Тяжёлый стакан из-под виски пролетел мимо моей головы, с грохотом врезался в стену и разлетелся на тысячи хрустальных осколков, рассыпавшихся по дорогому персидскому ковру. Ни один мускул на моём лице не дрогнул. В отличие от Олега Лебедева, на котором сейчас бушевала настоящая буря — смесь ярости, горя и животного бессилия.

— Что ты сейчас сказала? — прохрипел он, голос сорвался на хрип.

Я устало откинулась в кресле, делая вид, что этот разговор меня смертельно утомил. Медленно смахнула невидимую пылинку с рукава тёмно-синего пальто от дизайнера, чьё имя всегда вызывало у брата приступ мигрени.

— Повторяю, — произнесла я чётко, растягивая слова, будто объясняла что-то недалёкому ребёнку. — Мои люди выкопали тело вашего сына из-под цветочных кустов на заднем дворе загородного дома. На вашем месте я бы поспешила его похоронить. Он уже начал разлагаться. Не самое эстетичное зрелище, уверяю вас.

Если и можно было ещё больше взбесить Лебедева, то мне, кажется, это удалось. Он резко вскочил, упёрся руками в полированный дубовый стол и угрожающе навис надо мной, уставившись горящими глазами. Взгляд был таким, что я могла поклясться: если бы Цербер не стоял сзади, прислонившись к книжному шкафу в позе скучающего гофмейстера, Олег не ограничился бы одним запущенным в меня стаканом. Он бы меня придушил.

— Я так просто это не оставлю! — выдохнул он, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты думаешь, тело — это всё, что мне нужно? Я хочу видеть, как они страдают! Как те твари, которые это с ним сотворили, умрут. И ты мне в этом поможешь, иначе...

Я вздохнула, смерив его снисходительным взглядом. Оглядела кабинет: дорогая мебель, бар, фотография молодого Владимира в серебряной рамке на столе, пустая бутылка виски в мусорной корзине. Картина классического опустошения. Только меня это не трогало. Ни на грамм.

— Вы оставите их в покое, Олег, — мягко, но твёрдо перебила я его, не оставляя сомнений, кто здесь задаёт тон. — И не будете мстить. Иначе и этой милости я вам не окажу. — Я подняла руку, рассматривая идеальный маникюр с тёмно-бордовым лаком. — А просто избавлюсь от тела так, что его в этот раз точно никто не найдёт. Вы же не хотите лишиться последней возможности предать сына земле по-человечески? Без могилы горевать неудобно.

Олег прошипел, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Ах ты, мелкая сука...

— Полегче, — голос мой стал холодным, как сталь. — Ваши люди, думаю, уже объяснили, что со мной шутки плохи. И с моим... компаньоном. — Я слегка кивнула в сторону Цербера, не оборачиваясь.

Олег с ненавистью уставился куда-то поверх моего плеча. Затем медленно, будто через силу, опустился обратно в кресло. Словно потерпев окончательное, глухое поражение.

Я не могла его винить в этой жажде мести. В конце концов, наверное, я поступила бы так же ради своего ребёнка. И неважно, кем он был — святым или чудовищем. Ребёнок есть ребёнок. Сколько бы лет ему ни было. Вполне естественно желать причинить боль тем, кто причинил её тебе.

— То, что делал мой сын… — начал Олег, и голос его внезапно осип. — Это не всплывёт наружу? Полиция… репортёры…

Я сцепила пальцы и наклонилась ближе к столу, поймав его взгляд.

— Это зависит исключительно от вашего поведения, Олег. Считайте их... гарантиями. Гарантиями того, что вы не попытаетесь навредить Анне, Еве или их механическим питомцам. Вы оставляете их в покое — я оставляю в покое память о вашем сыне. И репутацию вашей, с позволения сказать, империи. Всё просто.

Он смерил меня обжигающим взглядом. Его злость была направлена не на меня лично — просто сейчас я олицетворяла всё, что встало между ним и его местью. Но я всё равно ощущала её кожей — горячей, липкой волной в душном кабинете.

— Зачем? — тихо спросил он, и в этом вопросе было искреннее недоумение. — Зачем вы их защищаете? Эта Соколова… она для вас никто. Проходная пешка в ваших корпоративных играх.

Я позволила себе широко, неестественно улыбнуться.

— Считайте это моим капризом. У меня их много, вы же слышали.

Олег усмехнулся — коротко и сухо.

— Я, конечно, слышал о вашей… эксцентричности. Но даже так, здесь должна быть логика. Всё, что вы делаете, основано на расчёте. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — легко согласилась я. — Просто мой расчёт вам не виден. Можете считать, что я занимаюсь благотворительностью. У меня есть слабость к… определённому типу людей. Я их коллекционирую.

Олег положил руки на стол, зеркаля мою позу, и наклонился ближе, насколько позволяла ширина стола.

— Подобная благотворительность всегда плохо кончается для тех, кто её принимает.

— Тогда, может, вам не о чем волноваться насчёт мести? — парировала я, приподняв бровь. — Всё равно ведь они скоро споткнутся о мои же благородные порывы.

Олег удовлетворённо откинулся в кресло, сложив руки на груди. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде старой, уставшей хитрости.

— Хорошо, — сказал он. — Это всё? Я могу теперь получить тело сына? Чтобы иметь возможность его… оплакать. Как отец.

Я поднялась с кресла, ощущая, как дорогая ткань пальто скользит по плечам. Поправила его, застегнула на одну пуговицу — жест скорее ритуальный, чем практический. Выпрямилась.

— В ближайшее время я сброшу вам координаты через зашифрованный канал. Будьте готовы выехать с минимальной, проверенной охраной. И, Олег… — Я сделала паузу, уже повернувшись к выходу. — Никаких сюрпризов. Иначе наш следующий разговор будет гораздо менее цивилизованным.

Я не стала ждать ответа. Твёрдой, отмеренной походкой пересекла просторный кабинет к тяжёлой дубовой двери. Цербер, не издав ни звука, оттолкнулся от шкафа и последовал за мной. Его шаги были бесшумны, но я всегда чувствовала его присутствие у себя за спиной.

Мы вышли в коридор, где несколько сотрудников, притворявшихся занятыми, тут же уткнулись в экраны. Их взгляды, полные нескрываемого любопытства, провожали в первую очередь Цербера, а не меня. Внешность альбиноса и неестественная для андроида манера держаться всегда привлекали внимание. Это было удобно: на его фоне моя собственная эксцентричность всё чаще оставалась незамеченной.

Подойдя к лифту, я нажала кнопку, и створки разъехались. Мы зашли внутрь. Зеркальные стены отразили нашу пару: я — с напускной строгостью, скучающе посматривающая на него; он — высокий, застывший, со сложенными за спиной руками в почти военной стойке «вольно». Двери закрылись.

Лифт мягко тронулся вниз. Тишину нарушал лишь едва слышный гул механизмов. Я уставилась на блестящие панели, наблюдая, как цифры над дверью сменяют друг друга.

— Ты хреновый телохранитель, — произнесла я ровным тоном, переведя взгляд на наше отражение.

Цербер не ответил сразу. В зеркале я видела, как он медленно перевёл на меня свои красные глаза.

— Этот стакан всё равно в тебя бы не попал, — сказал он наконец. — Траектория была рассчитана. Он пролетел на расстоянии двенадцати сантиметров от твоего левого виска.

— Проблема не в этом, — повернулась я к нему, уперев руки в бока. — Проблема в том, что для машины ты слишком явно показываешь, что тебе плевать на мою жизнь. Обычный андроид-компаньон, даже базовый, бросился бы между мной и летящим предметом. У них это в протоколах. А ты даже не пошевелился.

Он скрестил руки на груди и уставился на экран, отсчитывающий этажи. В такой позе он часто «размышлял» — или симулировал размышления. Это было одно из его многочисленных странных свойств.

До холла оставалось пять этажей.

— Мне не… как ты сказала? А, да. Не плевать на твою жизнь, — произнёс он, будто перебирая слова. — Просто я не вижу смысла делать лишние движения, если они не нужны. Ты не была в опасности. Зачем тратить энергию?

— А другой андроид бросился бы, — настаивала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — И на людях нам нужно соответствовать. Ты должен выглядеть как преданный, заботливый компаньон. А не как равнодушный кусок железа.

Цербер закинул голову, издав странный, шипяще-щелкающий звук — что-то вроде «авхх». Я так и не научилась его расшифровывать. Возможно, это был его аналог вздоха. Удивительно, как он мог часами симулировать человеческие жесты — почесать затылок, поправить несуществующую пылинку с рукава, даже имитировать мимолётную улыбку — но при этом отказывался воспроизводить базовые реакции обычного андроида. Он хотел быть человеком, и презирал быть машиной.

— Ты действительно этого хочешь? — сказал он с какой-то машинной безысходностью.

Я чуть не фыркнула, но сдержалась.

— Нет. Но на людях надо соответствовать, особенно перед моей семьёй, — напомнила я ему, понизив голос, хотя в лифте мы были одни. — Если кто-то из них, особенно дед, увидит твоё поведение, у нас будут большие проблемы.

— Так, может, следовало меня починить? — спросил он, и его красные глаза сверкнули в свете ламп. — Вернуть к заводским настройкам. Убрать этот… сбой.

Двери лифта с мягким шипением разъехались, открыв вид на мраморный холл с фонтаном и строгой стойкой администрации. Я вышла первой, не оборачиваясь, но бросила на ходу через плечо:

— Ты действительно этого хочешь?

Ответа мне было не нужно. Я и так прекрасно знала его. Нет. Он не хотел. Так же, как и я не хотела, чтобы со мной нянчились.

Мы быстро миновали холл и вышли на улицу. Холодный ветер тут же обвил лицо, смывая с кожи остатки душного, пропитанного яростью воздуха кабинета Лебедева.

На парковке у здания ждал наш джип — чёрный, массивный, агрессивный. Цербер, не говоря ни слова, обошёл машину и сел за руль. Я открыла заднюю дверь, забралась на сиденье, скинула пальто и швырнула его рядом. Потом стянула ботильоны — красивые, но невыносимо неудобные. Упираясь босыми пятками в прохладную кожу сиденья, я легла на спину, запрокинув голову. Веки горели. Я накинула руку на лицо, прикрыв глаза ладонью.

— Толкни меня, когда доедим до аэропорта, — сказала я в потолок.

Запустился двигатель, его тихий, почти неслышный гул наполнил салон. Машина тронулась.

— Ты собралась спать? — его голос донёсся с переднего сиденья, ровный, без интонаций.

— А что? Ты против?

— Ты опять не спала. До самого утра.

— Я и сама это прекрасно знаю.

— Тебе нужен врач, — произнёс он так, будто говорил: «У тебя закончилось масло, сходи к технику». Но не все проблемы решались так просто.

— Мне просто нужно снотворное посильнее.

Машина выехала на шоссе. Я почувствовала, как он зыркнул на меня через отражение в зеркале заднего вида. Его красные глаза в темноте тонированного салона тускло светились, как угли.

— Я посмотрел тот фильм, о котором ты говорила, — сказал он после паузы.

Я убрала руку с лица, повернулась на бок и, упёршись локтем в сиденье, положила голову на ладонь. Теперь я видела его профиль — белый, чёткий, неподвижный.

— Ну и? — спросила я. — Понравилось?

— Я считаю это ироничным. Ты ассоциируешь себя с главным героем «Бойцовского клуба». Я никогда не видел, чтобы ты поднимала на кого-то руку. Лично.

— А может, моя ненормальность в другом? — усмехнулась я. — Не в кулаках, а в голове?

Он медленно повернул голову, встретив мой взгляд в зеркале. Его губы — искусственные, но идеально смоделированные — дрогнули в подобии улыбки.

— И в чём же она, твоя ненормальность? В чрезмерной болтливости?

Я подавила смешок, подкативший к горлу.

— Смеешь шутить? Хотя чему удивляться, — сказала я, снова откидываясь на сиденье. — Если ты и правда моё альтер-эго, как Тайлер Дёрден, то должен быть ещё большим психом, чем я.

Из-за руля донёсся странный звук — нечто среднее между смехом и коротким шипением. Мне нравилось, как он имитировал эмоции. Чем дольше мы были вместе, тем больше в этой имитации появлялось оттенков и полутонов, будто он не просто воспроизводил программу, а действительно учился чувствовать. Или делал вид, что учится.

— Ты правда хочешь использовать эту Еву? — спросил он, снова становясь серьёзным. Машина плавно обогнала фуру, и он вернулся в свою полосу.

— А почему нет? Чем она хуже других?

— Она не хуже, она умнее. И это мне не нравится.

— Именно поэтому она и подходит, — произнесла я, глядя в тёмное стекло, за которым мелькали редкие огни. — Она явно не дура и понимает, что ничего не даётся просто так. Она уже по уши в проблемах — Лебедев, её андроид, бегство. Она знает цену «бесплатной помощи». Такой человек не станет совать нос куда не следует. Ей выгодно молчать и делать, что скажут. Пока выгодно.

— В том-то и дело, — он слегка нахмурился, и на его белом лбу обозначилась едва заметная складка. Деталь, которую он добавил себе сам, изучая человеческую мимику. — Ты уверена, что можно ей доверять? Вдруг она переметнётся? Или решит, что её карьера в «Эйдолоне» важнее твоих планов?

— Тогда я сотру её в порошок, — сказала я легко. — Ну, или ты сотрёшь. В духе Тайлера Дёрдена.

— Я не собираюсь никому подкладывать бомбы, — произнёс он с лёгким раздражением в голосе. — Это неэффективно и привлекает внимание.

— Шучу я, не кипятись, — махнула я рукой. — В любом случае, нам пора либо подтвердить наши подозрения, либо их развеять.

— И что мы будем делать, если они подтвердятся? — его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я снова легла на спину и накрыла лицо рукой. Голова начала ныть — тупая, знакомая боль в висках. Мигрень. Ещё один подарок бессонницы.

— Лучше следи за дорогой, а не задавай бессмысленных вопросов, — пробормотала я.

— Тебе всё равно придётся решать. И скоро.

— Но не прямо же сейчас!

Я нащупала на сиденье первое, что попалось под руку — свёрнутый в трубку глянцевый журнал. Швырнула его вперёд, не целясь. Журнал ударился о стойку переднего сиденья и с шумом упал на пол.

Цербер даже не вздрогнул.

— Ты создаёшь аварийную ситуацию, — констатировал он. — И мусоришь.

— Я хочу спать! — выдохнула я, и в голосе прозвучала детская обида. — Дай мне хотя бы полчаса тишины! Полчаса, чёрт возьми!

Я резко отвернулась, уткнулась лицом в прохладную кожу сиденья и закрыла глаза. Дышала глубоко, пытаясь заглушить пульсацию в висках. За спиной царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя.

Сон, конечно, не шёл. Он никогда не приходил, когда был так нужен. Вместо этого в голову лезли мысли — беспорядочные, назойливые, как мошки у фонаря.

Спереди послышался лёгкий щелчок. Цербер включил музыку. Тихо, почти на грани слышимости. Что-то инструментальное, меланхоличное, без слов. Он знал, что уснуть это мне не поможет, но, возможно, хоть немного отвлечёт.

Так я и пролежала всю дорогу, снова не сомкнув глаз. Ни на минуту. Веки будто налились свинцом, а под ними метались стаи бессмысленных, назойливых мыслей. Ох, я скоро и правда перестану отличать сон и явь. Грань стирается с каждым днём, и это меня добьёт. Однажды я просто встану и создам с Цербером свой собственный клуб. Первое и единственное правило которого будет — никогда не связываться с роднёй. НИКОГДА.

Через час мы наконец подъехали к аэропорту. Припарковали машину на платной стоянке. Её должен был забрать какой-то клерк из фирмы, у которой мы её арендовали. Я вылезла, потянулась — кости хрустнули с таким звуком, будто я разбираю старый механизм. Цербер, к его чести, почти как приличный компаньон, молча вытащил из багажника мой единственный, но увесистый чемодан.

Мой статус, которым я нечасто пользуюсь, ускорил всю процедуру. Стоило мне зайти в бизнес-зал и назвать имя, как к нам подбежала менеджер для «особо важных персон». Она долго извинялась за задержку самолёта, что вызвало у меня лишь улыбку — ведь это мы приехали раньше, а не рейс опоздал. Затем она, минуя очередь, проводила меня прямо к трапу, суетясь, как наседка, пока не убедилась, что я села в кресло. Как я и говорила — няньки мне не нужны. Но стоит кому-то узнать, кто я, все сразу начинают выслуживаться. Это бесконечно утомительно.

Я заняла место у иллюминатора справа. Цербер устроился через проход — слева. Мы переглянулись.

— Эй, — позвала я. — Не хочешь подсесть поближе? Вечно ты жмёшься где-то в стороне.

Он медленно повернул голову.

— Ты сама сказала, я должен быть… эм, — он сделал паузу, подбирая слово, — почтительным?

Я усмехнулась. Поправила складку на брюках.

— Услужливым. Я это имела в виду. — Я поманила его пальцем. — Иди сюда, вдруг мне понадобится помассировать ноги?

— Вот сама и массируй, — отозвался он, переводя взгляд к спинке кресла впереди. — Не буду я заниматься таким бесполезным и энергозатратным делом. Мне тут даже подзарядиться негде. А деградация элементов питания — это не смешно.

— У них же есть специальные переносные аккумуляторы, — парировала я. — Для таких, как ты. С разъёмами под все модели.

— Вот ещё, — фыркнул он. — Это всё равно что тебе вместо ужина в твоём мишленовском ресторане дали бы сухой паёк. Технически — питание. По факту — издевательство.

— Какой ты прихотливый, — покачала я головой.

Он отвернулся к иллюминатору, к уже загудевшим двигателям.

— Ты сама не лучше, — пробурчал себе под нос, но я отлично расслышала.

В салон зашла Ева Соколова. Она остановилась у входа, окидывая пустое пространство недоумённым взглядом. Наши глаза встретились. Я весело, почти по-девичьи, поманила её рукой.

— Иди сюда! Место свободно!

Она шла ко мне неуверенно, словно ступала по тонкому льду, осматриваясь по сторонам. Села в кресло рядом, прижав к себе сумочку.

— Почему тут больше никого нет? — спросила она тихо, будто боясь нарушить тишину.

— А, это потому что я всё выкупила, — ответила я с небрежной лёгкостью, наблюдая за её реакцией.

Она медленно повернулась ко мне. В её глазах было не восхищение, а холодный, почти бухгалтерский расчёт.

— Что? Это же… наверное, стоило целое состояние.

— Зато мы сможем свободно поговорить. Без лишних глаз и ушей. Иногда приватность — лучшая инвестиция.

Зашла стюардесса. Молодая, профессиональная, но и её смущала наша немногочисленность. Она начала стандартный инструктаж, обращаясь почти исключительно ко мне. Мы пристегнулись. Самолёт тронулся, набрал скорость, оторвался от земли. Я люблю этот момент — толчок в спину, чувство невесомости и власти одновременно.

Я заметила, как Ева сжалась. Не просто напряглась — она буквально вжалась в кресло, пальцы впились в подлокотники так, что костяшки побелели. Дыхание стало частым и поверхностным. Я не стала долго думать. Просто накрыла её холодную, напряжённую руку своей ладонью. От моего прикосновения она, похоже, вздрогнула. Я отпустила.

— В первый раз? — спросила я мягко.

Она кивнула, не глядя на меня.

— Да. Не беспокойтесь, я сейчас возьму себя в руки.

— Да брось, — махнула я рукой. — Знаешь, когда я летела впервые, то ощущала себя так, словно еду на машине на очень высокий холм. В животе всё сжимается от предвкушения. Ты едешь вперёд, нажимая педаль в пол. А потом — ты на вершине, и тебя стремительно несёт вниз, и всё внутри переворачивается так, что не можешь дышать. Но это классно. А что чувствуешь ты сейчас?

Ева неуверенно посмотрела на меня. Похоже, она меня совсем не поняла.

— Не обращай на неё внимание, — раздался голос Цербера из-за прохода. — Она часто несет непонятные мне вещи.

— Это потому что ты машина! — крикнула я ему в ответ, не отводя взгляда от Евы. — Ты меня не поймёшь!

— У меня есть процессор. И он говорит, что это иррационально, — парировал он.

Ева слабо улыбнулась, напряжение чуть спало.

— Я не знаю, на что это похоже… — проговорила она задумчиво. — Наверное, на то, что у тебя вырвали почву из-под ног. И ты не падаешь, а зависаешь. И непонятно, когда и во что врежешься.

Меня это развеселило. Интересный человек, эта Ева Соколова. Очень интересный. На том злополучном дне рождения дочери Петра, когда мы впервые столкнулись, я сразу поняла — она врёт. Врёт про Аида, врёт про отчёты. А потом она так ловко исчезла, утащив с собой и Дмитрия. Усыпила его бдительность и одновременно подготовила себе путь к отступлению — поразительная женщина. Хладнокровная, расчётливая. Я сразу захотела её заполучить.

Самолёт наконец выровнялся, набрав нужную высоту. Замигал знак «пристегните ремни», а затем и вовсе погас. В салон снова пришла стюардесса, уже без тени смущения, с одной лишь профессиональной улыбкой.

— Чем могу порадовать? У нас отличное шампанское и лёгкие закуски.

— Принесите бутылку «Периньон», если есть. И устриц. Лёд, лимон, всё как положено.

Стюардесса кивнула и удалилась. Ева смотрела на меня.

— И часто вы так летаете? — в её голосе звучало не осуждение, а чистое любопытство.

— Ну, обычно я предпочитаю свой самолёт, — пожала я плечами. — Но в этот раз я решила, что если полечу на нём с вами, это вызовет слишком много вопросов. Мои пилоты работают на семью, а не лично на меня. А лишние вопросы мне сейчас, как вы понимаете, ни к чему.

— Я правильно поняла наш прошлый разговор? — Она понизила голос, хотя вокруг, кроме нас и Цербера, никого не было. — Ты хочешь, чтобы я шпионила за твоим дедом?

— Да, — ответила я прямо. — Тебе как новоиспечённому вице-президенту сингапурского филиала будет вполне естественно появляться там периодически. Выражать почтение. Интересоваться, не нужно ли ещё чего этому старому… деду.

— Но в чём ты его подозреваешь? — Она откинулась на спинку кресла, изучая меня. — В захвате мира, уж прости за прямоту, андроидами для секса?

Я рассмеялась. Искренне.

— Секс — тоже оружие. Только другого рода. Если ты понимаешь, о чём я.

Она понимала и даже хотела что-то сказать, но вернулась стюардесса. Подкатила тележку с серебряным ведёрком, откуда торчала бутылка, и с тарелкой, уставленной раскрытыми раковинами на колотом льду. Она красиво, с лёгким хлопком, отстрелила пробку, не пролив ни капли, и наполнила два хрустальных бокала. Предложила Церберу. Тот отрицательно помотал головой, словно ему предлагали машинное масло. Впрочем, от него он, может, и не отказался бы. Кто его знает. Когда мы снова остались одни, я взяла свой бокал и протянула второй Еве.

Та взяла его неуверенно, словно это была граната.

— Не понимаю, к чему всё это, — проговорила она. — Я могла бы вполне долететь эконом-классом.

— Ты получаешь новую должность, — сказала я твёрдо. — И притом неплохую. Вице-президент. Это не только ответственность, Ева. Это образ. Привыкай жить красиво. Это часть твоей новой кожи. Надень её.

С этими словами я чокнулась с её бокалом. Звяк был мелодичным. Я осушила свой бокал одним длинным глотком. Игристая кислинка ударила в нёбо. Ева лишь пригубила, поморщившись. Ей было некомфортно.

— С Олегом я разобралась, — сказала я небрежно, беря устрицу. — С его сыном тоже. Можешь расслабиться. Он больше не будет вас беспокоить.

Но Ева, казалось, ещё больше напряглась. Она поставила бокал на столик.

— Так просто? Всего лишь один разговор?

— Я могу быть очень убедительной, когда хочу, — улыбнулась я, выжимая на моллюска лимон. — Особенно когда напоминаю людям об их собственных скелетах в шкафу. Благодаря тебе я о них узнала.

Ева посмотрела на устриц с нескрываемым отвращением.

— Хочешь попробовать? — спросила я, поднося раковину ко рту.

— Нет. Выглядит мерзко. И на вкус, наверное, тоже. Слизняк в ракушке.

Я втянула содержимое, наслаждаясь вкусом.

— Привыкай. В Сингапуре это блюдо довольно популярно. Ты знала, что сингапурцы — одни из самых активных потребителей морепродуктов в той части мира? У них целый тренд на здоровое питание и статусность. Устрицы, подобно вину, обладают своим «терруаром». Конкретно у этой — послевкусие свежего огурца и лёгкой морской соли. Скорее всего, тихоокеанский регион.

— Хвастаешься своей богатой и сытой жизнью? — В её голосе прозвучала привычная нотка сарказма.

— Если она есть, то почему бы и не похвастаться? — пожала я плечами. — Не всем так везёт. Я это осознаю.

— Вот именно, — она посмотрела в окно, на проплывающие внизу облака. — Где-то у людей даже нет куска хлеба. А мы тут едим слизняков с шампанским.

— Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные, — сказала я легкомысленно, закусывая устрицу хрустящим тостом.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул настоящий, живой огонь.

— Ты же знаешь, что Мария-Антуанетта на самом деле этого не говорила?

— Знаю, — кивнула я, вытирая пальцы салфеткой. — Но это не помешает фразе красиво и одновременно глупо звучать. А иногда именно такая комбинация и нужна, чтобы встряхнуть этот спящий мир. Или чтобы показать, что тебе плевать на его правила.

Ева закатила глаза, но в уголках её губ дрогнуло. Напряжение наконец начало спадать. Мои глупости, которые чаще выводили людей из себя, ей, похоже, помогали. Как странный, но действенный анестетик.

— Цербер, дорогуша, — обратилась я к нему. — Ты не мог бы сходить к стюардессе и попросить у неё плед для меня? Что-то зябко.

Цербер нехотя оторвался от созерцания облаков, встал и, что-то невнятно бурча про «теплообменники» и «капризы», ушёл в хвост салона.

Я тут же перевела взгляд на Еву, понизив голос.

— Как там Аид? И другие… горе-потерпевшие?

— Они в порядке. Уже у Чена, — она ответила быстро, деловито. — Он подлатал обоих, хоть и немного бухтел, что превращает свою мастерскую в свалку для проблемного «Эйдолона».

— Будешь жить с Аидом или оставишь его у Анны?

Ева потянулась за своим бокалом, сделала ещё глоток. На этот раз увереннее.

— Пока не знаю. Нужно сначала обжиться. Понять, что к чему в Сингапуре. Я не могу так сразу его забрать — нужно придумать легенду и переоформить документы на меня. Всё должно быть чисто.

— Ааа, — протянула я с улыбкой. — Готовите семейное гнёздышко для вас обоих, да?

Ева покраснела. Это был единственный раз, когда я видела её такой — пойманной, смущённой, почти девочкой. Но длилось это лишь секунду. Она взяла себя в руки, и лицо снова стало непроницаемой маской.

— Я не хочу спешить. У нас всё… сложно. Он не человек. Я не дура, я это понимаю.

— А кто из нас в конечном счёте человек, Ева? — спросила я мягко. — Мы все запрограммированы. Травмами, опытом, ожиданиями. Просто у некоторых из нас код написан на мясе и крови, а не на кремнии.

В этот момент вернулся Цербер и, не говоря ни слова, швырнул сложенный плед мне прямо в лицо.

— Накрой меня, — сказала я, убирая плед в сторону. — У меня озябли ноги.

— Сама накрывайся. Не безрукая.

— Ты опять отказываешься вести себя прилично?

— Всё равно никто не смотрит, кроме Евы, — он вернулся на своё место и снова уставился в окно. — А она и так знает, что я отличаюсь от других. Зачем притворяться?

— В Сингапуре мы поговорим о твоём поведении основательно, — пообещала я, разворачивая плед.

— Ага, — буркнул он. — Нужно ещё долететь.

Я сама укутала ноги мягкой тканью. Стало тепло и уютно.

— Так на чём мы остановились?

Ева закрыла глаза, откинув голову на подголовник.

— Если ты не против, я бы хотела поспать. Нам лететь почти двенадцать часов. А впереди… много работы.

— А, ну ладно, — согласилась я. — Поспи, раз уж можешь. Умение отключаться — полезный навык. Жаль, мне он не знаком.

Она не ответила. Откинула кресло поудобнее и закрыла глаза. Дыхание довольно быстро стало ровным, но веки всё ещё слегка подрагивали.

Я же налила себе ещё один бокал шампанского и, так же как Цербер, уставилась в иллюминатор. За стеклом лежало бесконечное пушистое море облаков, освещённое холодным солнцем. С высоты всё казалось таким чистым, простым, лишённым подлости и мелких интриг.

Я отпила шампанского. Пузырьки щекотали язык. Впереди был Сингапур. Новые правила игры. И, возможно, моя собственная маленькая революция, начинающаяся с пустого салона самолёта, бутылки шампанского и двух женщин, пытавшихся забыться — одна во сне, другая в бодрствовании.