Оба трофейных «Цюндаппа» действительно стояли за баней, в густых кустах. Мотоциклы загнали под ветви орешника и прикрыли еловым лапником, поэтому с поляны они почти не просматривались. Из зелени выступал лишь край колеса, покрытого подсохшей грязью, да тускло поблёскивала под листьями металлическая дуга оружейного вертлюга на коляске.

Гаврилюк первым раздвинул ветви и принялся освобождать ближайшую машину. Он работал уверенно, не суетясь и не тратя времени на лишние разговоры. Быстро снял лапник с руля, бака и двигателя, отбросил ветви от колёс, присел возле заднего колеса и внимательно осмотрел кардан и подвеску. По тому, как Григорий касался рычагов, проверял свободный ход руля, покачивал мотоцикл и прислушивался к едва заметным звукам металла, становилось понятно, что перед нами не случайный человек, а настоящий профессионал, водитель мотоцикла, привыкший отвечать за машину и замечать неисправность раньше, чем она заявит о себе треском, скрежетом или внезапным заклиниванием.

Я занялся вторым «Цюндаппом». Открыл бак, проверил бензин, осмотрел шины и крепления коляски. Машина выглядела исправной. Карданная передача не имела видимых повреждений, под двигателем не было свежих потёков масла, тросы управления двигались свободно. Несколько часов за кустами мотоциклам не повредили. Кулешов и Климчук стащили ветви с коляски, установили на вертлюг пулемёт, сложили в коляску запасные «улитки», уложили запасные стволы в специальные крепления.

Зимин подошёл ближе, посмотрел на обе машины и показал на коляски.

— Метёлкин садится к Вовке, я к Грише, — решил сержант. — Климчук едет за Сошниковым, Кулешов за Гаврилюком.

Сержант залез в коляску, поерзал, устраиваясь поудобнее. Он прижимал раненую руку к груди и старался держать плечо неподвижно. Метёлкин некоторое время разглядывал предложенное место с видом аристократа, которому вместо кареты подали телегу. Его лицо оставалось серым, под глазами появились черные круги, шишка на виске начала наливаться багровым цветом.

Когда он все–таки, тяжко вздохнув, полез в коляску, его сильно качнуло, но я успел протянуть руку и придержать его за плечо.

— Ваня, осторожнее, — предупредил я его.

Метёлкин, с трудом влезший на сиденье, мгновенно выпрямился, и смерил меня холодным, недовольным взглядом.

— Какой я тебе Ваня, красноармеец Сошников? — высокомерно отчеканил он. — Обращайся ко мне: товарищ лейтенант. Мы с тобой не приятели и не соседи по казарме.

— Понял, товарищ лейтенант, — покладисто отозвался я и убрал руку.

— Вот и запомни, — добавил Метёлкин, одёргивая гимнастёрку.

Зимин усмехнулся, наблюдая за ним.

— Ванечка, ты сначала научись на ногах ровно стоять, а уже после занимайся воспитанием личного состава, — проворчал сержант. — Сошников тебя подхватить хотел, а не в родственники записаться.

Метёлкин недовольно сжал губы, но Зимину не возразил.

— Товарищ лейтенант, — максимально официальным тоном обратился я к адъютанту. — Вы сможете вести огонь из пулемета?

Метёлкин поднял подбородок.

— Я не ранен. И вполне способен на боевые действия.

— Тогда будешь исполнять обязанности бортстрелка! — уже совсем другим тоном велел я. — Смотри вперед на сто восемьдесят градусов. Назад башкой не крути, а то отвалится.

Лейтенант бросил на меня раздражённый взгляд, но вторично «ставить на место» не стал. Видимо, даже его упрямство имело какой–то предел. Он осторожно проверил крепление «МГ» к вертлюгу, размещение патронов, и положил руки на борта.

Кулешов сел позади Гаврилюка, Климчук занял место за мной.

Пока не взревели двигатели, Зимин определил порядок движения.

— Вовка ведёт, Гриша держится следом, — произнёс сержант, оглядывая нас. — В лесу не разгоняться. На гати вообще ехать с черепашьей скоростью. Увидите повреждение — останавливаетесь. Мы от колонны отстали примерно на час, так что спокойно догоним, если сами технику не угробим.

Я открыл бензиновый кран, подкачал топливо, включил зажигание и несколько раз нажал на рычаг кик–стартера. Двигатель отозвался не сразу. Первый толчок прошёл впустую, при втором внутри цилиндров сухо хлопнуло, выхлопная труба выпустила облачко сизого дыма. С третьей попытки мотор схватил, задрожал на низких оборотах, несколько раз кашлянул и заработал ровнее.

Гаврилюк запустил второй «Цюндапп» почти одновременно. Его двигатель загрохотал увереннее, сразу набрал устойчивые обороты. Я оглянулся на Климчука, дождался его кивка, посмотрел на Метёлкина. Лейтенант держался за борт, лицо у него напряглось, но он был готов. Я поднял ладонь, показывая начало движения, включил передачу и осторожно вывел мотоцикл из кустов.

Колёса сразу продавили мягкую землю. Коляска качнулась, Метёлкин с трудом удержал равновесие. Я прибавил газ, провёл машину между зарослями орешника и выбрался на поляну. Гаврилюк плавно, без рывка вывел второй мотоцикл и пристроился следом, сохраняя между нами дистанцию в десять шагов.

Мы проехали мимо дома и сарая. Справа догорал броневик «Sd.Kfz. 221», так здорово нам послуживший. Пламя уже охватило моторное отделение и выбивалось через решётчатый верх башни, броня почернела, ветви деревьев вокруг превратились от жара в обугленные прутья. Над ним поднимался плотный столб дыма, наверняка видимый издалека — теперь оставшийся на просёлке неугомонный гауптман точно поймет, что всё пошло не по плану. Да и наблюдатели на холме в Клённиках засекут подозрительное явление.

Следы широких сдвоенных шин грузовиков уходили, казалось, прямо в лесную чащу. Пять тяжёлых машин выворотили тонкий слой дерна, оставив глубокие колеи, превратившиеся в канавы с густой грязью и мне приходилось брать правее, практически прижимаясь к деревьям, где земля оставалась плотной и могла удержать мотоцикл с тремя седоками. Ветки задевали лицо, скользили по рукавам, цеплялись за ствол пулемета.

«Цюндапп» тяжело переваливался через корни. Переднее колесо прыгало, подвеска сжималась до упора, коляску бросало в сторону. Метёлкин держался обеими руками за борта. При особенно сильных толчках он закрывал глаза и прижимал подбородок к груди, пережидая боль, но не стонал и не жаловался.

Гаврилюк двигался следом уверенно, повторяя мою траекторию. В редкие моменты, когда дорога выпрямлялась, я видел его в зеркале. Он держал дистанцию и не пытался приблизиться, понимая, что на такой дороге любое внезапное торможение может закончиться столкновением.

Я еще не успел толком отойти после боя — перед глазами время от времени возникала маленькая лесная поляна, на которой мы оставили Панкратова. Я видел тяжёлое неподвижное тело Матвея, его руки, уложенные вдоль боков, и лицо, не потерявшее привычное выражение уверенной силы. Следом вспоминался Круглов, а рядом появлялся Мишка Седых. Утром нас было восемь. Теперь осталось пятеро. А из первоначального состава разведроты — всего двое. Эта жуткая арифметика давила сильнее усталости.

Я заставлял себя сосредоточиться на управлении мотоциклом. Воспоминания мешали удерживать руль и выбирать проход между корнями.

Дорогу впереди преградила сломанная сосновая ветвь, толстая, с целой охапкой зелёных иголок. Вероятно, её сорвал верх кабины одного из грузовиков. Я поднял руку и затормозил. Гаврилюк остановился позади. Климчук спрыгнул с седла, оттащил ветвь в сторону и вернулся. Метёлкин, словно очнувшись, осторожно приподнялся в коляске, огляделся, поморщился и провёл пальцами по шишке на виске.

— Товарищ лейтенант, как голова? — спросил я, не глядя на него.

— Терпимо, — сухо отозвался он. — Продолжайте движение, красноармеец Сошников.

— До болота совсем немного, — заметил Зимин со второго мотоцикла. — На гати трясти будет сильнее.

— Я выдержу, — произнёс Метёлкин с подчёркнутым достоинством.

Дорога начала постепенно опускаться. Среди сосен появилось больше ольхи и берёз, в колеях стояла вода, земля стала тёмной и мягкой. Воздух наполнился тяжёлым запахом, в котором смешались вонь гниющего дерева и тины. Вскоре лес расступился, и перед нами открылось болото, кажущееся бесконечным. Гать уходила вдаль длинной неровной полосой. По обе стороны настила темнела вода, местами закрытая ряской. На редких островках росли низкие кривые берёзы и чахлые сосны. Открытое пространство постепенно растворялось в дымке нагретого солнцем воздуха. Грузовиков в зоне видимости не наблюдалось.

Я остановил «Цюндапп» перед первыми брёвнами. Гаврилюк поставил второй мотоцикл рядом. Двигатели заглохли, и после непрерывного рокота окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Над водой гудели насекомые, в осоке что–то плескалось, издалека доносился крик птицы.

Зимин выбрался из коляски и подошёл к началу гати. Он осторожно наступил на крайнее бревно, машинально проверяя, не качается ли оно, и осмотрел следы шин.

— Все проехали, — сказал сержант. — Выдержала гать.

— Неизвестно, что там дальше, — ответил я. — Это ведь только начало.

— Не каркай, Вовка, душевно прошу! — поморщился Зимин. — Едем без остановки. Скорость небольшая. Смотрим под колеса. Крепления бревен под тяжестью грузовиков могли разболтаться. Как бы нам не нырнуть…

— И кто из нас каркает? — усмехнулся я.

Первые метры по гати дались легче, чем лесная дорога. Брёвна лежали достаточно плотно, колёса грузовиков выровняли их, а дополнительные жерди, уложенные накануне, удерживали края настила. Досаждала лишь постоянная мелкая тряска, руль дрожал в ладонях, вибрация передавалась в плечи. Я держал скорость немного выше человеческого шага. Быстрее двигаться не позволяла неровность настила. Стоило прибавить газ, как переднее колесо начинало опасно подпрыгивать. Гаврилюк двигался позади с той же осторожностью. Его «Цюндапп» аккуратно переваливался через брёвна, коляска раскачивалась, но водитель уверенно держал выбранную траекторию движения и сохранял дистанцию.

Через полчаса мы миновали первый отремонтированный участок. Под мотоциклом мелькнули свежие сосновые стволы с коричневой корой. Следы грузовиков глубоко отпечатались в грязи, однако бревна не разошлись и не провалились.

Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу. Болото по сторонам почти не менялось. От поверхности воды шёл влажный жар, бак мотоцикла ощутимо нагрелся, осока колыхалась от слабого ветра, над растительностью кружили стрекозы, воздух пах гнилью и бензиновым выхлопом. Во время движения встречный поток отгонял мошкару, но она сразу возвращалась, стоило снизить скорость.

Метёлкин переносил тряску тяжело. Я видел, как он стискивает зубы, как пальцы сильнее сжимают край коляски после каждого удара колеса о выступающее бревно. Несколько раз лейтенант прикрывал глаза и тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Примерно через пару километров я наткнулся на треснувшее посередине бревно. Поверх него лежали две свежие жерди. На светлой древесине темнела грязь, ещё не успевшая высохнуть. Значит, грузовики прошли здесь не больше часа назад.

Чуть дальше край гати просел. Наши «ремонтники» уложили вдоль настила несколько тонких стволов. Сделано всё было явно второпях, однако грузовики сумели преодолеть это место и продолжить движение. Мы тоже проехали без остановки, придерживаясь середины.

Первое серьёзное препятствие ждало нас чуть дальше — несколько старых брёвен разошлись. Между ними образовались широкие щели, заполненные чёрной водой. Грузовики, с их большими колесами эти щели миновали, а вот мотоцикл наверняка бы застрял.

Я поднял руку и остановил «Цюндапп» метрах в десяти от повреждения. Гаврилюк встал позади. Мы заглушили двигатели и слезли. Климчук подошёл к провалу и присел, оценивая предстоящий «фронт работ». Кулешов помог Зимину выбраться из коляски. Метёлкин не сдвинулся с места.

— Здесь вчера было цело, — произнёс Гаврилюк. — Мы этот участок не укрепляли.

— Грузовики продавили настил, — заметил Климчук.

Он надавил сапогом на крайний ствол. Тот слегка прогнулся.

— Нам не проехать, — вынес «приговор» сапёр. — Даже если разгрузить мотоциклы.

— А если в эти щели жерди положить? — предложил я.

— Тогда проехать можно, — подумав, решил Климчук. — Только где их взять?

— На том месте, где гать просела и ребята уложили жерди вдоль, — напомнил я. — Там как раз их около десятка было. На эти щели хватит.

— Так это сколько назад идти! — озадаченно почесал затылок сапер. — И сюда их тащить.

Зимин усмехнулся одними губами.

— А у тебя, Петя, есть другие предложения? — спросил сержант.

— Нет, командир, — проворчал Климчук. — Но…

— Никаких «но»! — отрезал Зимин и посмотрел на Гаврилюка. — Гриша, разверни свой «аппарат» и съезди за жердями. Возьми с собой Климчука.

Гаврилюк послушно сел за руль своего «Цюндаппа», завел мотор и попытался развернуться. Помогая ему, мы приподняли коляску и переднее колесо. Буквально крутанувшись «на пятке» мотоцикл встал «носом» в обратную сторону. Климчук сел за водителем, все еще недовольно сопя.

— Интересно, они догадаются сначала развернуть «аппарат», а уж потом нагружать его? — усмехнулся я, когда ребята уехали.

— Ну, не дурней тебя, Вовка, — отозвался Зимин. — Сообразят!

Действительно — сообразили. Вернулись парни всего минут через десять, жерди для транспортировки уложили между мотоциклом и коляской. На закладку в щели ушло еще минут пятнадцать. И, наконец, мой «Цюндапп» медленно тронулся вперед. Жерди прогибались под его тяжестью, коляска раскачивалась, Метёлкин вцепился в борта, в щелях под колесами плескалась вода, грязь делала поверхность скользкой — я забуксовал, но ребята навалились сзади и вытолкнули на целую часть настила. Мотоцикл Гаврилюка прошел легче — его сразу начали толкать.

Метров через пятьсот нас ждал настоящий провал — два бревна раскололись и разошлись в стороны. Похоже, что это произошло под задней осью последнего грузовика и он застрял — были видны следы шин, вращающихся вхолостую. А потом его вытолкали — на настиле остались отпечатки сапог. Видимо, все водители сбежались на помощь и совместными усилиями преодолели препятствие.

Укладывать здесь жерди было бесполезно — слишком широкая щель образовалась — почти полметра. Климчук обстучал крайние бревна и вдруг хитро улыбнулся.

— Они довольно крепкие!

— И что? — удивился Зимин. — Но между ними дыра!

— Мы можем просто перенести мотоциклы — опора по краям есть!

Предложение было неожиданным, но практичным — раз края провала держали большой вес, то можно было подкатить мотоцикл, и перенести сначала переднее колесо, затем задние. Людей для таких «силовых фокусов» у нас хватало.

Зимин подошёл к так и сидевшему в коляске Метёлкину.

— Как держишься, Ваня? — как–то по–особенному вкрадчиво спросил сержант.

— Нормально, — сухо ответил лейтенант.

— Голова не кружится? — продолжил сержант.

— Терпимо, — поморщился лейтенант, явно не понимая, к чему такая забота о его состоянии.

— Тогда вылезай из коляски и постой рядом, пока мы машины перетаскиваем! — рявкнул Зимин.

Лейтенант недовольно посмотрел на него, но подчинился. Высокомерие никуда не исчезло, однако реальность тяжёлой дороги заставила его смотреть на такие вещи трезво.

Вдобавок мы сняли с «Цюндаппа» пулемёт, боеприпасы и запасные стволы. Переднее колесо приподняли, одновременно толкнув мотоцикл сзади. Он «раскорячился» над провалом. С переносом задней части пришлось повозиться — она была гораздо тяжелей. Но справились. В самый ответственный момент, когда коляска зависла в воздухе, Зимин не удержался и полез помогать. В результате на его повязке проступило свежее пятно крови.

— Зима, ну какого черта ты влез? — с досадой сказал я, отдуваясь.

— Не люблю смотреть, как другие работают, — проворчал Зимин.

— На следующем препятствии оставайся рядом с Метёлкиным, — посоветовал я. — Мы справимся вчетвером. Тоже мне, Поддубный выискался!

— Договоришься, Вовка, я тебя здоровой рукой проверю на прочность, — криво усмехнулся Зимин.

Второй мотоцикл перенесли быстрее — на первом получили опыт. Гаврилюк поднимал переднюю часть, я с Климчуком — заднюю, Кулешов толкал сзади. Зимин морщился, но влезать не стал. А лейтенант так и простоял всё время, заложив руки за спину.

На прочной части настила мы задержались, чтобы перевести дыхание. Воздух стоял влажный и тяжёлый. Мошкара кружила возле лиц, садилась на мокрые от пота лбы. От воды мерзко воняло гнилой тиной.

— Долго ещё стоять? — поинтересовался лейтенант таким тоном, словно стоял у светофора, на котором уже загорелся зеленый свет.

— Пока люди не отдохнут, товарищ лейтенант, — отозвался я. — Мотоциклы через провал сами не перелетают.

Метёлкин собирался добавить что–то резкое, но ограничился недовольным взглядом. Через несколько секунд он снова прикоснулся к шишке на виске.

— Давайте двигаться, ребята, — сказал Зимин, бросив на адъютанта быстрый взгляд. — Колонна явно где–то недалеко. Наверняка и они на этом провале время потеряли.

Мы вернули пулемёт на вертлюг, разместили «улитки» и стволы в укладках, заняли места и продолжили путь.

За провалом гать оставалась прочной. Брёвна лежали плотнее, вода почти не показывалась между ними. Я немного прибавил газ, хотя скорость всё равно оставалась небольшой.

Те участки, которые укрепляли накануне, выдержали. Я узнавал их по свежим сосновым стволам, дополнительным поперечинам и плотно уложенным жердям. Колёса грузовиков слегка продавили верхний слой настила, но брёвна сохранили положение.

Новые разрушения возникали там, где гать во время разведки казалась достаточно прочной. Тяжесть пяти машин выявила слабые места, скрытые под старой древесиной и болотной водой.

Дорога казалась бесконечной. Руки онемели от постоянной вибрации. Спина болела, плечи налились тяжестью. Метёлкин сидел бледный, зажмурив глаза, с сжатыми в тонкую линию губами, вцепившись в борта коляски. К стоящему перед ним пулемету он даже не прикасался. Время потеряло привычный ход. Я уже не мог определить, сколько мы двигались после последней остановки. Всё слилось в одну длинную панораму с тряской, жарой и напряжением.

Впереди на гати появились несколько тёмных пятен.

Сначала они почти не отличались от разбросанных по болоту островков, заросших ольхой. Я прищурился, продолжая вести мотоцикл. Одно пятно имело слишком правильную прямоугольную форму.

Через несколько секунд стало видно задний борт грузовика.

До замыкающей машины оставалось около двухсот метров.

Я сбросил скорость и поднял руку, предупреждая Зимина и Гаврилюка. Второй «Цюндапп» немного приблизился. Метёлкин открыл глаза, заметил грузовик и выпрямился. Климчук наклонился к моему уху и радостно выкрикнул:

— Догнали!