Через несколько секунд между разбитыми станционными строениями показался мотоцикл — знакомый трофейный «Цюндапп» с коляской. За рулем сидел лейтенант Смирнов, а за его спиной сержант Коваленко. Значит, Дубинец всё–таки успел найти ему смену на посту у вагонов, а лейтенант, возвращаясь откуда–то через станцию, прихватил Николая с собой.

Смирнов сбросил скорость перед мастерской, объехал кусок причудливо выгнутого рельса, и остановил мотоцикл у переднего крыла «полуторки». Двигатель ещё несколько мгновений тарахтел на холостых оборотах, заглушая редкие далёкие винтовочные выстрелы.

Лейтенант заглушил мотор, спрыгнул на землю, выпрямился и провёл ладонью по запылённому лицу. Вид у него был такой, будто он за последнее время успел поучаствовать в ралли «Париж–Дакар»: гимнастёрка, брюки и сапоги — серые от пыли, волосы влажные от пота, глаза покрасневшие от недосыпа, но держался он бодро.

— Ну, товарищи разведчики, вижу, вы ещё здесь и значит, я успел раньше очередной неприятности, — усмехнулся Смирнов, переводя взгляд с меня на Гришу и на ящики в кузове.

— Товарищ лейтенант, немцев удержали? — задал я самый животрепещущий вопрос, не поддерживая шутливый тон.

Лейтенант посмотрел на меня внимательнее, будто только сейчас понял, что мы все это время проторчали возле мастерских и не знаем последних новостей.

— Атака отбита, — четко ответил он, и напряжение, державшее меня с первого услышанного выстрела, сразу ослабло, хотя полностью не исчезло. — Немцы на западной окраине пытались продавить позиции Чернова пехотой, при поддержке пулемётов и миномётов, и почти дошли до переднего края, но Недвигин ввёл в бой резерв. Противник откатился. По донесению Чернова — понеся большие потери.

Гаврилюк выдохнул сквозь зубы и покачал головой.

— Значит, по звуку мы правильно поняли, что главный удар был на западе, — заметил он. — На северо–западе стрельба была заметно жиже.

— На Ракитина немцы тоже полезли, — подтвердил Смирнов, опираясь ладонью на руль мотоцикла. — Но там они больше держали его за рукав, чтобы он не рванул помогать Чернову.

— А что за тяжёлые орудия стреляли около реки? — спросил я. — Сначала мы решили, что немцы каким–то образом прорвались, но ритм работы той батареи был слишком спокойный, размеренный.

Смирнов провёл большим пальцем по щеке, оставив на пыли светлую полосу, и хмыкнул.

— Не около реки, Володя, — поправил он с заметным удовольствием от того, что сейчас сумеет удивить нас обоих. — А непосредственно с реки.

— В смысле — с реки? — действительно удивился я.

— Били главным калибром с монитора «Бобруйск», — ответил Смирнов.

Несколько секунд я смотрел на него, пытаясь сопоставить услышанное со всем, что до этого знал о городе, порте и речной флотилии. Название корабля ничего мне не говорило, но слово «монитор» объяснило эту загадку — я сразу представил себе многотонную бронированную махину, ощетинившуюся стволами крупнокалиберных орудий.

— Ого! — только и сумел сказать я.

— На нем установлены две гаубицы калибра сто миллиметров, — пояснил Смирнов. — Недвигин послал меня к морякам для установления связи со штабным судном «Припять». А рядом с ним, к нашей удаче, стоял монитор. Оказалось, что отряд Пинской флотилии отходит с Буга после тяжелых боев. Корабли повреждены, но моряки не разбежались. Ну, я зашел на борт, переговорил с командиром отряда. Капитан–лейтенант Максименко, Константин Владимирович — мужик жёсткий, но спокойный. Я ему объяснил: город держим, немцы подходят с запада, главная опасность через Грушевку, артиллерии у нас почти нет, две полковые пушки много не сделают. А у него под рукой монитор с «сотками». Он, конечно, не сразу согласился — мол, у него приказ на передислокацию. Но потом уточнил координаты цели и дал команду артиллеристам.

— Представляю, как они там всё перепахали, — сказал я. — «Сотка», конечно, не сто пятьдесят два миллиметра, но по пехоте должна была хорошо сработать.

— Но самое интересное, ребята, оказалось на штабном судне, — заговорщицким тоном, понизив голос, проговорил Смирнов. — Там установлена мощная радиостанция, рассчитанная на дальнюю связь.

— И вы связались с командованием? — обрадовался я.

— Не сразу, — усмехнулся Смирнов. — Она была повреждена. Что именно там случилось, я тебе не объясню, потому что в радио разбираюсь примерно как в корабельных котлах. Моряки ковырялись в ней, но толку не было. И вот здесь пригодился Кулешов…

Я припомнил, что Коля Кулешов, когда представлялся после освобождения из плена, упоминал, что является не просто радистом, но и имеет опыт радиолюбителя — человека, разбирающегося в технике не только на уровне «нажать кнопку», знающего принципы ее работы и способного ее чинить.

— Он полез внутрь аппаратуры, потребовал инструмент, какие–то детали, переругался с местным радистом, после чего они вместе нашли поломку, — усмехнулся лейтенант. — И незадолго до начала немецкой атаки радиостанция ожила.

— И они вышли в эфир? — спросил я, чувствуя, как эта новость начинает перевешивать даже сообщение об отбитом нападении.

Смирнов кивнул.

— Вышли. И не просто в эфир. Связались со штабом фронта.

Несколько мгновений мы молчали. Связь со штабом фронта означала совсем другую реальность. До этого Пинск существовал сам по себе, отрезанный от основных сил Красной Армии. Теперь появилась нитка коммуникации. Тонкая, зависимая от одной починенной радиостанции на штабном судне, но настоящая.

— И что нам приказал генерал Павлов? — спросил я.

— Пока ничего, — вздохнул Смирнов. — Его вроде бы вообще на месте не было. Но нас услышали и приняли к сведению, что мы будем держать Пинск.

Я посмотрел на мастерскую, где за выбитыми окнами двигались фигуры электриков и Петра. Ещё час назад у нас была только куча железа, пара бухт провода и надежда на старого мастера. Теперь нас прикрывал огнем своих «соток» монитор, а штаб фронта услышал про оборону города. Война причудливо тасовала карты, открывая возможности в период острого кризиса.

— Ну, что смог — рассказал. Теперь ваша очередь! — усмехнулся Смирнов. — Как продвигаются работы по изготовлению фугасов?

Я скривился.

— Как видите, товарищ лейтенант, снаряды пока лежат в кузове. Нам не хватило времени на сборку электрической цепи. Пока провода нашли, пока аккумулятор, пока мастера… Но вроде бы работа пошла. К первой атаке не успели, ко второй постараемся не опоздать.

Смирнов бросил взгляд на мастерскую.

— Я бы на вашем месте поторопился. Немцы редко принимают неудачу, как окончательный ответ.

В этот момент внутри раздался голос Корбута, настолько громкий, что все машинально повернули голову к окнам.

— Петя, твою мать, убери свои лапы от клемм! Они под напряжением, дубина! Выключаю! Вот теперь можешь их лапать — проверь целостность цепи.

Через несколько секунд в дверном проёме появился сам Максим Петрович. Пиджак он где–то оставил, рукава светлой рубахи были закатаны до локтей, на пальцах темнели следы грязи, седые волосы выбились из–под кепки. Вид у него был раздражённый, но в глазах появилась удовлетворённость мастера, который наконец заставил упрямую вещь делать то, ради чего она существует.

Корбут остановился на пороге, посмотрел на меня, затем на Смирнова с Коваленко и, подбоченясь, гордо сказал:

— Ну, товарищи военные, я сделал то, ради чего вы меня вытащили из тихого, уютного дома — цепь собрали, проверили, ток идёт.

Я почувствовал, как внутри распустился ещё один узел.

— Насколько это надёжно?

Корбут прищурился.

— Если хочешь, чтобы я выписал тебе гарантийный талон, то хрен, — проворчал он. — А если спрашиваешь, можно ли этим пользоваться, отвечаю: можно. Мы проверили всё, что могли проверить здесь. Аккумулятор оживили, провод целый, соединения держатся. Остальное зависит от того, насколько кривыми окажутся руки на месте окончательной сборки. Но если этим займется Петька — то всё должно получиться, он парень вроде нормальный. Руки хоть и не золотые, но точно не из жопы растут.

Из–за плеча Корбута показался Пётр Климчук. Он тоже успел перемазаться и на лице у него блестели капли пота, но выражение было довольное.

— Всё сделали, Володя, — подтвердил Климчук, глядя на меня. — Максим Петрович придумал, как сделать аналог детонаторов. Дальше уже наша забота.

— Значит, грузимся, — распорядился я.

Смирнов сел за руль мотоцикла.

— Тогда мне пора в штаб, — произнёс он. — Недвигин ждёт доклад, и эта новость его порадует. Коваленко я забираю с собой, раз Кулешов на «Припяти» остался.

Николай кивнул.

— Мне всё равно куда, лишь бы не стоять в карауле возле вагонов.

Смирнов завёл двигатель с первого рывка кик–стартера, и через несколько секунд мотоцикл скрылся между кирпичными пакгаузами.

Когда звук мотора пропал вдали, Корбут раздражённо фыркнул.

— Слышь, военный, слушай внимательно, — потребовал Максим Петрович, шагнув ближе к кузову «полуторки». — Я тебе лекцию читать не буду, и сам ты вроде не мальчик.

И он, используя всего два десятка слов, половина из которых оказалась матерными, объяснил мне устройство самопального электродетонатора и дал рекомендации по его установке на снаряды.

— Максим Петрович, вы можете хотя бы один приказ выдать без ругани? — усмехнулся Климчук, вынося из мастерской мотки проводов.

— Могу, — невозмутимо отозвался старик. — Но вы тогда расслабитесь.

Гаврилюк рассмеялся, впервые за всё утро по–настоящему, и это неожиданно сняло остаток тяжести, висевшей над нами после боя. Слишком долго мы стояли у мастерской, слышали чужую стрельбу и ничего не могли сделать. Теперь хотя бы появилась работа, понятная, конкретная, зависящая от наших рук, а не от далёкого звука за крышами.

Аккумулятор вынесли вдвоём те же электрики, что нашли его, и аккуратно поставили у переднего борта «полуторки». Провод уложили рядом, аккуратными бухтами, клеммы и собранные Корбутом «детонаторы» в отдельном ящичке поставили в кабину. Старик внимательно следил за погрузкой, ворчал, когда кто–то слишком резко опускал мотки, и обматерил Митьку, решившего подвинуть провод ногой.

Я обошёл «полуторку» по кругу, проверил колеса и подвеску. Гаврилюк и Климчук встали у переднего борта, а четверо электриков, вместо того, чтобы вылезти после окончания погрузки, уселись в кузове, положив винтовки на колени. Мало того — Корбут деловито залез в кабину и уселся на пассажирское сиденье.

— Мужики, вы чего это удумали? — оторопел я. — Максим Петрович, а вас–то куда несет? Мы же сейчас на передовую поедем!

— Я не для того эту цепь собирал, чтобы вы там всё похерили, — сказал старик. — Мужики под моим приглядом ее на месте соберут. А ты, военный, только места установки снарядов покажешь! Давай уже, поехали, хватит скакать!

Я только и смог, что в растерянности покачать головой — эти люди сами выбрали свой долг. Я сел за руль, завёл двигатель, дождался, пока он выровняет обороты, и тронулся, стараясь ехать осторожно, чтобы не растрясти груз и нашу электрическую бригаду.

Первые настоящие признаки утреннего боя появились лишь ближе к западной окраине, там, где улицы становились уже, а дома ниже. Сначала на глаза попались замотанные окровавленными бинтами бойцы, бредущие в тыл. Ещё дальше возле ворот валялись пустые ящики от патронов, а на земле блестели россыпи стреляных гильз. Воздух здесь пах иначе: к обычной вездесущей пыли примешивались запахи сгоревшего пороха и свежей земли.

Забор у последней линии участков, возле которого были выкопаны замаскированные стрелковые ячейки, был прострелен в сотне мест и частично расщеплён, перед ним и за ним зияли свежие воронки. Во дворе крайнего в ряду дома стояла, скрытая густыми кустами смородины, «полковушка». Расчёт сидел рядом прямо на земле, а вокруг валялись снарядные гильзы. Артиллеристы выглядели измученными. Один держал флягу, но не пил, другой вытянул ноги и смотрел перед собой так, будто видел не ягоды, а немецкую цепь, по которой стрелял полчаса назад.

Я загнал «полуторку» в знакомый узкий переулок и заглушил двигатель.

Когда мотор стих, стало слышно, что на позиции кипит жизнь: где–то неподалеку хлопнула винтовка, через несколько секунд чуть дальше грянул другой одиночный выстрел, возле домов переговаривались бойцы, звякал металл, кто–то негромко ругался. Но не было ни победных криков, ни радостной суеты. Бойцы пережили первый удар и готовились к следующему, потому что враг никуда не исчез, он всего лишь отступил за сады, и там сейчас зализывал раны, готовясь снова попробовать войти в город.

Гаврилюк первым спрыгнул из кузова. Пётр спустился следом, огляделся и сразу посмотрел на дорогу, на окопы и на линию садов, оценивая местность уже как сапер. Я вышел из кабины и сказал добровольцам:

— Не разбредайтесь, мужики! Максим Петрович, проследи! Я найду комбата и согласую с ним места установки фугасов.

Чернов сам вышел на улицу, услышав шум мотора. Капитан за последние часы изменился. Пыль въелась в лицо, на щеке темнела полоса копоти, гимнастёрка была расстёгнута у горла, а голос, когда он заговорил, оказался охрипшим, словно весь бой Чернов перекрикивал пулемёты и миномёты. При этом держался он прямо, глаза были ясные, злые, живые, и в них не было выражения человека, который только чудом избежал разгрома. Он знал, что выстоял, и эта уверенность чувствовалась сильнее усталости.

— Ну, наконец–то, — произнёс Чернов, бросив взгляд на «полуторку». — Я уже начал думать, что ваши фугасы станут лучшим оружием следующей войны.

— Простите, товарищ капитан, к первой атаке не успели, — признал я, не пытаясь оправдываться. — Но при следующей попытке немцев очень вам помогут.

Чернов поморщился, но злости на меня в выражении его лица не появилось.

— Я надеюсь, что помогут. На второй раз немцы наверняка попробуют атаковать умнее, — сказал он. — А то сейчас они пёрли нахрапом, рассчитывая, видимо, смять нас с ходу. Просчитались…

Чернов повернулся к западу и показал рукой на линию садов.

— Пехота начала накапливаться под деревьями, и мы врезали по ним из пушек. Надо отдать должное противнику — они не дрогнули. Открыли плотный огонь из пулеметов. Под их прикрытием растянулись цепями, и пошли через пустырь, стреляя на ходу. Тут мы их и встретили. Да, был момент, когда всё висело на волоске — когда они подтащили минометы и начали забрасывать нас минами. Один из расчетов «полковушки» выбили начисто. Пехота подошла на гранатный бросок. И тут на подмогу пришли бойцы Ерохина. Совместной контратакой мы загнали немцев обратно в сады. И тут по Грушевке начали садить тяжелые орудия. Как мне потом Недвигин по телефону сказал — с реки открыл огонь главным калибром монитор. Вот так и отбились.

Я оглядел позицию ещё раз. Теперь рисунок боя, который я нарисовал в уме, ориентируясь по звукам стрельбы, стал наглядным.

— Потери большие? — спросил я.

Чернов помрачнел.

— Для меня любые потери большие, — произнёс он после небольшой паузы. — Есть убитые, есть раненые. Точные цифры ещё собирают. Но батальон устоял, позиции не прорваны. Для первого удара это главное. Но теперь немцы знают, как построена система обороны, попробовали её на прочность и наверняка сделают выводы. Следующий удар может оказаться тяжелее первого.

— Значит, фугасы станут для них сюрпризом! Товарищ капитан, покажите, куда их лучше установить! — попросил я Чернова.

Комбат повернулся к садам и дороге, уходившей между ними на запад, и несколько секунд рассматривал местность, прикидывая схему следующего боя.

— Думаю, что после первого раза они, возможно, сменят подход. Основные силы двинутся не через сад, а по дороге, — произнёс он. — По ней удобно подтягивать орудия и технику. Надо ставить фугасы там.

Я прищурился, оценивая предложение.

— Надо на месте посмотреть, — сказал я. — Так–то вроде бы логично, что на дороге. Я вообще удивляюсь, что они сразу по ней не пошли.

Чернов поморщился.

— Они правильно не пошли — дорога узкая, с изгибом. Видимо опасались засады и тех же мин. Но пока они атаковали нас, их саперы вполне могли ее проверить, и убедится в безопасности. Так что — вывод очевиден.

— Хорошо, товарищ капитан, мы приступаем к установке, — сказал я.

В кузове «полуторки» лежали шесть ящиков со 152–мм снарядами, тяжёлый аккумулятор, бухты провода и собранные Корбутом детонаторы. «Электрическая бригада» была готова начать минирование.

На этот раз мы устроим немцам большую подлянку.

От автора:

Новинка у Гурова.

Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019