Еще один в черной куртке и еще. Второго я знаю: пару раз его отправляли ко мне помочь с коробками, да и как пациент он у меня был. Однажды даже в свою смену принес чай, когда я просидела в лаборатории почти до утра.

Теперь стоит у двери и смотрит на меня. Они все на меня смотрят.

Макс кивает в сторону коридора:

— Дверь прикрой, — указывает он и поворачивается ко мне: — ну как ты, малыш?

Его пальцы бесцеремонно касаются моей здоровой щеки. Я пытаюсь отвернуться, избавиться от его навязчивого поглаживания, но он не позволяет.

— Я плохо себя чувствую.

Он останавливается.

— Что случилось?

Я впервые вдруг чувствую надежду. Крошечную надежду, но она появляется.

— У меня месячные. Мне нужно..

Макс смотрит на меня несколько секунд и расплывается в довольной улыбке.

— Отлично. Просто отлично!

Я медленно поднимаю голову.

— Что?

— Именно это нам и нужно.

Холод проходит по спине.

— Макс...

— Если ты ведьма, то знаешь: периоды гормональных изменений могут усиливать чувствительность. И дар.

— Я не ведьма.

— Посмотрим.

— Я пустышка, — мой голос становится громче. — У меня нет дара.

— Сейчас проверим.

Приходит Сайлас. Они обмениваются с Максом понимающими взглядами и изучают какие-то записи, которые Сайлас принес с собой.

— Садись.

Я сажусь.

— Что вы хотите сделать?

— Проверить несколько показателей.

— Каких?

— Не “каких”. Чьих.

— Это можно сделать и без всего остального.

— Можно.

Он смотрит на меня.

— Но я хочу понять, насколько меняется твоя реакция.

— Я уже сказала, что у меня нет дара.

— А я уже сказал, что мы проверим.

Он подходит ближе.

— Не упрямься. Тогда будет не так больно.

Его нехорошая улыбка меня пугает. Макс стягивает мне руки за спиной пластиковым хомутом и мерзко улыбается.

Я молчу. Я боюсь настолько, что не могу двинуться.

— Начнем с простого. Свет. Никакого скачка напряжения, Фло. Никаких сбоев. Мы проверили. Это ты. Все еще уверена про дар?

— У меня нет дара, — повторяю я.

От удара у меня из носа льет кровь.

— Сука! А что тогда ты делала? Дрянь рыжая! Какой у тебя дар? — Макс кричит мне в лицо, заставляя смотреть ему в глаза. И резко успокаивается: — Посмотри на меня. Знаешь, какой вариант есть еще?

Я молчу. Я ничего не знаю. Кровь на вкус неприятна.

— Ты девственница, Фло? — спрашивает он.

И вот тогда во мне что-то обрывается.

Сайлас смотрит на все это и кивает.

Ко мне подходит охранник, рывком поднимает и тащит к столу. Я хочу попросить его отпустить. Ведь… если я попрошу он ведь отпустит? Конечно. Я объясню.

— Отпусти, пожалуйста.

Он швыряет меня лицом в столешницу и держит в таком положении.

— Не дергайся, — приказывает Макс. — Тогда есть шанс, что будет не очень больно.

Я все еще пытаюсь отстраниться, но меня держат крепко. Потом я чувствую чьи-то горячие руки. Сердце колотится где-то в горле.

И вдруг вспоминаю Дэма. Его голос. Его руки. Как он обнимал меня, корчился от боли и обнимал.

И еще молоко.

Зимний сад.

То, как Дэм всегда сначала ворчит, а потом всё равно слушается. И все равно приходит.

Если…

— Дэм, — выдыхаю я.

Макс слышит.

— Если он тебе настолько нужен, конечно. Его сейчас позвать, чтобы он посмотрел? Или сам сделал?

Дальше я помню кусками.

Белый свет.

Холодный стол.

Голос Макса.

Руки. Чьи-то горячие руки, стягивающие с меня одежду.

Я не хочу. Не хочу запоминать.

Он касается моей щеки. Я вздрагиваю. Но тело реагирует раньше, чем я успеваю приказать ему замереть. Я дёргаюсь, пытаюсь отодвинуться, но он только сильнее вдавливает меня в столешницу. Холод просачивается через одежду, через кожу, прямо внутрь.

— Тихо, тихо, — говорит оборотень. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ну, не слишком больно.

Я не смотрю на него. Я не хочу знать, как он выглядит. Не хочу запоминать его лицо. Потому что если я запомню его, он останется со мной. Навсегда. Хватит его шумного возбужденного дыхания.

Его руки ложатся на мои плечи — он притягивает меня к себе. Я не сопротивляюсь. Я не могу. Тело онемело, как будто его накачали обезболивающим. Я слышу только, как стучит моё сердце. Громко. Каждый удар отдаётся в висках, и я считаю: тридцать один, тридцать два, тридцать три.

Руки шарят по телу — он расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Ткань трещит под его напором. Одна пуговица отлетает и падает на пол. Я слышу, как она катится, стучит о бетон и затихает где-то в углу. Я запоминаю этот звук. Пуговица. Бетон. Угол.

Он нетерпеливо избавляется от всего мешающего и касается моей груди. Пальцы скользят по коже. Я закрываю глаза. Я не хочу этого видеть. Если я не вижу, может быть, это происходит не со мной. Может быть, я просто смотрю фильм. Или читаю книгу. Я где-то далеко, наверху, и смотрю на себя сверху. На маленькую рыжую фигурку.

Слышу, как он вздыхает, и в этом вздохе — раздражение. Нетерпение. Он берёт меня за волосы и дёргает. Боль вспыхивает в затылке, и я открываю глаза против воли.

Он смотрит на меня. Обычное лицо. Ничего особенного. Такое лицо можно встретить в автобусе, в очереди в супермаркете, на улице. Оно не должно вызывать ужас. Но я смотрю на него, и мне хочется кричать. Вырваться. Мне хочется сказать ему: «пожалуйста, не надо, я сделаю всё, что вы скажете, я буду послушной, я буду хорошей, только не надо».

Но я молчу.

Его руки скользят по моему животу, опускаются ниже. Я чувствую, как он расстёгивает пуговицу на джинсах. Я слышу звук молнии. Это звук, который я слышала тысячи раз в своей жизни, и никогда он не звучал так страшно.

Я зажмуриваюсь. Я снова смотрю на трещину на полу. Только теперь чтобы видеть мне даже не нужно открывать глаза. Я рисую её в своём воображении, делаю её больше, длиннее, превращаю её в ветку, в дерево, в лес.

Я в лесу.

Тут прохладно. И под босыми ногами мох. Мягкий, влажный, ощутимый. Я чувствую каждую травинку между пальцами и почему-то цепляюсь за это ощущение, будто оно может удержать меня в этом мире.

Только живот болит.

Сильно.

Резко.

Мне бы согнуться, но тогда я не выпрямлюсь. Не получится. Не смогу.

Поэтому терплю. Надо посмотреть вокруг. Тогда боль отступит.

И я смотрю на деревья. Они высокие. Очень высокие. Верхушки теряются где-то в небе, путаются в белоснежных далеких облаках.

Делаю шаг.

Мох под ногой проминается.

Еще шаг.

Я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём и мятой. Я иду и не оглядываюсь. Потому что если я оглянусь, я увижу, что он всё ещё здесь.

Где-то далеко шумит вода.

Хочется туда.

Туда можно уйти.

Там никто не достанет.

— Рыжая?

Оборачиваюсь — никого.

— Дэм?

Тишина.

Ветер шевелит листья деревьев и касается мха.

Я снова иду вперед.

Не оглядываюсь. Шаг. Еще шаг. Еще.

Если не оглядываться, ничего не будет.

Если не вспоминать, значит, этого не будет существовать.

Я чувствую, как он касается меня, силой заставляет развести ноги и проникает прямо туда, внутрь. Я сжимаюсь, дёргаюсь. Противно чувствовать его руку. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне.

— Расслабься, — говорит он. Голос становится почти ласковым. — А то будет больно, если ты не расслабишься. Я не хочу делать тебе больно. Правда. Так что просто... расслабься.

Я не могу.

Я чувствую, как его пальцы снова проникают внутрь, и я задыхаюсь. Воздух застревает в горле, и мир становится чёрно-белым. Я слышу, как он удивлённо выдыхает:

— Она девственница.

Я слышу, как Макс усмехается где-то в стороне:

— Я думал, врет. Все они из себя целок строят.

Я не реагирую. Я смотрю в потолок. На нём тоже трещина. Похожа на руку, которая тянется ко мне. Я смотрю на неё и не чувствую ничего. Я уже не чувствую его пальцев. Я не чувствую его дыхания. Я не чувствую боли. Я просто смотрю на потолок и жду, пока это закончится.

Но это не заканчивается.

Он убирает пальцы. Я слышу, как он расстёгивает ремень. Звук металла, ударяющегося о металл. Все медленно и странно. И я не могу пошевелиться. Я слышу, как он тяжело дышит. Я слышу, как он говорит:

Меня переворачивают. Грубо. Теперь я лежу на холодном столе лицом вниз. Щека прижата к полу. Я чувствую, как бетонная крошка впивается в кожу. Я слышу его дыхание над ухом. Он наваливается на меня сверху, и я чувствую его тяжесть. Он вжимает меня в стол, прижимает мои руки телу, и я не могу пошевелиться.

Всё.

Я знаю, что сейчас будет. Я понимаю это каждой клеткой своего тела. Я закрываю глаза и считаю. Сто двадцать один. Сто двадцать два. Сто двадцать три.

Он входит в меня, и я чувствую резкую, рвущую боль. Она вспыхивает внизу живота и расползается по всему телу, как огонь. Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони. Я чувствую кровь — наверное, я прокусила щеку изнутри. На языке вкус металла.

Он двигается. Ритмично. Безжалостно. Каждое движение отдаётся болью, и я не могу вздохнуть, не могу выдохнуть, я просто лежу и считаю.

Двести тридцать четыре. Двести тридцать пять. Двести тридцать шесть.

Я отключаюсь. Я больше не чувствую ничего. Никакой боли. Никакого страха. Я просто лежу на бетоне и смотрю на трещину, которая теперь похожа на ветку, и я иду по этому лесу. Трава под ногами мягкая. Пахнет дождём. И мятой.

Я иду вглубь леса. Там темно. И тихо. Я не слышу его дыхания. Не слышу ритмичных звуков. Не слышу, как Макс переговаривается с кем-то в углу. Я слышу только тишину. И в этой тишине я теряю себя.

Он кончает. Я чувствую, как он замирает, как выдыхает удовлетворенно, а потом отодвигается. Я слышу, как он застёгивает ремень. Как говорит что-то Максу. Слова не имеют смысла. Я слышу только звуки, которые складываются в слова, но я не могу понять их значение.

Я лежу на полу. Тело онемело. Я чувствую только холод бетона, который проникает в кожу, в мышцы, в кости. Я чувствую, как между ног что-то течёт — тёплое, липкое. Кровь. Я знаю, что это кровь. Потому что я больше не буду прежней.

Пошевелиться не могу, встать не могу. Я не могу даже поднять голову. Я просто лежу и смотрю на трещину на полу, и внутри меня — пустота. Такая большая, такая абсолютная, что в ней растворяется даже боль.

Кто-то подходит ко мне, останавливается рядом. Я чувствую, как чужой взгляд скользит по моему телу — по моим растрёпанным волосам, по голой спине, по джинсам, спущенным до колен.

— Вставай, сучка, — говорит Макс.

Я не двигаюсь.

— Я сказал, встань.

Я пытаюсь. Я пробую подняться на руках, но они дрожат, и я падаю обратно на бетон. Я слышу, как Макс вздыхает. Я слышу, как он подходит ко мне. Он хватает меня и ставит на ноги, небрежно дёргает мои джинсы вверх, застёгивает пуговицу. Это движение не имеет смысла. Оно механическое. Как будто он поправляет вещь, которая сломалась.

Я стою. Ноги дрожат. Между ног — горячая, липкая боль. Я смотрю в стену и не вижу её. Я не вижу ничего.

Я слышу, как он говорит что-то совсем рядом, но его голос доносится откуда-то издалека. Я смотрю на свои руки. Они дрожат. На них кровь. Моя кровь.

Я не плачу. Я не могу. Слёз нет. Есть только пустота.

Смотрю на свои руки — они ещё дрожат. На них запёкшаяся кровь. Моя кровь.

Больно. Очень больно.

Я повторяю про себя снова и снова: “Ничего нет. Ничего. Ничего. Нет”

Возвращаюсь рывком.

Сначала холод, потом боль. Нет травы, нет неба.

Потом возвращается ощущение боли. Потом запахи. Латекс. Спирт. Еще что-то.

Открываю глаза и на какую-то долю секунды вообще не понимаю, где я.

А потом понимаю. И закрываю глаза.

Нет. Пожалуйста. Только не это.

Я пытаюсь пошевелиться.

Не получается.

Тело будто перестало быть моим.

— Очнулась?

Голос Макса.

Меня начинает трясти.

— Не трогай меня.

Я говорю тихо, сама себя еле слышу.

Он подходит ближе. Хочу отодвинуться, но не получается.

— Фло.

Я закрываю глаза.

— Не трогай меня.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Никто тебя не трогает.

Я открываю глаза.

Не верю.

Никому.

Ни одному слову.

Хочется домой.

И тут я понимаю, насколько это смешно. У меня нет дома. Есть комната. Есть коридор. Есть дверь, которую открывают другие.

А дома нет.

Я закрываю глаза.

Передо мной снова появляется лес, ветер, мох. И опять меня окликает знакомый голос:

— Рыжая?

Я цепляюсь за его имя.

Дэм.

Дэм.

Дэм.

Он настоящий.

Он приносил мне чай.

Он ворчал из-за овсянки.

Он спал в кресле, когда я читала.

Он говорил, что я рыжая.

Я улыбаюсь. Ну, почти улыбаюсь.

Почти.

А потом вспоминаю горячие руки.

И меня снова начинает тошнить.

Я отворачиваюсь.

Кто-то ставит рядом стакан.

— Пей, — говорит Макс.

Смотрю на стакан. И резко отодвигаюсь.

Стакан падает.

Звук получается слишком громким.

Я вздрагиваю.

— Фло…

— Не подходи!

Он останавливается.

И впервые за долгое время я вижу в его лице не раздражение.

Что-то другое.

Наверное, страх.

Но мне всё равно.

Я смотрю на осколки.

Один из них блестит под лампой.

Очень красивый.

Я думаю, что если смотреть только на него, можно снова уйти в лес.

Там тихо.

Там никто не трогает.

Там можно стоять босиком на мху и слушать воду.

Там нет никого. И главное — меня нет.