Боль пришла внезапно.

Кто-то огромный и невидимый взял сердце в руки, словно пытался рассмотреть, что именно поддерживает в человеке состояние, называемое жизнью. Не удовлетворившись, он сжал пульсирующий красный комочек, и Сергеев застонал от резанувшей грудь невидимой молнии и стонал, пока не понял, что боль не отпустит его до самого беспамятства.

А потом пришла черная пустота.

Вслед за пустотой пришел ангел.

У него было два белых крыла, загорелые мускулистые руки и усталость, сквозившая в синих почти равнодушных глазах.

— Ты собрался? — спросил ангел.

Попробуй, ответь на этот вопрос!

Одно дело, если ты собрался куда-то уезжать, на время, не навсегда. Совсем другое, если тебе говорят о печальном конечном пункте.

— Погоди, — сказал Сергеев. — Не гони.

— График, график, — нетерпеливо сказал ангел. — Подумай, дружок, ты же не один.

— Да я понимаю, — сказал Сергеев. — Мне бы радоваться, в конце концов, ты ведь прилетел, не кто-то другой. А почему за мной?

Ангелу такие вопросы задавали не раз, иначе бы он и не поморщился, да что там говорить, крылья бы вместе не свел.

— Ты что — поспорить хочешь?

— Какие споры, — сказал Сергеев. — Я же понимаю, у каждого свои заморочки. Только и ты пойми, не каждому ангел является. Я-то вообще удивиться должен. Ну, что ты крылья развесил? Ты что, не знал, я же заповеди нарушал! Кто говорил — не убий?

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Только ты сам прикинь, ну, убил? Так кого? Не творение божье! У него ведь на совести девять трупов. Он ведь этим не кончил бы, если бы ты со своим «Макаровым» не влез. Это только с одной стороны ты заповедь нарушил, а ведь с другой стороны ты пользу обществу принес. Людей спас. Не так?

— Не так, — сказал Сергеев и потянулся к тумбочке, на которой стояли лекарства. — Хрен с ним, с маньяком этим долбанным. А не укради?

— Ты только про это не вспоминай, — зевнул ангел. — Украл? Так у кого украл? У нищего, у сирого, у обездоленного? Он ведь богаче многих был, потому ты и рискнул шкурку с него содрать. Что, не прав я? Да и не один ты был. Честно говоря, идея-то и не твоя была. Ведь так?

Мятная таблетка валидола приятно холодила полость рта. Не зря же говорят, что вместе с таблеткой нитроглицерина надо принимать при приступе таблетку валидола. Мягче все кажется, мягче и безопасней.

— Может, ты и прав, — посасывая таблетку, сказал Сергеев. — Ерема меня соблазнил тогда, но ведь одинаково действовали, а? И пистолет ведь у меня был, а не у Еремы!

— А Ему без разницы, — сказал ангел. — Ему ведь главное, кто слово сказал. Помнишь ведь — «в начале было слово»? Ты, это, сосать — соси, только не забывай, что я по делу! Я ведь тоже зубы заговаривать умею!

Нет слов, ангел тоже разговаривать умел. Только ему, наверное, по чину дано было то, чего Сергеев годами добивался. Но это ведь как получится — один всю жизнь пирожки лепит, а у него выходят чебуреки или кулебяки рисунчатые. А другой вообще к возвышенному тянется, пока не убедится, что поймал кильку вместо макрели.

— Одеваться? — спросил Сергеев.

— Без разницы, — сказал ангел. — Не суетись, не на курорт едешь.

— Неудобно, — Сергеев сел на постели и поежился. — Все-таки предстать предстоит...

— Держи карман, — с усмешкой сказал ангел. — Как же, прямо сейчас кинусь тебе аудиенции устраивать. У Него таких, как ты, знаешь сколько?

Сколько у Бога таких, Сергеев догадывался. И все-таки жалко ему было, что все так быстро заканчивается. Пятьдесят ему было с хвостиком. Другие в это время только жить начинают.

— Погоди, — сказал он. — А как же «не прелюбодействуй»? У меня ведь...

— Да знаю, знаю, — сказал ангел. — Но если честно, ты ведь ее одну всю жизнь и любил. Ну, жил с другой, так это не ты, это жизнь так сложилась. А в душе у тебя всю жизнь одна только Симочка и была. Думаешь, Господь об этом не ведал?

Он сверху вниз глянул на Сергеева.

— Хорош зубы заговаривать! От судьбы не уйдешь. Кончается твоя ниточка, вот-вот ее Норны подрежут. Ты к себе прислушайся, сам почувствуешь.

Сергеев послушно прислушался.

В теле была необычайная легкость, летать он был готов, такие дела. А боли не было. Ушла куда-то боль. И кончики пальцев холодеть стали. И ноги мерзнуть.

— Он еще говорил, чтобы почитали отца с матерью, — сказал он, неторопливо натягивая рубаху. — Не получилось у меня.

— Папашка у тебя был не сахар, — согласился ангел. — Пил как лошадь, семью ночами гонял. Трудно такого почитать, а любить вообще невозможно. А матери ты и не знал почти, она ведь умерла, когда тебе три года было. А мачеха... Мачеха и есть мачеха. Это редко бывает, когда женщина в семью входит и к детям как к родным относиться начинает. Простили тебя. Давай, пора уже, с небес поторапливают. Ты еще про день субботний меня спроси.

Сергеев натянул брюки и непослушными руками принялся застегивать ремень. Натужно он справился с пряжкой, потом растерянно огляделся по сторонам. Странно ему было, что вот сейчас его не станет, а в комнате все останется по-прежнему. Придут чужие люди, станут рыться в его вещах, потом соберут письма, фотографии и выбросят их в ближайший мусорный бак. А потом фотографии будут медленно выцветать на городской свалке, если только не попадут в огонь. И его изображения станут сереть, гаснуть, пока не исчезнут совсем. И тогда он умрет окончательно.

— Готов? — поинтересовался ангел.

— Слушай, — вспомнил Сергеев и уцепился за воспоминание обеими руками, отчаянно, истово, как хватается утопающий в проплывающую мимо корягу, отлично понимая, что она его не удержит на плаву. — Я ведь неверующий!

Ангел усмехнулся. Ласково усмехнулся и вместе с тем строго. Так улыбаются непослушному ребенку, когда хотят сделать ему замечание.

— А это даже хорошо, — сказал он. — Всуе имя Господа не произносил, других богов в сердце не носил... В общем, не творил ты себе кумира. Все нормально, дружок, успокойся.

Он еще раз оглядел понурого Сергеева, подхватил его сильной рукой, с хлопаньем раскрыл крылья, и они полетели вверх, в сгущающуюся колкую от звезд темноту, туда, куда рано или поздно попадут все — верующие и неверующие, раскаявшиеся и грешные, жившие и существовавшие, умные и глупые — в золотые небеса, которые вечны и которые нас ждут.

Царицын, 22 июня 2003 года.