На гати обогнать колонну было невозможно, поэтому я убрал газ, догнал концевую машину и пристроился за ней. Гаврилюк повторил мои действия.

В открытом кузове лежали раненые. Несколько человек заметили мотоциклы и повернули головы, один приподнял ладонь над краем борта и приветственно помахал, однако большинство не отреагировало на наше появление. Одни лежали с закрытыми глазами, другие смотрели в светлое небо, не меняя положения даже при сильной качке кузова.

Дальше мы неспешно плелись в хвосте, не имея возможности как–то влиять на движение. За час машины ещё дважды останавливались перед повреждёнными участками. Один из них прошли по свежим жердям, уложенным вдоль левого края, на втором жерди уложили поперек. Я видел, как прогибается настил под тяжестью идущего впереди грузовика, как из щелей выдавливается коричневая жижа и колёса машины медленно погружаются в неё, почти по самый задний мост.

Когда впереди появилась полоса земли, я не сразу поверил, что гать заканчивается. После долгих часов на болоте кромка леса казалась очередным островком, но грузовик перед нами пошел на подъем, настил стал плотнее, между стволами исчезли широкие щели, а через несколько десятков метров переднее колесо мотоцикла коснулось влажной почвы. Подвеска наконец перестала отбивать непрерывную дробь, и непривычная мягкость движения показалась сказочной.

Колонна проехала вперед всего метров на пятьсот и встала, вытянувшись вдоль лесной дороги. Двигатели глушили один за другим. Над капотами дрожал горячий воздух, раненые в кузовах начали приподниматься и осматриваться.

Мы не стали задерживаться в хвосте. Я объехал замыкающий грузовик и двинулся в голову колонны, вдоль ряда машин. Гаврилюк последовал за мной.

Водители выглядели так, словно дорога выжала из них последние силы. Один остался в кабине, навалившись грудью на руль и опустив голову на сцепленные ладони. Другой все–таки выбрался наружу и стоял возле переднего крыла, опираясь на него обеими руками. Третий сидел на подножке, широко расставив ноги и закрыв глаза. Никто из них не торопился открыть капот и проверить двигатель. Людям требовалось хотя бы несколько минут, чтобы почувствовать неподвижность земли.

Медицинский персонал тоже не спешил приступать к осмотру раненых. Вся колонна замерла в состоянии тяжёлого, болезненного оцепенения после тяжелого перехода, который отнял гораздо больше сил, чем обычный марш по разбитой дороге.

В кузове третьего грузовика я увидел Катю. Она стояла возле переднего борта, облокотившись на крышу кабины, и смотрела на нас. Волосы выбились из–под косынки, лицо осунулось, на щеке красовалась свежая царапина. Я махнул ей рукой, не сбрасывая скорость.

Катя узнала меня, улыбнулась и махнула в ответ. Улыбка получилась слабой, но живой, и от этого простого выражения эмоций мне стало немножечко легче.

У головного «Опеля» стояли Недвигин, Смирнов и сержант Коваленко. Все они выглядели одинаково измученными. Гимнастерки потемнели от пота. Недвигин смотрел перед собой неподвижным взглядом, лейтенант прислонился спиной к дверце, Коваленко медленно растирал ладони, будто хотел вернуть им чувствительность.

Мы подъехали вплотную под их удивленными взглядами. После того как оба мотора смолкли, лесная прогалина наполнилась негромкими звуками: кашлем, скрипом деревянных бортов, плеском воды во флягах, редкими стонами из кузовов и потрескиванием горячего металла.

Метёлкин первым выбрался из коляски, и, оказавшись на земле, выпрямился, одёрнул гимнастёрку и шагнул к генералу.

— Товарищ генерал–майор, разрешите доложить, — звонко и четко произнёс он, сменив высокомерную интонацию на подчёркнуто уважительную. — Я остался у броневика, чтобы прикрыть уход колонны. Вступил в бой с превосходящими силами противника, нанес им значительное огневое поражение. Меня обошли с фланга и закидали гранатами, броневик сгорел, меня контузило.

Лейтенант описал свои действия, как эпический подвиг, но Недвигин посмотрел на него скептически, сразу переведя взгляд на подошедшего Зимина.

— Ванечка, если ты контужен, то покажись врачу, — распорядился генерал.

— Есть, товарищ генерал–майор, — поспешно отозвался адъютант и отступил на несколько шагов.

Вперед выступил Зимин.

— Товарищ генерал, разведгруппа вернулась после выполнения задания, — начал Зимин, стараясь говорить ровно, хотя в голосе пробивались усталость и боль. — Имеются потери. Погибли Панкратов, Круглов и Седых.

— Что произошло? — глухо спросил Недвигин.

— К повороту на хутор прибыл немецкий отряд. Около пятидесяти человек. Мы приняли бой. Противник частично уничтожен.

Генерал несколько секунд смотрел на сержанта. Его лицо почти не изменилось, только складки возле рта стали глубже. Потом Недвигин опустил глаза, провёл ладонью по подбородку и тяжело выдохнул.

— Понял, — проговорил он. — Подробности разберём позже. Сейчас колонну нужно привести в состояние, при котором она сможет двигаться дальше.

Недвигин повернулся к Смирнову и Коваленко.

— Передайте по колонне: один час стоянки, — приказал он. — Водителям проверить машины после марша. Врачам осмотреть каждого раненого. Через час доклад о готовности.

— Есть, товарищ генерал, — одновременно откликнулись Смирнов и Коваленко.

— Зимин, тебе надо сменить повязку, — добавил Недвигин, нахмурившись при виде расползшегося пятна на бинте.

Смирнов и Коваленко направились вдоль колонны, передавая приказ генерала. Через несколько минут оцепенение, охватившее колонну после выхода с гати, начало рассеиваться. Люди двигались тяжело и неуверенно, но необходимость заняться делом заставляла их выпрямляться, доставать инструмент и возвращаться к обязанностям. Водители, получив приказ, открывали капоты, заглядывали под машины, проверяя подвеску, пинали колёса. Усталость никуда не исчезла, но теперь они двигались осмысленнее.

Медицинский персонал тоже приступил к работе. Рябинин и Астахов переходили от машины к машине, осматривая раненых. Санитары и медсестры давали воду, проверяли повязки. Из кузовов доносились тяжелые стоны и тихие голоса. Некоторые раненые пытались шутить, но сил хватало лишь на несколько слов. Другие смотрели на склонившихся над ними врачей с усталым безразличием, будто дорога отняла даже способность бояться за себя.

Я поймал себя на том, что ищу глазами Катю, но ей сейчас было не до разговоров, а мне следовало заняться «проверкой вверенной матчасти».

Я оттолкал «Цюндапп» к краю дороги, поставил на твёрдом месте. Гаврилюк бегло осмотрел свой мотоцикл, потом мой.

— Удивительно, но все гайки на месте, — заметил он, проведя пальцами по креплению коляски. — На гати трясло так, что я ждал, когда они отвалятся.

Потом мы проверили заднюю подвеску, очистили спицы колес от набившейся грязи и травы.

Закончив возиться с техникой, мы сели прямо на землю возле корней сосны, вытянув ноги. Усталость навалилась сразу. Стоило перестать двигаться, как заболела каждая мышца. Спина, плечи, кисти рук ныли от вибрации, в висках стучало. Неугомонный Гаврилюк, посидев всего пару минут, умотал помогать водителям с обслуживанием грузовиков, а я так и остался под деревом.

Внезапно ко мне неторопливо подошел генерал, и я хотел было вскочить, но он только махнул рукой и сам присел рядом. Несколько минут мы просто молчали, глядя на возню возле грузовиков.

— Что там у вас произошло, Сошников? Почему такие потери? — тихо спросил Недвигин, глядя на небо в просвете между кронами сосен.

— За ночь мы окопались, товарищ генерал, поставили самодельные мины. В общем, хорошо подготовились, как нам казалось, — признался я. — Но немцев оказалось слишком много — первым ударом прихлопнуть их всех не удалось. Вот они нам жару и задали, когда малость в себя пришли. Численность была несопоставимой — нас восемь, их больше полусотни.

— Они что же, мимо проезжали, а вы на них напали? — слегка прищурился Недвигин.

— Нет, конечно, товарищ генерал, — мотнул я головой. — Наоборот, ехали бы они мимо — и пускай бы ехали. Чуть раньше, сразу после рассвета, в том же направлении другая колонна прошла. Большая: четыре бронетранспортера и восемь грузовиков. Так мы их спокойно пропустили, не рыпались. А этих точнехонько к повороту на хутор Янкаускас привел. Но командовал другой офицер.

— Сколько их было? Сержант упомянул, что около пятидесяти? — уточнил Недвигин.

— Может чуть больше, товарищ генерал, — ответил я, — четыре грузовика, по двенадцать–пятнадцать рыл в каждом. И «кюбельваген» с офицером в звании гауптмана. Когда немцы спешились, мы взорвали мины, — продолжил я. — Положили примерно половину. Но остальные довольно быстро оправились и начали обходить нас через лес с обеих сторон. В этот момент убили Круглова и тяжело ранили Панкратова. Мы с Гришей оттащили Матвея в лес, но он вскоре умер у нас на руках от потери крови. Тогда мы начали отходить к хутору. Часть немцев успели опередить нас и вышли туда первыми.

— Как так получилось? — спросил Недвигин.

— Они прямо по тропе шли, а мы через заросли, — пояснил я. — На поляне их встретил огнем башенный пулемет броневика.

— Что, Метёлкин действительно геройствовал? — удивился Недвигин. — Не похоже на Ванечку.

— Он может и мудак, но труса не праздновал, товарищ генерал, — кивнул я. — Ох, простите за грубое слово!

— Продолжай, Сошников, я тридцать лет в строю, каких только слов за это время не наслушался, — усмехнулся Недвигин.

— Метёлкин стрелял, не давая немцам высунуться, но тут появился Янкаускас и велел солдатам идти в обход поляны.

— Ты же говорил, что командовал другой офицер, — заметил Недвигин.

— Да, командовал гауптман, — согласился я. — Но он был ранен в первые минуты боя, и, похоже, остался у дороги. Вот Янкаускас, оценив обстановку, и принял решение заменить командира. Ненадолго — я его, гада, пристрелил.

— Так что с Ваней–то произошло? — спросил Недвигин.

— Немцы подобрались к нему и забросали броневик гранатами, — ответил я. — Лейтенанта, похоже, оглушило. И вроде бы он головой о броню изнутри долбанулся. В общем, вырубился наш герой. Мы с Гришей солдат возле броневика перестреляли, а тут как раз Зимин с остальными к хутору вышел. Тех немцев, что успели до поляны добраться, перебили. Потом осмотрели броневик и поняли, что он не на ходу — взрывом переднее колесо вывернуло. Пришлось его сжечь, чтобы обратно врагу не достался. Ну, конечно, перед этим мы из него лейтенанта–то вынули…

— Так, выходит, броневик не в бою сгорел, а позже… Ох, Ваня… Мастер доклада, — хмыкнул Недвигин. — Ну, и чем всё дело кончилось?

— Метёлкин оклемался и сообщил, что за баней стоят два мотоцикла. Мы их оседлали и помчались вас догонять, — ответил я. — Вот, догнали, стало быть.

— Ясно, — Недвигин снова потер небритый подбородок. — Вы, парни, молодцы! Большое дело сделали, врага задержали, дали нам время на организованный отъезд. Благодарю за службу!

— Служу Советскому Союзу! — я попытался вскочить, но Недвигин с силой надавил на плечо.

— Вот что, Сошников, для тебя у меня снова особое задание будет, — сказал Недвигин. — Надо в Пинск съездить и там обстановку оценить. Чтобы мы всем скопом на немцев не нарвались. Вот, смотри, — генерал достал из планшета карту. — Мы сейчас примерно вот здесь, между реками Пина и Припять. Если не выйдет сдать раненых в Пинский госпиталь, то двинемся вот сюда, к мосту через Припять и дальше на юго–восток. Но где там кого искать — неизвестно и, скорее всего, мы по пути потеряем половину раненых. Продовольствие уже закончилось, медикаменты тоже. Так что Пинск — наше единственное спасение. Зимин ранен, а Смирнов нужен мне здесь, при колонне. Так что, Сошников, ты из прежнего состава разведроты единственный остался, на тебя вся надежда. Бери мотоцикл, кого–нибудь из уцелевших бойцов и дуй в Пинск.

Я посмотрел на стоявший рядом «Цюндапп» с трофейным пулеметом.

— Нет, товарищ генерал, на мотоцикле ехать опасно! — сказал я.

— Почему? — удивился Недвигин.

— Чем ближе мы подходим к Пинску, тем вероятнее становится встреча с подразделениями Красной Армии. А немецкая машина может превратить такую встречу в беду. Издалека никто не увидит звездочки у нас на пилотках. Сначала заметят «Цюндапп», и врежут по нему из всех стволов.

— Логично! — кивнул Недвигин. — Я бы, наверное, тоже сначала выстрелил по появившемуся вдалеке явно вражескому мотоциклу, а уже потом бы стал разбираться. И что ты предлагаешь?

— Ехать на «полуторке», товарищ генерал! — я кивнул на стоящий в колонне вторым грузовичок. — Раненых из него переложить в «Опель». А тот в хвост колонны загнать, чтобы не маячил.

— Ну, допустим, такую рокировку проделать можно, — Недвигин оглянулся на колонну, словно прикидывая, какие приказы отдать, чтобы всё это провернуть.

— А в напарники я прошу командировать лейтенанта Метёлкина! — хорошенько подумав, сказал я.

Недвигин вытаращился на меня в немом изумлении. Только через полминуты он спросил:

— Ты уверен, что хочешь ехать с Ваней? Мне показалось, что ты его недолюбливаешь. Он тебя, впрочем, тоже.

— Товарищ генерал, наши личные чувства при выполнении задания надо отбросить прочь! — твердо сказал я.

— Но… Почему именно его? Почему не кого–то из разведчиков? — недоумевал Недвигин.

— Вы сами сказали, что Смирнов вам нужен при колонне, а Зимин ранен.

Недвигин кивнул.

— А у оставшихся троих после плена никаких документов нет, — сказал я. — Мы им даже элементарной справки не успели выписать. Любой патруль придраться может. А у Метёлкина не только документы в порядке, но и вид представительный. И голос грозный, когда с нижестоящими говорит.

— И подхалимский, когда обращается к старшим по званию, — усмехнулся Недвигин. — Мысль я твою уловил и согласен с ней. Если доктор его отпустит — забирай! Я ему лично сообщу, что в паре ты старший. Надеюсь, гнуть свою линию ты ему не позволишь. Что–то еще?

— Мне лучше трофейный автомат на что–нибудь наше поменять, — сказал я. — По тем же причинам.

— Проще всего взять винтовку у кого–то из водителей, но… — Недвигин на секунду задумался. — Вдруг тебе потребуется повышенная огневая мощь — я прикажу сержанту Коваленко поменяться с тобой оружием — у него «ППД».

Солнце успело заметно сдвинуться к западу. Свет между деревьями стал мягче, длинные тени протянулись через дорогу, однако жара ещё держалась. Над капотами перестал дрожать воздух, металл остыл настолько, что к нему можно было прикасаться без тряпки.

Недвигин посмотрел на часы.

— Ого, почти шесть вечера. Смирнов, посмотри, как там проверка техники проходит!

Лейтенант прошёл вдоль колонны, выслушал каждого водителя, сам заглянул под две машины, проверил уровень воды в радиаторе замыкающего грузовика. Почти одновременно к генералу подошли Рябинин и Астахов.

— Докладывайте, — велел Недвигин.

— Все шесть машин на ходу, товарищ генерал–майор, — начал Смирнов, устало вытирая лоб. — Колёса, рессоры, рулевые тяги и крепления осмотрены. Серьёзных повреждений нет. На двух машинах подтянули крепления кузова, из ходовой части вычистили ветки. Радиаторы держат, воду долили. Можно двигаться.

Рябинин дождался, пока Смирнов закончит.

— Тяжелораненые осмотрены, — сказал врач. — Несколько повязок заменили, кровотечения остановлены. Дорогу перенесли тяжело, но состояние большинства устойчивое.

— Кто не выдержит дальнейший марш? — уточнил Недвигин.

— Сейчас таких нет, — ответил Рябинин. — Но ещё одна гать им не нужна.

— Нам всем она больше не нужна, — хмуро заметил генерал.

— Лейтенанта на мотоцикл не сажать, — добавил Астахов, кивнул в сторону Метёлкина. — Ему требуется ехать в машине.

— Этот вопрос мы сейчас решим, — отозвался Недвигин. — А как Зимин?

— Перевязан, — сообщил Рябинин. — Рука работает, но нагрузки придется исключить.

Недвигин ещё раз посмотрел на часы и поднял голову.

— Меняем порядок движения, — приказал он. — Из «полуторки» раненых перенести в «Опель». Все припасы из нее перегрузить в другие машины. «Опель» поставить замыкающим. Мотоциклы — в голове колонны. Сошников!

Я встал и подошёл ближе.

— Красноармеец Сошников на «полуторке» отправляется в Пинск на разведку. Сопровождать его будет лейтенант Метёлкин. Коваленко, поменяешься с Сошниковым оружием. Вопросы?

— Нет, товарищ генерал, — мотнул головой Смирнов. — Всё, в общем, понятно — разведку лучше осуществлять на советской технике с советским оружием.

Он повернулся ко мне.

— Гляди, Сошников, сейчас только от тебя всё зависит.