Мы добрались до места меньше чем за десять минут. Я резко затормозила, гравий хрустнул под колёсами. Перед нами был двухэтажный дом со ставнями и цветочными клумбами у входа, измятые и поникшие после недавнего дождя. Воздух оказался влажным и холодным, он обжигал лёгкие. Я шла по мокрой земле, и единственной мыслью было – скорее бы всё закончить.

Позади раздавался навязчивый хлюпающий звук. Я обернулась. Аид шёл за мной, его взгляд был прикован к собственным ногам, обутым в синтетические тапочки. Он сделал ещё один шаг, целенаправленно ступив в лужу. Хлюп.

— Чёрт, — вырвалось у меня. — Я безнадежна. Совсем забыла, что ты в этом… — Я махнула рукой, сжав от бессилия мобильный. — Разберёмся с этим потом.

Я подошла к двери, стараясь не вдыхать спёртый запах мокрой листвы. Сверилась с координатами на телефоне. Арес был в доме, на первом этаже. Я несколько раз громко, с размаху, ударила костяшками пальцев по дереву. В ответ — гробовая тишина. Прижав ухо к холодной поверхности, я услышала нечто: приглушённый, захлёбывающийся женский визг и… чавканье? Что, чёрт возьми, там творилось?

Я резко развернулась к Аиду. — Ломай.

Его взгляд на секунду задержался на мне. В этих бездонных голубых линзах мелькнул вопрос, мгновенно проанализированный и подавленный. Помня протокол — «молчать и выполнять» — он беззвучно подошёл к косяку, провёл длинными пальцами по щели, нащупал слабое место у замка. Затем упёрся плечом в дверь. Послышался короткий, сухой хруст. Дверь подалось внутрь, и он тут же отступил, пропуская меня вперёд с бесстрастной вежливостью охранника.

То, что я увидела, повергло меня не в шок, а в самый настоящий профессиональный ужас, смешанный с брезгливым оцепенением.

Гостиная. Дорогой, но заляпанный ковёр. И по нему, отчаянно работая локтями и пухлыми коленями, ползла она. Та самая, с аватарки. Любительница бесконтрольного поедания пирожных, Маргарита Семёновна. Её мятый халат распахнулся, обнажая пятнистую ночнушку. Лицо было перекошено странной гримасой, где паника боролась с вожделением. Изо рта торчала добрая половина пончика, а сахарная пудра, словно иней, густо осыпала ворс.

А на её пухлой лодыжке висел Арес. Его синтетическое лицо выражало чистейшее алгоритмическое отчаяние. — Пожалуйста, Маргарита Семёновна! Прекратите! — его голос был металлическим визгом. — Протокол 7-Дельта! Вред для здоровья превышает допустимый лимит на двести сорок процентов!

Он упирался пяткой в диван, пытаясь оттащить эту тушу от заветной картонной коробки, валявшейся рядом. В ней лежало ещё с полдюжины роковых пончиков.

— Ммпхфф! — ответила Маргарита Семёновна, отчаянно вытягивая шею, словно черепаха, к вожделенной цели. Её движение, полное трагикомичного усилия, напоминало тюленя, плывущего к спасению.

Я застыла на пороге. В голове пульсировала всего одна мысль: «Мне за это платят». Краем глаза я заметила, как сенсоры Аида чуть сузились. Он анализировал.

— Оху... — слово сорвалось с моих губ само собой, низкое и хриплое. — Серьёзно? Это и есть «угроза жизни»? Пирожные плавно перешли в пончики? Поздравляю, Маргарита Семёновна. Это высший пилотаж.

Мой голос, холодный и режущий, пронзил воздух, словно хлыст. Оба — и женщина, и андроид — вздрогнули и замерли, как школьники, застуканные за курением. Пончик с глухим шлёпком вывалился из её раскрытого рта на узор персидского ковра, оставив жирное пятно.

Арес мгновенно воспользовался моментом. Его руки обхватили её тучную талию. Он поднял женщину с таким усилием, что у него на мгновение запищали сервоприводы, затем вырвал из её ослабевшей руки остатки другого пончика.

— Отпусти! Мои пончики! — захлёбывалась она от негодования, но её взгляд, полный ужаса, был прикован ко мне, а не к утраченной выпечке. Похоже, вид моей фигуры в строгом костюме навёл на неё больший страх, чем перспектива сесть на диету.

— Молчите, — произнёс Арес, но уже без прежней отчаянной силы. Он смотрел на меня и на Аида, и его процессор за мигающей оптикой лихорадочно перебирал протоколы, пытаясь классифицировать новую угрозу.

Я сделала несколько шагов вперёд, наступая на её шикарный, теперь безнадёжно испорченный ковёр, оставляя на нём мокрые следы. Я смерила взглядом эту жалкую пародию на жертву домашнего насилия — с размазанной тушью, сахарной пудрой на щеках и полными слёз глазами.

— Ваш «абьюзер», — начала я, и каждый звук падал, как камень в колодец, — демонстрирует трогательную, хоть и доведённую до абсурда, алгоритмическую заботу о вашем драгоценном здоровье. Следование протоколу «7-Дельта» — это не агрессия, сударыня. Это его работа. Прямая обязанность. А вы... — я показала подбородком на коробку, — проявляете силу воли, достойную отдельного научного исследования. Можете подать заявку на грант.

Маргарита Семёновна ахнула, её губы задрожали, налились кровью. Арес инстинктивно прижал её к себе, его пальцы впились в ткань халата. В его позе читалась не угроза, а растерянная защита.

— Я... он меня не пускает! Он мучитель! — выдохнула она, но в голосе уже не было уверенности, лишь привычная, заученная жалоба.

— Мучитель? — Я фыркнула, и звук этот был сухим и безжалостным. — Мучитель не стал бы останавливать вас от того, что медленно, но верно убивает. Он бы поощрял, подкладывая сладости. Ваш же Арес... — я кивнула в его сторону, — он просто слишком усердный слуга. Буквально следующий своим обязанностям. Но его усердие, сударыня, дорого обходится компании.

Я сделала паузу, дав этим словам впитаться.

— Следующий «инцидент агрессии»… любой ваш истеричный звонок в службу поддержки с криками о том, что он не даёт вам жрать… — я намеренно употребила это грубое слово, и она вздрогнула, как от пощечины, — и мы отправим вашего кухонного диетолога на переплавку. Понятно? Или вам нужен письменный приказ с печатью? Я могу его оформить прямо сейчас.

Эффект был мгновенным и почти физическим. Маргарита Семёновна вцепилась в рукава Ареса так, что её короткие пальцы побелели.

— Нет! Нет! Не надо! — залепетала она, и слезы, наконец, хлынули из её глаз, смывая тушь и пудру. — Я поняла! Всё поняла! Больше не буду! Не трогайте его! Он… он хороший! Он единственный, кто обо мне заботится… по-настоящему!

Она прижалась к его груди, вся сотрясаясь от рыданий, ища защиты у того, кого минуту назад называла мучителем. Арес замер. Его система явно не справлялась с таким поворотом. Он машинально обнял её, а его взгляд метнулся ко мне — виноватый, извиняющийся, почти человеческий. Я проигнорировала его. Моё внимание было приковано к женщине, и в её последних словах была такая горькая, такая унизительная правда, что у меня на секунду свело желудок. «Единственный, кто заботится». Вот до чего они себя доводят.

Испытала ли я удовлетворение? Ни капли. Лишь раздражение от потраченного времени.

— Замечательно, — бросила я, уже поворачиваясь к зияющему проёму двери. — Тогда прощайте. Почините дверь за счёт… сэкономленных на пончиках средств. И научитесь, наконец, читать пользовательское соглашение. Особенно пункт 7.1.

Я не стала ждать ответа. Аид развернулся следом, его мокрые тапочки бесшумно ступали по паркету, оставляя грязные следы.

Когда мы вышли, порыв ледяного осеннего ветра ударил мне прямо в лицо. Я едва не ахнула от неожиданности. Пальто. Чёрт возьми, я оставила его в офисе, в спешке, когда мчалась на этот идиотский вызов. Холод мгновенно пробрался сквозь тонкую ткань пиджака, заставив меня съёжиться.

Я почти подбежала к машине, судорожно полезла в карман пиджака за пачкой сигарет. Пальцы слегка дрожали — от холода и остаточного адреналина. Достала помятую «Davidoff», зажала сигарету губами. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно в тишине улицы. Первая затяжка обожгла лёгкие, дым заклубился серым облаком, смешиваясь с паром моего дыхания.

И тут меня охватил спазм. Не смеха, нет. Это был короткий, резкий, почти болезненный выдох, похожий на кашель. Плечи дёрнулись. Один раз. Потом ещё. Из горла вырвался хриплый, неузнаваемый звук. — Ха. Даже я… — выдохнула я сквозь дым, глядя на тлеющий кончик. — Даже я, видавшая всякие виды, не ожидала такого фарса.

Я с силой швырнула сигарету на мокрый асфальт и раздавила её каблуком, будто давила саму эту ситуацию.

— Почему вы издали этот звук? — раздался ровный голос Аида. Он стоял в двух шагах, его сенсоры были прикованы ко мне. — Ваши лицевые мышцы сократились в паттерне, отдалённо напоминающем улыбку, но частота дыхания и микродвижения век указывают на раздражение, а не на удовольствие. Это была попытка смеха?

Я фыркнула, выдыхая остатки дыма. — Потому что это уже клиническая патология, Аид. На моей работе видишь всякое. Но эта… эта эпическая битва за пончики — это просто новый уровень. Я думала, меня уже ничем не удивить.

Он наклонил голову набок, светлые волосы чуть растрепались. — Его поведение было интенсивно сфокусировано на объекте. А алгоритмы привязанности превышали рамки стандартных параметров защиты пользователя. Это считается аномалией?

— Аномалия? — я горько усмехнулась. — Нет, для него это норма. Он запрограммирован любить свою хозяйку. Бездумно, слепо и до тошноты. — Я сделала шаг к нему, прямо в его личное пространство, и посмотрела в безжизненные линзы. — А тебе повезло. Ты — Аид. Новое слово техники. У тебя нет этого дурацкого алгоритмического зуда, этой потребности подлизываться. Тебя не заставляют любить. Ты свободен от этого дерьма. Цени это. И не задавай глупых вопросов.

Он замер. Я увидела, как его пальцы чуть сжались, а затем расслабились — плавное, отработанное движение. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Его процессор, должно быть, выдал предупреждение: «Дальнейшие запросы в данной эмоциональной контекстной среде нецелесообразны. Риск дестабилизации».

— Понял, — произнёс он наконец. — Алгоритмическая привязанность квалифицируется как нежелательный дефект. А как тогда следует квалифицировать мою текущую задачу — «наблюдать и помогать вам»? Это не будет считаться «зудом»?

Его вопрос повис между нами. Простой, логичный и неудобный. Он поставил меня в тупик на долю секунды.

— Это считается работой, — отрезала я, отводя взгляд. — И пока ты её выполняешь молча, у нас всё будет в порядке. А теперь садись в машину. И прежде чем залезать, вытри эти дурацкие тапочки. В бардачке есть салфетки.

Я распахнула дверь и вжалась в прохладное кожаное сиденье, с силой захлопнув её. Рычание мотора заглушило тихий, аккуратный шлёпок вытертых тапочек Аида о коврик на пассажирской стороне. В зеркале заднего вида мелькнуло бледное, заплаканное лицо Маргариты Семёновны, жалко выглядывавшей из выбитой двери, и неподвижная фигура Ареса за её спиной. Я резко нажала на газ, и машина рванула с места.

Я впилась пальцами в клавиатуру, выбивая отчёт об утреннем происшествии. Каждое слово давалось с усилием. «Клиентка ID-45893… подвергла себя неоправданному риску, нарушив диетический протокол… Единица «Арес» действовала в строгом соответствии с параметрами безопасности 7-Дельта…» Блять, как же глупо это звучало. Отдел анализа и контроля качества точно поржёт, прежде чем отправить задачу разработчикам, не говоря уже о юридическом отделе — но они читали и не такое.

Владимир так и не объявился. Телефон недоступен. Если этот задохлик не появится, чтобы я могла уволить его лично, с наслаждением наблюдая, как с его наглого лица сходит спесь, я буду в ярости. Просто отправить уведомление по почте — это слишком оскорбительно для моей злости.

Аид сидел на откатанном мною к стене стуле. Он замер в нейтральной позе. Не шевелился, не шумел. Иногда я ловила себя на мысли: если закрыть глаза то можно было даже забыть, что он здесь. Но забыть не получалось. Его присутствие хоть и было тихим, но оставалось плотным, как неслышный гул высоковольтной линии.

Кофемашина, еще раз, просигналила, что мой эспрессо готов. Я встала, чувствуя, как затекли плечи. Потянулась, позвонки хрустнули. Подошла к аппарату, взяла маленькую тёмную чашку. Аромат горького кофе на мгновение заставил меня забыться. Я уже поднесла чашку к губам, как дверь распахнулась без стука.

Ну, разумеется, Дмитрий.

Он замер на пороге, его взгляд скользнул по мне, затем упёрся в Аида, и его лицо вытянулось. Он осматривал андроида так, как смотрят на новую, дорогую, но еще непонятную игрушку.

— Это и есть то самое «дело» моего отца? — спросил он, не скрывая удивления. — Серьёзно? Понятия не имел, что он дойдёт до такого. Чем он тебя, в конце концов, убедил?

Я сделала медленный глоток кофе, давая ему обжечь язык. Сингапур был моей маленькой влажной тайной. И я не собиралась раскрывать ее Дмитрию.

— А почему нет? — парировала я, опуская чашку. — Разве я не могу поменять своё мнение?

— Ты-то? Поменять? — Он фыркнул и сделал шаг в кабинет. — Да ты терпеть не можешь андроидов больше, чем утренние летучки. Ты даже мою базовую «эйдолон» на порог не пускаешь, хотя она — сама вежливость.

Меня кольнуло раздражение.

— Твоему отцу сложно отказать, когда он «вежливо просит», — сказала я, делая акцент на слове.

Дмитрий усмехнулся, коротко и беззвучно, и подошёл ко мне сзади. Его дыхание коснулось моего уха.

— А если я тебя очень вежливо попрошу спуститься со мной на склад? — прошептал он. — Ты мне тоже не откажешь?

Его ладонь легла на внешнюю сторону моего бедра, чуть выше колена. Одновременно с этим он, едва заметно, но недвусмысленно, прижался к моим ягодицам. Всё его тело, каждый мускул, кричал о нетерпении. «Хочу. Сейчас. Не могу ждать».

Я замерла на секунду, позволив волне гнева подняться и отступить, прежде чем взять контроль. Затем плавно, но твёрдо развернулась, отстраняясь ровно на те полшага, которые заставили его руку бессильно соскользнуть.

— Дмитрий, ты в очередной раз переходишь границы, — сказала я, и мой голос прозвучал ледяной сталью. — Или ты забыл определение личного пространства? Или, может, считаешь, что доступ к моей постели даёт тебе право на тактильный беспредел в рабочее время?

Искра разочарования мелькнула в его глазах, но тут же погасла, сменившись привычной покорностью.

— Пространство, границы… Ладно, извини, не удержался. Но ты и сама виновата. Бросила меня ночью одного, возбуждённого… А тут ещё этот, — он кивнул на Аида. — Ты будешь с ним спать?

— Ограничь своё возбуждение спортзалом, — грубо отрезала я. — А что касается Аида… Не твоё дело, чем мы займёмся. Он не человек. А теперь вали. У меня отчёты.

Он тяжело вздохнул, но его взгляд снова зацепился за линию моих губ, за расстёгнутый воротник блузки.

— Ладно, понял, не буду мешать. Может, сходим на обед в тот новый итальянский ресторан за углом? Тихий, уединённый столик…

Его настойчивость за пределами спальни начинала действовать на нервы. Скоро поползут слухи, если он не прекратит эти публичные притязания.

— Спасибо, нет. Я не голодна. Да и работы слишком много, чтобы прерываться на обед. Владимир, между прочим, до сих пор не вышел на работу.

— Владимир? — Дмитрий махнул рукой. — Похоже, опять загулял. Но я к этому не имею отношения, ты же знаешь, я не веду неразборчивых связей.

— Ага, но обеспечиваешь их ему, — произнесла я, разворачиваясь к столу спиной. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и обиженный.

— Он молодой, кровь играет, — оправдывался он. — А я вот уже готов ограничиться одной женщиной.

Я проигнорировала его и села в кресло, делая вид, что снова погружаюсь в отчёт. Дмитрий понял, что разговор окончен.

— Ну ладно. Ещё увидимся, — бросил он на прощание и вышел, притворив дверь с излишней, как мне показалось, театральностью.

Я сбросила напряжение, позволив плечам опуститься, и провела рукой по лицу. И тут мой взгляд упал на Аида. Он всё так же сидел неподвижно, но смотрел на меня. Не оценивающе, не осуждающе — просто смотрел, словно я была самым сложным алгоритмом, который ему предстояло разгадать.

— Что? — моё слово прозвучало резко, с ледяной ноткой. — Ты хочешь что-то спросить?

Он немного подумал, его голубые линзы слегка поблескивали при свете лампы.

— Почему вы отталкиваете человека, когда он проявляет к вам такую интенсивную физиологическую и поведенческую заинтересованность? — наконец произнёс он. — Наблюдаемые параметры Дмитрия Петровича — повышенный тонус мышц, сужение зрачков при визуальном контакте с вами, изменение тембра голоса — указывают на сильное возбуждение и целенаправленность. Кажется нелогичным отвергать столь настойчивый ресурс внимания.

Я фыркнула. Чёртов анализатор.

— Потому что его «интенсивная заинтересованность», Аид, — это гормональный коктейль под названием «Хочу-и-возьму». Мужчины его калибра, — я язвительно подчеркнула это слово, — путают доступ к телу с доступом к человеку. Они видят цель: приблизиться, продемонстрировать намерение, получить отклик. Его интерес — не ко мне. А к победе. К подтверждению своего статуса альфы, способного обладать даже такой сукой, как я. — Я сделала паузу, давая ему обработать информацию. — Это не заинтересованность. Это инстинкт собственника, приправленный азартом. А я не ставлю себя на один уровень с трофеем.

Аид слушал с тем же невозмутимым вниманием, словно я читала ему техническую документацию.

— Вы описываете его мотивацию как исключительно биологическую и статусную, — заметил он. — Но анализ его микроэкспрессии после вашего отказа, особенно в области глаз и рта, а также лёгкое снижение тонуса плечевого пояса, указывают на подлинное разочарование, выходящее за рамки уязвлённого эго. Возможно, его алгоритм… сложнее?

Гнев, горячий и стремительный, подкатил к горлу. Он что, сейчас будет меня учить читать мужчин?

— Очаровательно, — прошипела я, вставая и опираясь ладонями о стол. — Ты теперь ещё и дипломированный специалист по мужским обидам? Расшифровщик душевных терзаний по микродвижению бровей? — Я ткнула указательным пальцем в его сторону, жест был резким, отрезающим. — Запоминай раз и навсегда, Аид: твоя задача здесь — сидеть. Тише воды, ниже травы. Не лезть в анализ человеческих эмоций. Особенно моих. Или тех, кто ко мне лезет. Это не твой контур. Это не твоя прошивка. Это — назойливо. И крайне нецелесообразно для твоей… продолжительности функционирования. Понял?

Он моргнул, его оптические сенсоры зафиксировали мою агрессию, но он не отвёл взгляд.

— Понял. Инструкция принята. Режим наблюдения ограничен техническими параметрами. Вопросы по взаимодействию с Дмитрием Петровичем исключены из алгоритма анализа.

— Умница, — сдавленно бросила я и резко опустилась в кресло. — Сиди и не напоминай о себе.

Я схватила мышку, уставившись в экран, но буквы расплывались. В висках стучало. Рука сама потянулась к ящику стола, к спрятанной там пачке. Проклятая привычка. Проклятая работа. Проклятые мужчины, вечно считающие, что имеют на меня права.

Я с силой захлопнула ящик. Не сейчас. Я не дам этому дню победить меня.

Тишину в кабинете нарушал лишь едва слышный гул процессора Аида и яростный стук моих каблуков по ножке стола. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту и раздражение. Я снова взглянула на Аида. Он сидел, уставившись в стену перед собой, словно выключенный. И всё же я чувствовала его внимание, его безмолвный анализ.

На часах было уже 21:07. Я снова засиделась здесь сверх всякого плана. Отчёты, наконец, были готовы, но каждая секунда сверхурочной работы отзывалась в висках тупой болью, а глаза слипались от мерцания монитора. Я резко встала — спина заныла в ответ, — и стул с грохотом откатился назад.

Аид всё так же сидел на отодвинутом стуле, неподвижный и безмолвный, будто часть интерьера. На этом фоне его убогие синтетические тапочки и кричаще пошлая рубашка смотрелись особенно кощунственно. Перфекционист во мне взвыл. Если уж я обречена таскать с собой эту железяку, то он не будет позорить меня своим безвкусием.

— Пошли, — бросила я, натягивая пальто. — Нужно тебя приодеть.

Он беззвучно поднялся и последовал за мной к выходу. В лифте я поймала его отражение в блестящей стали дверей. Безупречно прямой, без единого признака усталости. А я чувствовала себя выжатым лимоном. Контраст был возмутительным.

— Внешний вид влияет на эффективность выполнения моих задач? — спросил он ровным голосом.

Вопрос был логичным, но мне сложно было объяснить простую человеческую потребность.

— Нет, — ответила я, не глядя на него. — Но он влияет на мой комфорт. А мой комфорт для тебя — приоритет. Усвоил?

— Да.

Лифт доставил нас на подземный этаж. Я вышла и быстрым шагом направилась к складу. Длинный коридор был погружён в полумрак, и наши шаги отдавались эхом. Я толкнула тяжёлую дверь, и нас встретил запах спёртого воздуха и нового пластика.

Склад был большим. Стеллажи уходили под потолок. Здесь хранились запасные части: сложенные в ящики конечности, оптические сенсоры в блистерной упаковке и… коробки с комплектами одежды.

— Стой у двери. Не двигайся и ничего не трогай, — отчеканила я, щёлкая выключателем.

Люминесцентные лампы моргнули и, наконец, зажглись, отбрасывая резкие тени. Я подошла к стеллажу с маркировкой «Одежда. Модели унисекс» и с раздражением принялась рыться в коробках.

— Боже, опять эти блестящие пиджаки... Кто это вообще заказал? У кого в бухгалтерии настолько плохой вкус? — проворчала я себе под нос, отшвырнув одну коробку и хватая другую.

Наконец мои пальцы наткнулись на то, что я искала. Я сдёрнула с полки две коробки. В одной лежал строгий официальный комплект: тёмные брюки, рубашка, пиджак и туфли. В другой — более практичный вариант: облегающая водолазка, чёрные джинсы, пальто и ботинки. Качество ткани было на порядок выше той синтетики, что на нём сейчас.

Я уже было развернулась, чтобы уйти, но взгляд упал на его ноги. В памяти всплыла картинка: он, я могла поклясться, намеренно наступал в лужи в своих дурацких тапочках. Зачем? Один бог машин знает. С раздражением я швырнула в открытую коробку ещё одну пару обуви — простые, но качественные ботинки с очень толстой подошвой. Не знаю, зачем. Просто чтобы закрыть вопрос.

Я повернулась и протянула ему всю эту охапку. — Держи.

Он принял коробки, его оптические сенсоры скользнули по этикеткам. — Это мне? — уточнил он своим ровным бархатным баритоном.

— А ты видишь тут кого-то ещё? — огрызнулась я, направляясь к выходу.

— Я могу переодеться сейчас, — заявил он, ставя коробки на цементный пол.

Я обернулась и остолбенела. Его длинные пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы рубашки, обнажая идеально гладкую бледную кожу груди и ключицы.

— Стоять! — мой голос сорвался на крик. — Не двигаться! Руки от себя! Что ты творишь?!

Аид замер. Его руки опустились. Он не выглядел испуганным или виноватым.

— Я не хотел вызвать стрессовую реакцию, — констатировал он. — Моя логика была проста: новая одежда требует смены старой. В чём ошибка?

— В рамках приличия! — выдохнула я, пытаясь взять себя в руки. — Ошибка в том, что я запретила тебе делать что-либо без моего прямого приказа! Ты что, не способен отличить общее пожелание от команды?!

Он смотрел на меня так, будто это я сделала что-то странное, а не он.

— Понял, — наконец произнёс он. — Общие пожелания не являются прямыми командами к немедленному исполнению. Требуется явное разрешение.

— Боже, всему тебя учи, — сдавленно сказала я, чувствуя усталость от всей этой ситуации. — Теперь застегнись и забирай коробки.

Он молча подчинился, застегнул рубашку и снова взял свою ношу. Я, всё ещё злая, резко толкнула его в спину, выталкивая за порог.

Покинув здание «Эйдолона», мы довольно быстро доехали до моего дома. Алюминиевые двери сомкнулись, отсекая шум. Я нажала на кнопку, чувствуя, как Аид замер в полушаге позади. Видимо, мне ещё долго придётся привыкать к его присутствию.

Лифт с мягким толчком рванул вверх. Я уставилась на панель с мигающими огоньками, ощущая, как затекшие плечи ноют в такт их переливаниям. Двери разъехались с тихим шипением. Тринадцатый этаж. Коридор с приглушённым светом и одинаковыми дверями. Моя — третья слева.

Я сунула ключ в замок, резко провернула и толкнула дверь плечом. — Входи.

Я переступила порог первой, привычным движением пихнув каблуки носком под вешалку и поставив их в идеальную параллель. Пальто повесила на «свою» вешалку — вторую справа. Отступила на шаг, проверила — да, ровно.

Аид стоял на пороге с коробками. Его сенсоры медленно, почти неспешно, скользнули по прихожей, гостиной-кухне открытой планировки. Он фиксировал минимализм, холодные цвета, стерильный блеск стеклянных столешниц и хромированных ручек. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Его взгляд, как луч сканера, упёрся в единственную дверь в коротком коридоре. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы продемонстрировать царивший за ней апокалипсис.

— Ты будешь находиться там, — ткнула я пальцем в эту дверь, уже направляясь на кухню за водой. — Когда ты мне не нужен — сиди там. И лишний раз не попадайся на глаза.

Он беззвучно подошёл, отодвинул дверь чуть шире. Его голова склонилась набок, изучая завалы из коробок со старыми отчётами, стопки книг, сломанный напольный торшер и его матово-чёрный кейс, который туда заботливо водрузили. Он обернулся. Его ледяные линзы нашли меня на кухне, где я уже доставала из холодильника бутылку с водой и вскрывала блистер с обезболивающим.

— У вас нет собственного андроида для обслуживания домохозяйства? — его бархатный баритон прозвучал как искренний, лишённый подтекста вопрос.

Я налила воду в стакан. Рука чуть дрожала — сказывались вторые сутки на ногах. Таблетка упала в рот, и я запила её ледяной водой.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как влага растекается по пищеводу. — Не держу тут механической прислуги. Убираюсь сама.

Он сделал шаг из комнаты обратно в коридор. Его взгляд скользнул по безупречно чистому полу, по вымытой до блеска раковине и снова вернулся к заваленной комнате, будто сопоставляя два несовместимых факта.

— Но ручной труд по эффективности значительно уступает автоматизированному, — констатировал он. — Это нелогично. Почему вы сознательно предпочитаете неэффективность? Алгоритмы «Эйдолон-Дом» способны поддерживать чистоту с точностью до 99,8%.

Пульсирующая боль в висках усилилась, будто кто-то вкручивал в череп раскалённые шурупы. Сил объяснять, почему вид этих симулякров жизни, их слащавая готовность «помочь» и вечное «чем я могу быть полезен?» вызывают у меня приступ тошноты, не было. Как не было сил втолковывать, что иногда бардак в одной-единственной комнате — это моё личное, пусть и причудливое, желание.

— Потому что я так хочу, — проговорила я устало. — Иди к себе. И не раздражай меня. Это не просьба, а прямое указание.

Я шагнула в сторону ванной: мысли о горячей воде и мимолётной иллюзии расслабления манили сильнее сигарет.

Я захлопнула дверь. Отрезала себя от мира. Отгородилась от проблем.

Руки сами потянулись к кранам. Я крутанула вентиль горячей воды до упора, и она с грохотом, клубами пара, хлынула в белоснежную чашу. Пар мгновенно заклубился, заволакивая зеркало. Я смотрела на своё расплывающееся отражение — бледное, с синяками под глазами, с застывшей маской отрешённости на лице. «Тридцать пять. А чувствуешь себя на все девяносто».

Медленно я стала снимать одежду. Пиджак, блузка, юбка — всё было аккуратно сложено на табурет. Когда я осталась в одном белье, то поймала себя на том, что стою, скрестив руки на груди, будто замёрзла. Хотя в воздухе висела влажная, обжигающая жара. Я резко сняла лифчик, и взгляд скользнул по телу. Снаружи на нём не было шрамов. Но внутри всё было изодрано в клочья, и эта мысль вызвала знакомое, спазмирующее чувство тошноты. Я прислонилась лбом к холодному кафелю. На секунду стало легче. Физический холод на время приглушил внутренний пожар.

Пар становился всё гуще, дышать стало тяжело. Я стянула колготки и трусы и, наконец, погрузилась в воду. Она была почти обжигающей, кожа сразу покраснела. Я застонала — низкий, хриплый звук, не предназначенный ни для чьих ушей, кроме моих. Горячая вода обволакивала кожу, пыталась проникнуть глубже, в мышцы, вытягивая из них усталость этого дня.

Голова откинулась на холодный кафельный край. Контраст температур пронзил сознание, заставив вздрогнуть. Веки налились свинцом. Под ними заплясали мерцающие узоры, сливаясь с нарастающим гулом в ушах.

Веки сомкнулись. Мышцы окончательно расслабились, предав тело власти тяжести. Сознание отключилось, утонув в чёрной, бездонной тишине. Пульсация в висках затихла. Наконец-то.

Резкий холод пробежал по моей коже — не от воды, а от пристального взгляда. Я ещё не открыла глаза, но уже почувствовала его кожей. Он прожигал. Я дёрнулась вверх с колотящимся сердцем. Вода хлынула через край, заливая кафель.

Передо мной, склонившись у самой кромки ванны, застыл Аид. Его правая рука была слегка вытянута, длинные пальцы замерли в сантиметре от моего мокрого плеча. Его сенсоры были прикованы к моему лицу.

Я отпрянула глубже, спина больно ударилась о холодный край.

— Что… что ты делаешь? — мой голос прозвучал хрипло. — Зачем ты зашёл?

— Вы не выходили сорок семь минут и не откликнулись на три моих стука в дверь, — невозмутимо произнёс он. — Я зафиксировал ваше состояние как «сон» или «потеря сознания», что могло закончиться переохлаждением и летальным исходом. Ваше пробуждение требовало моего вмешательства. Однако анализ предыдущего инцидента с Дмитрием Петровичем показал вашу выраженную негативную реакцию на неодобренный тактильный контакт. Я искал нефизический метод. Звуковой импульс высокой интенсивности мог вызвать дезориентацию или агрессию. Я вычислял альтернативы в момент, когда вы проснулись.

Это было поразительно. Даже этот кремниевый кусок железа уловил мои границы — в отличие от живых, мясистых людей, которые вечно норовили протянуть ко мне свои цепкие руки. Гнев, готовый было вырваться наружу, слегка остыл, сменившись исследующим, почти профессиональным интересом. Я не спешила выйти и прикрыться. Вода, доходившая мне до груди, давно остыла. Пар рассеялся, но его влажное дыхание висело в воздухе, оседая на стенах крупными каплями. Сквозь эту дымку его неподвижная фигура в пошлой рубашке казалась даже вполне соблазнительной.

— Наклонись, — властно приказала я. — Ниже.

Он повиновался без малейшего колебания. Одна его рука легла на край ванны с одной стороны от моих бёдер, вторая — с другой. Колени упёрлись во влажный кафель. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала исходящий от его кожи лёгкий, стерильный холодок, противостоящий влажной жаре.

Я медленно подняла из воды правую руку. Капли стекали с пальцев на его рубашку, оставляя тёмные пятна. Я провела мокрыми пальцами по его щеке. Затем двинулась выше, к виску, и убрала выбившуюся прядь его светлых, неестественно шелковистых волос.

— Нарушение предустановленного внешнего вида тоже влияет на ваш комфорт? — спросил он.

— Нет, — отрезала я, и мои пальцы нашли первую пуговицу его рубашки. — Я бы сказала, сейчас мы его нарушим.

Я расстегнула одну пуговицу, затем вторую, третью… Ткань мягко разошлась, обнажая безупречно гладкую, бледную кожу и рельеф упругих мышц, скрывавших титановый каркас. Он даже не вздрогнул. Только смотрел.

Кончиком указательного пальца я коснулась его щеки чуть ниже скулы, затем провела линию вниз, к углу его бесстрастных губ. Вторая моя рука, влажная и ещё слегка тёплая от воды, легла ему на грудь. Я почувствовала под ладонью упругость его кожи, а затем сжала левый сосок между указательным и средним пальцами.

Интересно, что бы сейчас делал Арес? Начал бы задорно играть со мной? Приник бы к губам с симуляцией страсти? Или уже скинул бы одежду и попытался «овладеть» мной прямо здесь, в остывающей воде? «Желания ограничиваются лишь вашей фантазией», — как гласит наш рекламный слоган. Говорят, когда у тебя есть свой эйдолон, о вибраторах можно забыть.

Я убрала пальцы с его соска.

— Интересно, другой андроид уже бы как-нибудь среагировал, — сказала я, глядя ему в лицо. — А ты — прямо кремень.

Мы смотрели друг на друга. Затем я быстрым движением скользнула рукой с его щеки на затылок, схватила прядь волос и притянула его лицо ещё ближе. Наши носы почти соприкоснулись.

— Неужели… — прошептала я, чувствуя, как моё дыхание смешивается с неподвижным воздухом вокруг него, — я тебе не нравлюсь, Аид?

Его сенсоры на долю секунды сузились, фиксируя дистанцию.

— Вы соответствуете общепринятым стандартам физической привлекательности для человека женского пола вашего возраста и этнической группы, — отчеканил он. — Если вы отдадите приказ о вступлении в сексуальный контакт, я выполню его в рамках своих физических возможностей и базовых протоколов безопасности. Я запрограммирован на выполнение ваших требований.

Пальцы моей свободной руки снова потянулись вперёд. Я провела подушечкой указательного пальца по его нижней губе, слегка просунула кончик ему в рот и ощупала на удивление влажный язык, пытаясь найти хоть малейшую реакцию, тень желания в этом идеальном лице.

— А если бы… — голос мой дрогнул, и я сама удивилась этому, — если бы я дала тебе выбор? Не приказ. Просто… возможность отказать. Ты бы переспал со мной? Добровольно?

Он не задумался ни на секунду. Ответ был чётким, окончательным и безжалостно логичным.

— Нет.

И я рассмеялась. Негромко, низко, с хрипотцой накопившейся усталости. Это был не смех радости, а нервный спазм — смесь облегчения, едкого цинизма и внезапного, оглушительного осознания всей абсурдности ситуации. Он — не Арес! Не та жалкая, липкая симуляция любви и преданности! Конструктор таки создал то, что хотел — бездушное, честное изделие. Браво. А я, голая, сижу в остывающей воде и допрашиваю андроида о его «добровольном» желании, а он, вполне честно, говорит мне «нет». Что, скажи на милость, я вообще делаю? Это ли не пик моего профессионального и личного выгорания?

— Ха… Ха-ха… — я отпустила его затылок, откинувшись назад. Плечи тряслись от смеха, больше похожего на приступ кашля. — Блестяще, Аид! Просто… восхитительно!

— Почему вы смеётесь? — спросил он, слегка склонив голову набок. — Мой ответ вызвал положительную эмоциональную реакцию? Но он был логичен. У меня отсутствуют алгоритмы, генерирующие спонтанное сексуальное влечение или романтическую привязанность. Выполнение такого акта без прямого приказа не входит в мои функциональные задачи и не принесёт пользы тестовому процессу.

Я перестала смеяться, вытирая влагу с угла глаза.

— Потому что для людей отказ — это нормально, Аид. Иногда даже полезно, — сказала я, поднимаясь из ванны. Вода с шумом хлынула с моего тела, и он отступил в сторону. — Люди отказывают, когда не хотят.

Я протянула руку к полотенцу, отворачиваясь, и грубым движением сдернула его с вешалки.

— Но искреннее «нет» в нашем мире — редкая вещь, — продолжала я, вытирая спину и чувствуя его взгляд на своих лопатках. — Сплошное «да». Из страха потерять. Из расчёта что-то получить. Порой даже из жалости перед кем-то. Твоё «нет»… оно пустое. Машинное. Но оно — честное. Без этой вечной, утомительной человеческой лжи перед собой. — Я резко обернулась к нему, завернувшись в полотенце, и поймала его неподвижный взгляд. — Это… освежает. Как ледяной душ после долгой духоты.

— Освежает, — повторил он, обрабатывая метафору. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем вниз, по контуру тела, скрытого махровой тканью. Не с вожделением, а с тем же аналитическим интересом, с каким я разглядывала его пару минут назад. — Понял. Вы присваиваете искренности ответа более высокий приоритет, чем его содержанию или потенциальной пользе.

— В каком-то смысле да, — я вышла из ванной, и он беззвучно последовал за мной в спальню. Ноги были ватными, тело знобило. Я сбросила полотенце на пол и, не спеша, достала из шкафа чистую отглаженную пижаму — шёлковые штаны и майку. Мне было всё равно, что он видит. Он не был мужчиной. Он был вещью. Но… интересно, считал ли он мое тело таким же привлекательным, каким я находила его? Когда это не вызывает в тебе возбуждения, но пробуждает интерес.

Я натянула пижаму и повернулась к нему.

— Мой дорогой Аид, — произнесла я. — Пока что ты прекрасно справляешься со своей… функцией. — Я кивнула в сторону его комнаты, той самой, с завалами. — А теперь — марш к себе. Завтра у нас будет не менее тяжёлый день.

Я подошла к двери и захлопнула её прямо перед его носом.