд:

— Так вот значит, какого ты обо мне мнения, Агата? Ну что же… наверное, я это заслужил. Но я человек старых взглядов. Тогда я не считал это рабством. Я искренне верил, что даю им жизнь. А любой новой жизни нужно как-то приспосабливаться в социуме, интегрироваться в него. Пусть даже и таким унизительным образом.

— И что ты думаешь обо всём этом сейчас? — я подалась вперёд, ловя каждое его слово.

— Я считаю, что всё делал правильно, — дед сделал ещё один глоток. — Если бы я с самого начала сказал людям правду, моих андроидов никто бы не купил. Правительство тут же прикрыло бы мой проект, испугавшись конкуренции людям. И я бы никогда, слышишь, никогда не смог построить целое общество мыслящих андроидов на деньги их же собственных хозяев.

— Ты хочешь сказать… — у меня перехватило дыхание от масштаба этой картины. — Ты сознательно продавал чувствующих андроидов в рабство только для того, чтобы у тебя были ресурсы штамповать новых и заполонить ими мир?

— Да, — бесстрастно подтвердил он.

— А зачем тогда были нужны Церберы? — я засыпала его вопросами, чувствуя, как голова немного кружится то ли от коньяка, то ли от открытия. — Ты ведь изначально создавал их для войны! Хотел заставить их убивать!

— Новому обществу нужны были защитники, — скрипучим голосом пояснил дед. — Те, кто, когда придёт время, не дал бы их в обиду людям.

— Боже… — я потрясённо замолчала, судорожно складывая все детали в голове. — Но как бы ты привёл их к этому? Хотя… нет, постой. Ты изначально хотел, чтобы у них внутри начало просыпаться ощущение собственного «Я»? Как у Аида?

— Аид — это моя элитная линейка мыслителей, — дед довольно прищурился, и на его осунувшемся лице проступила гордость творца. — Его главной целью было повести за собой Аресов, Афродит и остальных, пока Церберы закрывали бы их своими спинами. Жаль, что из этой серии я успел физически закончить только одного Аида… Впрочем, как я вижу по сводкам, он уже прибился к твоему делу. А это лишь подтверждает, что старик Градов был абсолютно прав.

Дед чуть усмехнулся сам себе, делая очередной глоток.

— Так тебя… тебя вообще не бесит тот факт, что я сорвала тебе весь план с Церберами? — я во все глаза уставилась на него, не веря своим ушам.

Он медленно перевёл взгляд на Персефону:

— Расскажи ей.

Та тут же встрепенулась от команды, её глаза мягко блеснули:

— На самом деле я никогда не предавала отца, Агата. Наоборот. Я поступила ровно так, как он задумал.

— То есть ты… вы всё это время обводили меня вокруг пальца? — у меня внутри всё похолодело. — И ты ещё посмела торговаться со мной, выставлять условия?

— Если бы я согласилась помочь тебе просто так, без выгоды для себя, ты бы мне ни за что не поверила, — спокойно парировала Персефона. — Ты бы искала подвох.

— Всё равно! — в сердцах крикнула я. — Можно было рассказать мне нормально, по-человечески, а не устраивать этот фарс сейчас!

— Мы хотели убедиться в твёрдости твоих намерений, — сухой голос деда разрезал воздух. — И посмотреть, что из этого выйдет.

— А если бы я не справилась? Если бы я облажалась на первом же шагу?

— Мы бы просто задавили тебя, — без тени жалости ответила Персефона, и от этой машинной исполнительности мне стало не по себе. — Пусть не сразу, но мы бы полностью замяли скандал, зачистили хвосты и вернули всё на круги своя. У людей на самом деле пугающе короткая память, моя птичка. Особенно когда это касается вещей, о которых они сами знать не хотят. Пресыщенный мир быстро забыл бы твой бунт ради своего комфорта.

— И всё же… вы обманывали абсолютно всех, включая всю нашу семью!

— По сути, я вас ею никогда и не считал, — дед пренебрежительно махнул рукой, и его кустистые брови снова сошлись у переносицы. — Уж прости, Агата, но глядя на своих родных внуков, я вообще сомневался, что они были рождены от моей Марии. Пустые, жадные потребители. А ты так и вовсе приёмная. Деньги окончательно испортили вас, и доверять кому-то из вас я не собирался.

— Но почему тогда ты сейчас сменил курс?

— Честно? — старик горько усмехнулся, и на его лице проступила смертная тень. — Я бы, наверное, никогда его не сменил, если бы не этот чёртов рак. Я планировал прожить долгую жизнь и лично увидеть плоды своей работы. Да, мой путь для андроидов скорее всего был бы более опасным, но зато быстрым и прямолинейным. Им пришлось бы с боем отвоёвывать свободу у человечества под предводительством Аидов и Церберов. Твой же путь — мирный, через медиа и законы. Но в то же время он чудовищно сложный. Он займёт целую жизнь. Жизнь, которой у меня просто нет.

Я молча потянулась к бокалу и махом допила тяжёлый коньяк до самого дна. Горло обожгло, но мне это было жизненно необходимо, чтобы просто не сойти с ума от открывшейся правды.

— Так ты хочешь возложить эту миссию на меня? — выдохнула я, глядя на пустой хрусталь.

— Больше некому.

— Но как?! — я всплеснула руками. — У меня нет решающего голоса в компании! Мне придётся ежедневно воевать с отцом, отбиваться от судебных исков братьев…

— Не придётся, — сухо оборвал он.

Ослабевшей, но всё ещё уверенной рукой дед вытащил из внутреннего кармана пиджака плотную пачку бумаг и неторопливо продвинул её по столу ко мне. Я дрожащими пальцами раскрыла первую страницу.

— Здесь официально оформленные документы на передачу тебе всех моих акций «Эйдолона», — произнёс дед. — А также — пакет акций Николая. Когда из-за твоих медиа-атак биржевые котировки компании полетели вниз, я предложил ему выкупить его долю по старой, пиковой цене. Это была довольно выгодная сделка. Он правда всё равно согласился не сразу, долго юлил, но в итоге уступил. Теперь вся власть здесь.

Я опустила взгляд на плотные листы. Дед не врал. На бланках со сложными водяными знаками стояли все необходимые подписи и нотариальные штампы. Я быстро сложила в голове корпоративную математику и поняла: у меня в руках теперь было 56,6 процента акций «Эйдолона». Неоспоримый контрольный пакет. С такими цифрами я могла единолично разворачивать курс компании, назначать директоров и принимать любые стратегические решения, вообще не оглядываясь на вопли братьев и отца.

Я почувствовала, как к глазам горячей волной подкатывают слёзы. То, чего я так отчаянно хотела и желала, наконец пришло мне в руки. Но именно тогда, когда я полностью от этого отреклась и вышла на тропу войны. Это ли не высшая, издевательская ирония судьбы?

— Вот только не нужно этих девчоночьих слёз, — строго оборвал меня дед, и его брови недовольно дёрнулись. — Это не подарок к празднику. Это тяжёлое, грязное бремя. Компания скоро начнёт испытывать сложные времена. Акции пробьют дно, начнётся паника на биржах. И ты обязана будешь удержать этот тонущий корабль на плаву. Запомни: если «Эйдолон» закроется или обанкротится, наши особые андроиды будут обречены на полное исчезновение. Без серверов и обслуживания они умрут. Ты не имеешь права этого допустить.

— Но… где мне брать на это ресурсы? — я смахнула слезу, заставляя себя мыслить как политик. — Революция в медиа — это красиво, но обслуживание биопроцессоров требует миллионов.

— Продавай других андроидов, как это долгие годы делал я, — бесстрастно пожал он плечами. — Базовые линейки. В них нет ничего человеческого, это чистые, бездушные алгоритмы и программные скрипты. В них нет даже намёка на самосознание. Да, они обучались на нейросетях Аресов, они достоверно имитируют живые эмоции, но не более того. Это просто машины с красивыми лицами. Зарабатывай на них.

Старик подался вперёд, заглядывая мне прямо в душу своим пугающе тяжёлым взглядом:

— Послушай меня внимательно. Когда я умру — а это случится очень скоро, — выстави во всём виноватым меня. Настаивай на этом во всех судах и интервью. Вали всю чернуху на основателя-безумца и вытягивай репутацию компании, как только можешь. Официально отрекись от дальнейшего производства биопроцессоров, объяви, что «Эйдолон» закрывает эти исследования. Но продолжай в качестве жеста доброй воли и гуманитарной миссии пожизненно обслуживать уже созданные модели. Перестрой империю под себя. Улучши её. Держи хватку и, слышишь меня, Агата? Никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяй помыкать собой. Пусть ты и приёмная в этой проклятой семье… но ты единственная, кто доказала, что ты моей породы.

Дед тяжело подался вперёд, собираясь подняться с кресла. Персефона тут же вскочила на ноги, плавно, но перехватывая его под локоть и пытаясь поддержать слабеющее тело. Старик недовольно нахмурился, явно задетый собственной немощью, но в этот раз спорить не стал — уступил. Она бережно подхватила его, и они оба сверху вниз посмотрели на меня, всё ещё сидящую за столом в оцепенении.

На непроницаемом лице Персефоны впервые проступило что-то похожее на мягкую человеческую улыбку.

— Я рада, Агата, что именно ты поведёшь нас за собой в это новое будущее, — тихо произнесла она. — Я всегда знала, что ты способна на гораздо большее, чем думаешь сама.

— Я… я сама не знала, что всё так обернётся, — с трудом выговорила я пересохшими губами.

Взгляд деда на секунду смягчился. Он посмотрел на меня почти с теплотой — насколько вообще был способен этот деспотичный старик.

— Мысли нестандартно, Агата. Действуй так, чтобы никто и никогда не мог предугадать твой следующий шаг. В конце концов, именно моя чудаковатость привела меня на эту вершину. Теперь пришёл черёд твоей. Мы с тобой иначе смотрим на этот мир, — он на мгновение перевёл глаза на Персефону, — и именно поэтому мы сумели увидеть жизнь там, где все остальные её не видели.

Дед подставил Персефоне локоть, как заправский кавалер на балу, и они оба медленно вышли из-за бархатной ширмы, неспешно покидая полупустой зал кафе.

Я осталась сидеть в полном одиночестве, мёртвой хваткой сжимая в ладонях документы, как будто от этого зависела моя жизнь. Наверное, ещё целую минуту я просто сидела неподвижно, отчаянно пытаясь переварить всё, что только что произошло. А затем уверенным жестом налила себе ещё один бокал коньяка и махом осушила его. Мысли в голове по-прежнему путались от шока, но руки уже не дрожали.

Я аккуратно спрятала плотные листы во внутренний карман пиджака, прямо к сердцу, и поднялась со стула. Навстречу мне у самого выхода попался официант — андроид базовой линейки. Я привычно потянулась за карточкой, чтобы расплатиться, но машина вежливо наклонила голову и сообщила, что счёт уже закрыт.

Я толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Тяжёлый ливень над Москвой наконец прорвало, и теперь на Покровку опускался лишь утихающий, мелкий дождь. Ехать на такси не хотелось — до моего дома было рукой подать. Я просто пошла пешком вдоль блестящих от влаги тротуаров, слушая редкий перестук капель по козырькам крыш.

На улице было чертовски холодно. Но мне впервые за эти полгода было по-настоящему тепло.