Я рванул на звук, на ходу перекидывая автомат в руки. Антон застыл посреди коридора. Он даже не потянулся к висящей на плече винтовке. Гражданский человек, что с него взять? Не привык быстро реагировать на выстрелы.

Дверь дальнего кабинета была распахнута. Я остановился у края проема, чтобы не влететь прямо под пули, прижал приклад к плечу и осторожно высунул голову, оглядывая помещение. Одного быстрого взгляда хватило, чтобы понять обстановку. Свет из разбитого окна ярко освещал пол, засыпанный поблескивающими осколками стекла. Запах свежей пороховой гари щекотал ноздри.

Немец лежал ничком у дальней стены, а возле двери стоял Гаврилюк с «МП–40» наизготовку. Увидев мое движение, Гриша дернул стволом, но я тут же сделал шаг назад, укрываясь за косяком и выкрикнул:

— Гришка, не стреляй, свои!

— Заходи! — довольно спокойным голосом ответил Гаврилюк.

Я скользнул внутрь, удерживая «ППД» так, чтобы не перекрыть себе обзор, и огляделся по сторонам, не поворачивая головы. Больше никого в кабинете не было.

Лицо у Гаврилюка было злое, с жёстко сжатыми губами. Ни капли растерянности. «МП–40» он держал уверенно, ствол все ещё смотрел туда, где на полу лежал Бреннер. Немец был окровавлен, одно плечо нелепо вывернуто вверх, правая рука протянута вперед, левая зажата под телом. Окно выбито вместе рамой, по подоконнику и полу рассыпалось стекло и поломанные рейки.

— Что произошло? — спросил я, не опуская автомат.

— Немец пытался сбежать, — сквозь зубы проговорил Гаврилюк. — Пришлось стрелять.

Я подошёл ближе к Бреннеру. На спине мундира темнели три аккуратные, кучно лежавшие дырки. Кровь проступала вокруг них, быстро впитываясь в ткань, но еще не успела пролиться на пол. Я носком сапога перевернул немца на бок, и сразу увидел широко раскрытые пустые глаза.

Ефрейтор был мёртв.

И тут я заметил интересную деталь — его руки не были связаны.

Я поднял взгляд на Гаврилюка. Гриша понял, что я хочу спросить, ещё раньше, чем я успел открыть рот. Его злость никуда не исчезла, но на лице проступило смущение человека, который уже сам осознал, что сделал глупость.

— А руки у него почему свободны? — вкрадчиво поинтересовался я.

Гаврилюк чуть сильнее сжал рукоять «МП–40».

— Дёргал он ими всё время. Сидел на стуле, пальцами шевелил и всё буровил что–то по–своему. Я сначала думал, дурит, а он всё крутит и крутит. Решил, что руки у него затекли, и развязал. Из жалости, — четко объяснил Гриша, не пытаясь придумать какие–нибудь нелепые отговорки. — Всё равно я у двери сидел, автомат на него направлял. Дверь за моей спиной, окно закрыто, второй выход отсутствует. Куда он денется? А тут ты из коридора крикнул. Я на голос повернулся, а он вскочил и к окну. Стекло вместе с рамой вынес. Я очередь дал.

Он произнёс это не как оправдание, а как доклад о порядке событий, где каждое действие уже совершено и обратно не поворачивается. В его голосе слышалась досада на себя, но Гриша не пытался свалить собственную вину на немца, или на шум в коридоре.

Я перевёл взгляд на Бреннера. Немец рванул бежать в момент, когда конвоир отвёл глаза. Умно, отчаянно и бесполезно. В другое время я, возможно, высказал бы Грише всё, что думаю про жалость к пленным и про то, как дорого обходится на войне человеческая доброта в отношении врага. Но сейчас стрелки часов неумолимо ползли к шести, а на станции нас ждали вагоны со снарядами.

— Ладно, — выдохнул я, заставив себя не повышать голос. — Чёрт с ним. Времени нет. Надо ехать.

Гаврилюк кивнул, словно только этого и ждал. Он, наконец, опустил ствол «МП–40», бросил последний взгляд на мёртвого немца и шагнул к двери. Я вышел первым, машинально скользнув взглядом по коридору. Дубинец стоял почти там же, где я оставил его несколько секунд назад, только теперь его пальцы сжимали приклад винтовки, а лицо стало вытянутым и напряжённым. Он не полез в кабинет, не спросил, кто стрелял, не стал проявлять любопытство. И за это я был ему почти благодарен.

— Пошли, — бросил я на ходу.

Мы двинулись к выходу из комендатуры. Коридор казался длиннее, чем до выстрелов. Облупленные стены, серые двери пустых кабинетов, потёртая дорожка на полу, следы сапог, бумажный мусор у плинтусов — всё это вдруг стало раздражающе лишним, будто само здание цеплялось за ноги, не желая выпускать нас из своего чрева. Гаврилюк шагал рядом, Дубинец двигался чуть позади, неловко придерживая ремень висящей на плече винтовки. На лице добровольца я увидел не страх, а досаду на собственную растерянность, и потому не стал ничего говорить. Он сам всё осознал.

У выхода нас встречал старший сержант Демидов. Тот самый излишне инициативный патрульный, который уже дважды останавливал меня.

Он стоял как раз там, где свет из распахнутой наружной двери ложился на пол широкой полосой. Рядом торчали двое часовых, оба с винтовками наизготовку, настороженные после стрельбы в здании. Глаза сержанта горели служебным рвением. В другой обстановке такое усердие могло быть даже полезным. Сейчас оно выглядело, как пустой формализм.

— Что там были за выстрелы? — резко спросил Демидов, глядя то на меня, то на Гаврилюка, то на «МП–40» в его руках.

— Пленный пытался бежать, — проговорил я, не замедляя шага. — Был застрелен. Пошлите кого–нибудь прибраться.

— Он в последнем кабинете, — добавил Гаврилюк с мрачной злостью. — У окна.

Демидов вскинул подбородок. Он не посторонился. Часовые за его спиной переглянулись, но не вмешались, ожидая, чем закончится разговор. Мне пришлось остановиться, почти уперевшись в грудь сержанта.

— Как это — прибраться? — возмутился он. — Вы убили пленного в здании комендатуры и просто уходите? Здесь не проходной двор. Надо составить рапорт, вызвать дежурного, провести осмотр, установить обстоятельства, опросить свидетелей…

— Обстоятельства я тебе уже рассказал, — перебил я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Он попытался бежать. Его застрелили. Всё.

— Не вам решать, всё или не всё, — упёрся Демидов. — Что за самоуправство? Пленный находился в нашей ответственности. Если его убили, значит…

Дверь штабного кабинета распахнулась, и в коридор вышел Смирнов. На гимнастёрке лейтенанта всё ещё темнели пятна сажи, лицо было усталым, но глаза смотрели остро и недобро.

— Комдив интересуется, что тут за шум, — произнёс Смирнов, окинув нас быстрым взглядом.

Демидов сразу повернулся к нему, обрадовавшись появлению старшего начальника, перед которым можно было развернуть «картину маслом».

— Товарищ лейтенант, эти типы убили пленного в здании комендатуры и собираются просто уйти! — выпалил он, тыкая рукой в нашу сторону. — Я требую провести положенное разбирательство, потому что…

— Смирно! — резко рявкнул Смирнов.

Демидов вытянулся так быстро, будто его ударили палкой по позвоночнику. Часовые тоже подобрались, хотя команда обращалась не к ним.

Смирнов шагнул ближе к сержанту. Он больше не кричал, но в его голосе проступило такое презрение к комендачу, что Демидов, наверное, предпочёл бы второй окрик спокойным словам.

— «Эти типы» — бойцы моей разведроты, — отчеканил лейтенант. — У них особое задание от генерала. Срочное задание. А ты, чучело, пытаешься его сорвать.

Демидов открыл рот, но ничего не произнёс. Смирнов смотрел на него, как на досадную помеху, как на столб, вдруг вставший на пути людей, выполняющих настоящую работу.

— Сходи и лично убери труп, пока он не начал вонять, — добавил Смирнов, не сводя глаз с сержанта. — И если комдив ещё раз спросит, почему в коридоре шумят, я скажу, что один очень исполнительный комендач решил устроить следствие за час до немецкой атаки.

Демидов проглотил воздух, покраснел, но вытянулся ещё сильнее.

— Есть, — выдавил он.

Лейтенант повернулся ко мне, и презрение сразу ушло с его лица.

— Пошли, Сошников.

Мы вышли на улицу.

Утро уже полностью вступило в свои права. Солнце поднялось над городом, заливая его резким, безжалостным светом.

Неподалеку от входа, рядом с моей «полуторкой», стояли грузовики нашей колонны. Рядом с ними переминались водители, Кулешов и Климчук. Никакой и беготни вокруг не было — все, способные держать оружие давно находились на позициях.

Кулешов первым поднял руку, увидев нас. Остальные повторили его жест.

Смирнов остановился у дверей и взглянул на Гаврилюка.

— Немца наповал завалили? — осведомился он, будто речь шла не о только что убитом пленном, а о заклинившем замке или сломанном ящике.

— Да, — отозвался Гаврилюк. — Он уже окно разбил и чуть не выпрыгнул.

— Ладно, хрен с ним, — поморщился Смирнов. — Сведения он уже дал. И бегство сам выбрал.

Я бросил взгляд на Петю Климчука и повернулся к лейтенанту.

— Товарищ лейтенант, можно мне взять Климчука? — попросил я. — Он пригодится для установки фугасов.

— Конечно, бери, — согласился лейтенант. — Кулешова только оставь. Мне хоть одна пара рук понадобится. Зимин–то в госпитале остался, а Коваленко я «на часы» возле вагонов со снарядами поставил.

— Понял, — кивнул я.

Климчук услышав своё имя, встрепенулся, и сделал к нам несколько шагов, придерживая рукой висящий на боку «МП–40».

— Пётр, поступаешь в распоряжение Сошникова, — распорядился Смирнов. — Поедешь с ними.

— Есть, — обрадованно отозвался Климчук и тут же полез в кузов «полуторки», словно только и ждал, что ему снова доверят важное дело.

Я сел за руль. Дубинец занял место в кабине справа. Гаврилюк и Климчук встали у переднего борта. Движок схватился с первого раза, глухо кашлянул, задышал ровнее, и эта привычная работа почему–то сразу успокоила меня — злость и раздражение ушли, оставив внутри лишь холодную сосредоточенность.

— Куда ехать, Антон? — спросил я Дубинца.

— Пока прямо! — доброволец рукой показал направление. — До конца этой улицы, там направо, а дальше… Дальше я покажу, когда доедем.

Город встречал нас привычным видом выбитых окон с колышущимися от ветра занавесками. За пустыми проёмами прятались тёмные комнаты, брошенная мебель, и какие–то чужие, внезапно открывшиеся глазу детали мирной жизни: медная «шишка» на спинке кровати, белая миска на столе, перекошенная рамка с фотографией на стене, обклеенной бумажными обоями в розовый цветочек.

Первый патруль добровольцев попался нам у перекрёстка. Четверо мужиков, лет около сорока, стояли возле поваленного забора, держа винтовки, кто во что горазд — кто поперек туловища, кто за шейку приклада, стволом вниз, кто цевьем на плече. На рукавах у всех краснели повязки. Один был в замасленной спецовке, второй в старом пиджаке, застёгнутом на разные пуговицы, третий в гимнастёрке без знаков различия, четвёртый — широкоскулый, с обветренным лицом, в брезентовой куртке и кепке, съехавшей на затылок. Они выглядели совершенными неумехами в обращении с оружием, но вид имели очень серьезный, понимая, что город придётся держать именно им, никто другой за них этого не сделает.

— Притормози, — попросил Дубинец.

Я плавно нажал педаль, и «полуторка» остановилась рядом с патрулём. Пыль из–под колёс поднялась и лениво поползла к забору. Мужчины насторожились, подняли винтовки, но, узнав Дубинца, сразу опустили стволы.

— Антоха, здорово! — к кабине шагнул широкоскулый. — Ты чего здесь?

— Стёпа! Нужна ваша помощь! — сказал Дубинец. — Собери всех электриков. Всех, кого найдёшь. Поищите старика Корбута. Скажи, что это нужно для обороны города. Пусть ждут нас в мастерских.

Стёпа не стал переспрашивать, зачем понадобились электрики. Лицо у него сразу стало деловым, как у человека, которому дали понятное задание.

— Сделаю, Антоха, — отозвался он и повернулся к остальным. — Я во вторую роту. Вы стойте здесь.

Добровольцы по очереди степенно кивнули. Стёпа рванул вдоль забора быстрым шагом, почти переходя на бег, но винтовку с плеча не снимал. Дубинец проводил его взглядом, хлопнул ладонью по дверце кабины.

— Поехали, Володя. Вон там направо, — подсказал он, тыкая пальцем. — Эта улица прямо к станции ведет.

Я свернул. Переднее колесо перескочило через обломок карниза, «полуторка» качнулась, в кузове что–то глухо стукнуло, Гаврилюк недовольно ругнулся. Дубинец оглянулся через плечо, убедился, что бойцы на месте, и наклонился ко мне.

— Если Корбута отыщут, дело пойдёт быстрее, — сказал он громко, перекрикивая мотор. — Он старик вредный, но в проводах разбирается лучше, чем все остальные электрики, вместе взятые.

Я лишь пожал плечами. Для меня «старик Корбут» был всего лишь очередной чужой фамилией в чужом городе, а не живым человеком с неприятным характером.

Чем ближе мы подъезжали к станции, тем больше виднелось разрушений. Взрыв прошелся по району, как паровой каток, снося всё на своем пути. К выбитым окнам добавились сорванные крыши. Некоторые одноэтажные дома просто сложились вбок, как картонные коробки. Поваленные заборы тянулись вдоль проезжей части чередой торчащих столбов. Битое стекло блестело на солнце. На обочинах попадались обломки мебели, вырванные оконные рамы, расщепленные доски. Людей здесь не было видно вообще.

— Вот она, станция! — сказал Дубинец, грустно улыбнувшись, словно увидел родного, но тяжело больного человека.

Впереди появились красные кирпичные стены пакгаузов без крыш, за ними виднелась свалка металлолома, как мне сначала показалось. Но это были искореженные железнодорожные пути — выгнутые дугой рельсы, расщепленные шпалы, многотонные вагонные тележки, разбросанные то тут, то там, как забытые детские игрушки.

На месте взорванных эшелонов со снарядами зияли цепочки огромных воронок, вокруг которых земля, щебень и битый кирпич смешались в одно пестрое месиво. Обгорелые обломки досок лежали почти сплошным ковром, скрипели под колёсами.

Я поймал себя на диком, совершенно чуждом этому времени сравнении — местность выглядела так, словно здесь рванула атомная бомба.

В моей прежней жизни я видел в интернете картинки из игр про постапокалипсис: покрытые пылью разрушенные города, выжженные пустоши, вывернутая взрывами броня танков, багровое небо над торчащими, словно сломанные пальцы, домами. Всё это было придумано и нарисовано в расчете на то, что игроку станет тревожно, но одновременно он восхитится этой жуткой завораживающей «красотой».

Здесь не было красиво. Здесь пахло гарью, пылью, и смертью. А «ядерный гриб» над этим местом все–таки поднимался четыре дня назад — я помнил это страшное зрелище.

— Правее держи, — напряжённо произнёс Дубинец. — Видишь вон там, с краю, у самой стены пакгауза, несколько вагонов? Нам туда.

Я повёл машину, лавируя между крупными обломками. «Полуторка» двигалась медленно, осторожно, передние колёса то и дело перескакивали через доски и куски кирпича. Несколько раз мне приходилось выворачивать руль почти до упора, объезжая рваные куски кровельного железа, которые могли распороть шины. Гаврилюк и Климчук молчали, но я чувствовал их напряжение спиной, хотя не видел лиц.

Уцелевшие вагоны стояли далеко в стороне от эпицентра и целыми не выглядели. У первого была обгоревшая крыша: на неё, видимо, падали горящие обломки. У второго обуглились стенки, но внутрь огонь не проник. Третий и четвертый были украшены многочисленными мелкими проломами.

Возле вагонов стоял Коваленко.

Николай вскинул автомат, но при нашем приближении опустил ствол. Вид у него был бодрый, хотя глаза покраснели от бессонницы и пыли.

— Здорово, парни! Живые? — сказал Коваленко, глядя на нас с явным облегчением. — А то нам лейтенант сказал, что вас в разведку отправили. Когда меня сменят?

— Потерпи еще немного, Коля, — отозвался я, выбираясь из кабины. — Вот как закончим с одним важным делом, товарищ Дубинец сюда парочку добровольцев пришлет. Верно, говорю, Антон?

Дубинец понятливо кивнул.

— Утешил, — проворчал Коваленко.

— Показывай, Коля, что тут где лежит! — сказал я, осматриваясь — двери всех вагонов были открыты, в двух виднелись ящики, в «дырявых» было пусто.

— Снаряды здесь! — Коваленко махнул рукой. — Ракеты рядом. В тех двух патроны были, но их полностью вытащили.

Я залез в первый вагон. Внутри пахло гарью и оружейной смазкой. Массивные деревянные ящики стояли ровными аккуратными штабелями, и эта аккуратность выглядела почти вызывающе среди окружающего хаоса. На крышках виднелись трафаретные надписи «152–мм. ОФ». Ниже шла строка с номером партии, годом изготовления, кодом завода, и ещё какие–то служебные отметки.

— Неужели всё уцелело? — спросил Гаврилюк, залезая вслед за мной.

— Похоже на то, — произнёс я. — Сейчас проверим.

Крышка откинулась с сухим треском. Внутри, в деревянных вкладышах, лежала здоровенная стальная чушка, слегка тронутая ржавчиной. Рядом, в отдельном гнезде, находился заряд в латунной гильзе.

— Один ящик — один снаряд. Около семидесяти кило вместе с тарой, — прикинул я. — Берём вдвоем. Загрузим шесть штук.

Гаврилюк посмотрел на штабеля.

— Шесть? — уточнил он. — Не маловато? Здесь вон сколько!

— Шесть, — подтвердил я. — Больше просто не успеем поставить.

Началась тяжелая монотонная работа. Мы с Гаврилюком вынимали ящик из штабеля и передавали вниз. Климчук и Коваленко принимали, и относили к «полуторке». Там Дубинец волоком оттаскивал груз к переднему борту.

Управились минут за десять.

— Для начала хватит, — сказал я. — Теперь ракеты посмотрим.

Второй вагон стоял рядом. Его дверь слегка перекосило от удара взрывной волной. Внутри тоже лежали ящики, но другой формы, и с иной маркировкой. На крышках виднелась крупная надпись «РС–132», рядом трафаретные строки с номером партии, годом, заводом, количеством реактивных снарядов. Один ящик был вскрыт, и я увидел в нем тупоносые ракеты со стабилизаторами, выглядящие неестественно мирно, как изделия «Кружка юных космонавтов» из районного Дворца пионеров.

Я смотрел на них дольше, чем собирался. Очень хотелось схватить хоть одну, но я заставил себя отвернуться.

Без самой примитивной установки, без ровных направляющих — они бесполезны. И времени на работу с ними сейчас не было. Недвигин был прав: если доживём до полудня, можно будет вернуться к этой мысли.

— Эти брать будем? — спросил Пётр, глядя на ящики с явным интересом.

— Нет, — отрезал я. — Сейчас не до них. Сначала фугасы.

— А жалко, — признался Климчук. — Вид у них занимательный.

Мы вернулись к «полуторке». Коваленко посмотрел на нас с тоской — мы уезжали по важным делам, а он оставался охранять вагоны среди развалин.

— Николай, стой здесь до смены, — напомнил я.

Коваленко скривил губы.

— Ну, что поделать. Постою тут. Как памятник…

Дубинец снова сел в кабину рядом со мной.

— Мастерские вот там, за разрушенными складами, — показал Дубинец. — Вон там, левее, есть проход.

— Они уцелели? — уточнил я, заводя мотор.

— Крыша пострадала, но стены устояли, — с какой–то особой гордостью ответил Дубинец. — Их еще при царе построили, на века.

Ехать пришлось ещё осторожнее, чем раньше: груз в кузове был тяжёлым, и не любил резких рывков, а вокруг по–прежнему лежали перекрученные рельсы, битое стекло, рваное железо, обгорелые доски и кирпичная крошка. Машина ползла через разрушенную станцию, поскрипывая рессорами, и каждый удар колеса о невидимый под пылью обломок отдавался в кузове глухим деревянным стуком.

Дубинец оказался прав — железнодорожные мастерские выглядели сильно побитыми, но уцелели. Низкое длинное здание из красного кирпича с арочными окнами не сложилось, не развалилось, не превратилось в груду щебня. Оно стояло посреди общего хаоса с выбитыми стеклами и дырами в крыше, как древняя непокоренная крепость.

У входа нас ждали четверо мужчин. Все были среднего возраста, с винтовками и красными повязками. Обычные работяги, которых война выдернула с привычного места у верстака.

Дубинец вышел из кабины и оглядел их.

— Корбут где? — спросил он без приветствия.

Седоватый доброволец развёл руками.

— Пока не нашли, Антон. Стёпа прибежал, поднял нас, как пожарных, сюда послал. А Петровича дома не было. Послали ещё двоих искать.

Дубинец нахмурился.

— Нужен он нам, — произнёс он. — Очень нужен.

— Значит, найдём, — отозвался доброволец. — Ты лучше скажи, что делать.

Я шагнул вперёд.

— Нужно собрать электрическую цепь, — начал я, обводя мужиков взглядом. — Не буду темнить и играть в секретность — цепь нужна для подрыва фугасов в полевых условиях.

— Какой длины понадобятся провода? — буднично уточнил седоватый, словно речь шла об устройстве праздничной иллюминации.