Проходит ещё пара месяцев. И наконец-то наступает февраль. Февраль я люблю за то, что это последний месяц зимы. Ненавижу зиму здесь. Ветреная, пронизывающая и злая. Я все время мерзну, даже в помещении. Мне кажется, что ветер пробирается везде: в каждый угол, до костей, под кожу, в душу.

Я перестаю считать дни, потому что они сливаются в один серый комок: лавка, травы, «Клетка», бои, запах крови и дешёвого пива и потной, возбужденной толпы. И он. Перед каждым своим выходом он приходит. А после его ухода я нахожу на столе то яблоко, то шоколадку.

А потом что-то изменилось. Я замечаю это не сразу — слишком привыкла видеть его сильным, быстрым, неуязвимым. Он всегда поднимается после падений, всегда усмехается, даже когда кровь заливает лицо. Он всегда смотрит на противника с презрительной усмешкой, которая бесит всех.

Но я пропускаю очевидное: день, когда движения его становятся медленнее и тяжелее. Я пропускаю, что перед визитом ко мне он глотает леденцы от кашля, чуть не пачками. А когда они перестают действовать и я замечаю кашель, он говорит, что это просто пыль. Что в зале сыро. Это правда. И кашель не похож на простудный. И я, дура, ему верю!

Слишком поздно я начинаю замечать, что он выглядит уставшим и осунувшимся. Его отговорки про смену климата и надоевший бесконечный дождь первое время прокатывают, пока я не узнаю, что не настолько сильно он сменил климат, чтобы списать все на длительную адаптацию.

Теперь он заходит ко мне реже, только на обязательные осмотры и почти никогда не приходит заранее. А если заходит — уже не остается. Говорит, что ему нужно в зал, разминаться. Что сегодня важный бой. Что он не может пропустить тренировку. И что от долга осталось совсем ничего, еще месяц — и он свободен.

Я не спорю. И не спрашиваю, что дальше. Отработает долг Сайласу и останется. Или подастся еще куда… какая мне разница. Только внутри у меня разрастается холодная тревога.

А потом он проигрывает. Все бои этого вечера. Посетители довольны. Макс — нет.

Во второй вечер четыре боя — и проигранных три.

Макс рвет и мечет. Я слышу, как он орет в своем кабинете на волка, чуть не захлебываясь от ярости. Он думает, Дэмиана подкупили. Что ж, я бы тоже так думала, будь у меня свой клуб со ставками и начни практически непобедимый боец выкидывать такое. Дэмиан огрызается в ответ, сначала вяло, потом сам начинает орать:

— Заткнись, ублюдок! Ты на мне столько бабла поднял, три моих долга покрыть можно!

Счастье, что в ссору вмешивается охранник. Иначе нам точно не избежать полиции.

В этот вечер снова три проигранных боя из трех. И травмы — Броди рассказал, а ему можно верить. Значит, придет после ринга. Готовлю инструменты и жду. Напрасно. Начинается старая история.

Я нахожу Дэма в баре. Он сидит за стойкой у самой стены, перед ним стакан. С алкоголем, это явно и по виду, и по запаху. Вот придурок!

На лице — синяки, губа разбита, левый глаз заплыл. На плече ссадина глубокая. Ладно зашить, хоть бы обработать зашел! А он просто сидит и пьёт, глядя в пустоту.

— Ты чего не пришёл? — спрашиваю я, садясь рядом.

Он не поворачивает головы.

— Зачем? — говорит он хрипло.

— Обработать.

— Не надо, — и заявляет свое коронное: — отвали, рыжая.

Я смотрю на него. Руки трясутся. Глаза — пустые, мёртвые. И только сейчас замечаю как нездорово он выглядит.

— Ты проиграл, — говорю я осторожно. — Это случается. Пойдем, синяки обработаю.

Он усмехается. Горько, зло.

— Не со мной. Не должно случаться. Я — лучший. Я всегда лучший. Должен быть.

Мне совсем не нравится этот лихорадочный блеск в глазах, и слишком покрасневшее лицо.

Кладу руку на лоб, пока он не сообразил, что происходит.

— Отвали, — цедит он. — Я девок не бью, но ты прям нарываешься.

— Ты болен, — говорю я. — У тебя температура.

Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает ярость. Но она гаснет так же быстро, как и появляется. Он устал.

— Я в порядке, — зло говорит он и допивает залпом свое пойло. — Ты врач? Вот и сиди со своими травами. А меня оставь в покое.

Я вижу, как он сдерживается, чтобы не наговорить несправедливых и обидных слов. Мне же не кажется это?

— Дэмиан.

Он вздрагивает, когда я произношу его имя. Я почти никогда не называю его по имени. Здесь это как-то не принято.

Я смотрю на него несколько секунд. Потом встаю.

— Жду тебя в кабинете. Не придёшь через пятнадцать минут, приведут силой. Охрана тут обучена, — говорю я. — Ты знаешь.

Он ничего не отвечает. Но через четверть часа появляется на пороге. Злой, сверлит меня ненавидящим взглядом. Но сидит смирно. И когда я заканчиваю, уходит, не сказав ни слова.

Он проигрывает снова. И снова. И снова. Толпа ликует — ставки на его проигрыш приносят деньги. Зрители хотят видеть его падение, хотят видеть, как красавчик-волк ползает по бетону в собственной крови.

Каждый раз после проигрыша он сидит в баре или, что теперь куда реже, занимает одну из комнатушек, уединяясь с очередной девицей. Пытается доказать себе и всем вокруг, что он всё ещё силён, всё ещё живой.

Я не лезу. Не имею права. Мое дело следить за травмами и оказывать первую помощь. Но я все же подхожу к Максу. И говорю о своих подозрениях. Макс отмахивается:

— Забудь. Щенок сам нарывается, сам и будет расхлебывать. Тебя это заботить не должно.

Не должно. Но почему-то заботит. И напрягает, когда однажды Дэмиан не появляется в клубе вообще.