Живот болит так, что я уже перестаю понимать, где именно.

Наверное, это даже хорошо.

Если болит везде — значит, выбирать не надо.

Машина останавливается.

Я открываю глаза.

— Приехали, — говорит кто-то рядом.

Ага. Хорошо.

Только вот встать я почему-то не могу.

Пробую пошевелиться.

В животе вспыхивает такая хрень, что я сквозь зубы матерюсь и обратно откидываюсь на сиденье.

— Блядь.

— Дэм?

— Живой.

— Мы поняли.

Очень смешно.

Дверь открывают с моей стороны. В лицо сразу бьет холодный воздух.

Я пытаюсь выбраться наружу.

На второй попытке бросаю это дело. Ноги подкашиваются, двигаться уже кажется нереальной задачей из-за постоянной боли.

— Твою мать…

Один из парней успевает схватить меня под руку и вытащить наружу.

— Давай к Максу. А я тут, — говорит кто-то у меня над ухом.

Смотрю на него.

Потом на дверь здания.

Потом снова на него.

— Нахуй Макса.

— Он сказал после задания сразу к нему.

— Передай, что я умер.

— Так и скажу.

— Отъебись.

Парень смотрит на второго.

Тот вздыхает.

— Тащи его к Фло.

Я ничего не отвечаю.

Фло. Что еще за Фло? Не надо мне никакой Фло. Мне нужна моя рыжая. Чтобы ее теплые пальцы касались этого узла из боли. Тогда все пройдет.

— Дэм!

Из мыслей меня выводит пощечина.

— Не отключайся, брат. Сейчас дойдем.

Мать его, единственное разумное предложение за весь вечер.

До лифта добираюсь почти молча. Просто сил нет орать. Боль адская и уже не проходит.

На каждом шаге живот скручивает так, что я не вижу куда иду. В голове шумит, перед глазами темнеет с завидной регулярностью.

Держусь за стену.

— Сам дойду, — хриплю я. А то рыжая опять устроит целый скандал… Подумаешь, подрался…

— Ага.

— Сказал же.

— Конечно.

Пошел бы ты, думаю я. Так легче не отключиться.

Лифт поднимается. Я смотрю на сменяющиеся в цифровом окошке цифры: семь, восемь, девять…

Не знаю, зачем считаю. Наверное, чтобы не думать о том, как меня мутит. И блевать тянет. Рыжая точно убьет. Сколько можно ее терпение испытывать.

Одиннадцатый. Двери открываются.

И меня накрывает тишиной. Покоем. Это только здесь.

— Фло, — зовет мой напарник. — Куда деть этого волка?

Рыжая выглядывает из сушилки.

— В кабинет. Я сейчас.

Что за хуйня? Где ожидаемое: “Дэм, опять во что-то влез?” Где мое: «Дэм, господи, что с тобой?»

Я криво усмехаюсь.

Надоел. И то правда. Я один к ней таскаюсь регулярно: то одно, то другое, а то и просто так.

Она входит в кабинет. Я уже лежу на кушетке, разогнуться не могу. Не вижу ее, но шаги-то я слышу и узнаю.

— Привет, рыжая.

— Куда ударили?

— Живот.

— Сколько раз?

— Не считал.

Она приподнимает край футболки.

Пальцы холодные. Или мне так кажется.

Осматривает мои синяки.

— Больно?

— Нет, блядь. Щекотно.

— Ты дошутишься однажды, — она говорит спокойно, но что-то в ее голосе мне не нравится.

— Ты…

Она не слушает, осторожно нажимает на живот.

— Здесь больно?

— Мне везде больно, — шепчу я.

Она продолжает. В одном месте я дергаюсь — боль простреливает такая, что мне бы не заорать. Она сразу убирает руку.

— Здесь?

— Да.

— Тошнит?

— Да.

— Голова кружится?

— Да.

— Терял сознание?

— Нет. Не знаю.

Она кивает и задает тот же вопрос моему напарнику.

— Подожди в коридоре, я посмотрю и скажу, что передать Максу.

Снова та же спокойная морда. Блядь, где моя рыжая? Она… да небось уже встречается с кем-то. Она хорошая, правильная девчонка. Заслужила. Ей нужен нормальный, не такой мудак как я. Хотя, где тут нормального-то найдешь… все мы тут… с придурью.

— Что?

Она смотрит на меня.

— Что?

— Ты что-то сказал? — подозрительно спрашивает она. Я что, начал вслух болтать?

— Воды дай.

Пить и правда хочется, сил нет.

— Пока нельзя.

— Почему?

— Потому что я пока не знаю, что у тебя внутри.

— У меня внутри желудок. Он тоже пить хочет.

— Дэм.

— Ладно, ладно…

Ну хоть немного похожа на себя стала.

Потом начинает свое: тут ей надо послушать, опять пристала со своим “где сейчас болит”, руку сдавливает манжетой. И еще какая-то штука с экраном. Что она только увидеть хочет? Давит больно, я закрываю глаза: надо перетерпеть.

— Ребра вроде целы. А вот живот мне нравится намного меньше. Если боль усилится или начнется рвота — сразу скажешь. Сейчас воды принесу.

Это меня радует.

Только она приносит не чашку, а мокрый платок. Лицо мне протирает и губы. Легче, но я пить хочу.

Живот опять сводит.

— Черт…

Она мгновенно рядом. Вглядывается в мое лицо тревожно.

— Я сейчас сдохну от жажды.

— От жажды ты не умрешь. А вот если я ошибусь — можем получить совсем другую проблему.

Нет, голос другой. Равнодушный. Я даже сейчас, сквозь боль, это чувствую.

Раньше она злилась. Боялась. Смеялась. И пугалась за меня так, будто я ей кто-то.

А сейчас…

Ничего.

— Что с тобой произошло?

Она отворачивается.

— Ничего.

— Не пизди.

Она резко смотрит на меня.

Вот.

Вот сейчас.

В глазах что-то есть.

На секунду.

А потом опять исчезает.

— Дэм, тебе надо лежать. Желательно тихо.

Она отходит к столу и начинает заполнять свой бесконечный журнал.

— Рыжая…

— Что?

— Ты меня боишься?

Она замирает. Ручка остановилась над страницей.

— Нет.

— Я может, что не так сказал…

— Нет, Дэм. Все нормально, — тихо говорит она.

— Ты не думай… я не убийца. Если ты… про это. Мое дело защита.

Она ничего не отвечает. Но у нее руки дрожат. Вот только она сама этого будто не замечает.

— Честно, рыжая. Пока ни разу не приказали…

Она поднимает взгляд.

— А если прикажут? Сможешь?

Отвечу я тебе, как же… если эти скоты тебя… тебе… убью конечно. Так сказать? Так?

Она вдруг отворачивается и склоняется к самой столешнице. Плечи трясутся.

— Рыжая…

Не отвечает.

Я медленно сажусь, и живот тут же напоминает о себе.

— Блядь…

Она резко поднимает голову. И правда плачет.

— Ложись! — чуть не с испугом орет она. — Ляг немедленно! А если не ушиб? А если…

— Да понял я, — огрызаюсь и продолжаю сидеть. До стола ее гребанного точно ж не дойду. Может, она хоть подойдет?

— Дэм, пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» мне и не нравится.

Жду.

Она подходит. Даже не пытается слезы вытереть. И тыкается мне в плечо, дает себя обнять.

— Ты все-таки ляг, Дэм. Нельзя тебе.

Мне правда плохо. Хуже, чем было. Но ей надо хоть опору какую. Она тут одна, ни поговорить, ни поплакать… Девчонкам это надо, я знаю.

— Наплачешься — лягу, — говорю, — а пока посижу.

И понимаю одну простую вещь.

Мне пиздец как хочется, чтобы она снова была собой. Пусть бы орала, злилась, командовала. Молоко бы грела…

А эта — тихая, ровная, потухшая — сильно мне не нравится. И я не знаю, куда делась моя рыжая. И кто, блядь, ее забрал.