Посвящается моей сестре Беляновой Наталье

Свобода — это не то, что вам дали.

Это — то, что у вас нельзя отнять...

Франсуа-Мари Аруэ Вольтер

Так нацарапай с улыбкой пера:

«Благодарю, что не умер вчера».

А. Вознесенский

Морг седьмой больницы города Волгограда.

Отец голым беззащитно лежал на дюралюминиевом столе. Врач деликатно кашлянул у меня за спиной. Я смотрел на отца, еще не веря в случившееся. Мне казалось, что это лежит не он — просто какой-то мужик, привезенный с очередного места происшествия и в силу обстоятельств чем-то неуловимо похожий на моего отца, который сейчас сидит на балконе своей квартиры и неторопливо курит сигарету.

Отца забрали ночью, у него начались страшные боли. Мать позвонила уже около трех часов — то ли ночи, то ли утра — сказала, что отцу плохо, и я вдруг отчетливо понял — это все. И вот теперь он лежал передо мной, я не мог отвести взгляд от его спокойного лица. Утром мы подняли всех, кто мог помочь, Андрей Барамия позвонил профессору Медакадемии, но было поздно — отец уже умер, и только аппарат искусственного дыхания создавал видимость жизни в мертвом теле.

Мне предстояло принять самое страшное в моей жизни решение — приказать отключить установки, делающие мертвое тело живым. А что сделали бы вы на моем месте?

Сейчас я прощался с отцом.

Я просил прощения за все — за непослушание в детстве, за обиды, которые я нанес ему, самоутверждаясь в юности, за недостаток внимания, оказанный в зрелые годы. За то, что я жил без него, а он без меня.

На столе лежал человек, который был частью меня, если хотите, большей частью  — ведь он дал мне все то, что делало меня человеком. Сейчас его не стало. Испытывал ли я сожаление? Скорее всего, нет, родители и в самом деле должны умирать раньше своих детей. Дети должны хоронить родителей. И никак иначе. В противном случае теряется связь времен.

Мысленно я плакал.

Окружавшая обстановка — все эти столы, причудливо изогнутые лезвия, разложенные на приставном столике, совсем не смущали меня — последние годы я часто бывал в моргах, смотрел трупы, привезенные «с земли», даже научился выпивать с патологоанатомами и стал таким же циником, как и они. Я работал начальником отдела по раскрытию умышленных убийств и других тяжких преступлений против личности. Должность, на которой привыкаешь к мертвецам.

Вот закусывать в морге я так и не привык. Глупые и неуместные мысли посещали меня при виде куска жареного мяса или колбасы.

К черту!

Сейчас на оцинкованной поверхности стола лежал мой отец.

Многие боятся смерти.

Отсюда и покаяния и жертвования на храмы Божии — последние попытки прислониться к религии и таким образом обрести призрачную надежду на спасение души. Поздно каяться, поздно посыпать голову пеплом. Душу надо было спасать раньше. Или вы и в самом деле думаете, что для «солидных господ есть солидный Господь»? Каждый человек есть высшая ценность на земле. Со смертью человека мир становится беднее на единицу его «я».

Последние годы мне часто приходилось хоронить друзей, товарищей и сослуживцев.

Погребальный ритуал служил живущим основанием для встреч. Где же еще увидеться? Увидеть знакомых, убедиться радостно, что они все еще живы, а стало быть, жив и ты. Правда, последнее время я стал избегать похорон. Очень неприятно видеть и понимать, что время сужает сферу твоего существования. Уходит все больше знакомых, мир беднеет, скоро я останусь один или уйду вслед за теми, кто покинул мир раньше. Пожалуй, так будет лучше — жить в пустоте — значит уподобиться рыбе, вытащенной из воды. Постепенно ощущаешь свое одиночество и понимаешь, что неизвестные мыслители, оставившие след в Библии, правы. «Человек одинок». По сути, мы живем свою собственную жизнь, все окружающее нас лишь антураж, придающий нашему существованию подобие реальности. Человеческие связи не прочны, они рвутся от нажима случайностей. Пятидесятилетний Л. Н. Толстой в «Исповеди» пишет: «Две мыши — белая и черная — то и дело подтачивают корни куста, на ветвях которого я вишу над пропастью. Я держусь за ветви жизни, зная, что неминуемо меня пожрет дракон смерти». Что и говорить — дракон придет за каждым. Бессмертных людей нет.

О смерти я думаю с любопытством.

Интересно, как я сам восприму приближающийся конец — испугаюсь или нет? Что там, за последней чертой? Есть там что-нибудь или наша участь — быть телом, которое достанется белым кладбищенским червям? И как оно наступит — мгновение, за которым я перестану существовать? И что буду чувствовать я, понимая, что время пришло, и пустота охватывает меня своими мягкими лапами?

Отца хоронили в ясный день.

Сколько собралось людей проводить его в последний путь! Мама плакала. Двор был полон людьми. Ко мне подходили со словами соболезнования знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые люди.

Что я знал об отце?

Шестнадцатилетним он работал на железной дороге, потом на шахте в Донбассе, а когда объявили набор в военное училище, он, не раздумывая, согласился, в сорок шестом окончил училище и стал офицером. Ну, а дальше — служба в армии, заграница в лице солнечной Венгрии, демобилизация, когда Никита-кукурузник решил, что авиация стране не нужна, работа в СПТУ водителем автодела, переезд в Волгоград, где он до самой пенсии работал инженером по безопасности движения. Ничего героического, все обыденно, но, может, именно в этом и состоял героизм. Мой отец был настоящим человеком, поэтому его и пришло проводить так много людей.

Отец прошел три эпохи — сталинскую, хрущевскую и брежневскую. В каждой из них было несладко. А в конце он пережил пришествие Собственника. Судьба! Мир постепенно менялся в худшую сторону. Если в бочку меда ежедневно добавлять ложку дегтя, в конце концов, придется хлебать голимый деготь.

Умирая, известный советский русский писатель Виктор Астафьев оставил предсмертную записку. «Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощанье. Виктор Астафьев». Астафьев был прав. Отец бы подписался под сказанным. Пожалуй, я тоже подпишусь под словами писателя. Я тоже пришел в мир добрый и родной, я тоже любил его и жил светлой мечтой о всеобщем Братстве. Постарев, я готовлюсь покинуть его вслед за отцом. Но мир изменился, он стал злым и порочным. Чего тут говорить? Что можно сказать в его оправдание?

И нужно ли вообще говорить что-то?

Что-то неправильно в нашем мире.

Негативных эмоций стало больше, почти каждый день где-то гремят взрывы, падают вертолеты, тонут подводные лодки. Растут цены. Вчера еще брал продукты на рынке по одной цене, сегодня зашел — глаза стали круглыми от удивления. Растет квартплата — так бы зарплата росла или пенсия, как вздувают тарифы на все виды услуг. Что-то покалывает в боку. Но к врачам лучше не обращаться — не дай бог, скажут, что нужна операция, опять все доходы и расходы перекраивать придется. Сын пошел в первый класс — от цены на тетрадки и учебники два дня в себя прийти не мог.

А по телевизору все хорошо. Реформы движутся, углубляются и идут вширь при полном одобрении народа. Глаза бы не смотрели, а уши не слушали.

Все, дорогой друг! Ты — готов.

Выключи телевизор. Забрось куда-нибудь страшную газету. Садись на электричку и поезжай неторопливо до ближайшей рощи. Встань среди деревьев, оглядись. Вслушайся в шорох капель дождя, ползущих по уже желтеющим листьям. Сядь на траву и посмотри, как продирается через чащу травинок маленький муравей. Ему тоже тяжело, но он не ропщет. Он несет травинку в свой муравейник.

Расслабься и успокойся. Посиди под березой или тополем. Послушай сороку, стрекочущую в стороне.

Все не так уж и плохо.

У любых неприятностей есть одно прекрасное качество — рано или поздно они кончаются.

Все соткано из забот, тревог и сожалений. Так уж заведено в этом проклятом мире.

Пройдись по шуршащим листьям, задрав голову, посмотри, как, посверкивая под выглянувшим из-за туч солнцем, плывет серебристая паутинка. Втяни воздух, что пахнет грибами и свежей росой.

Есть дом.

Есть твои дети.

Есть река, лениво несущая волны с севера на юг.

Когда-нибудь все устроится. Когда-нибудь все будет хорошо. Помните, как нам говорили раньше? Если не мы, так наши дети, а уж внуки — и говорить не приходится. Так и будет. Не мы, так внуки...

Жаль! Хотелось бы самим.

Совсем недавно внучка спросила, счастлив ли я. В работе русского историка В. О. Ключевского «Верование и мышление» наткнулся на фразу: «Он слишком умен, чтобы быть счастливым и слишком несчастлив, чтобы быть злым». Даже вздрогнул — насколько точно сказано!

И пусть все плохо, пусть забот и волнений не становится меньше, пусть растут цены и почти не растет зарплата — все-таки прекрасно, что есть утренняя роса, звонкая тишина и круги на поверхности тихого озера от играющей рыбы.

Собирая грибы, оставляя след на пологой росистой траве, вдыхая запахи леса, ты поймешь: как хорошо, что ты есть на Земле! Как хорошо, что есть этот лес, эти облака, этот мелкий осенний дождь, что котенком игриво шуршит средь листвы.

Наша жизнь удивительна и неповторима.

А наши неприятности...

Что о них говорить?

Они входят в условия жизни.

Что мы знаем о слонах?

Кто сказал, что слон — это сухопутное существо, тот ничего не знает о них.

Первое свидетельство о слоне, путешествующем по океанским просторам, мы имеем от южноафриканскою фермера из провинции Наталь Хага Баланса. Утром 1 ноября 1920 года он бесцельно смотрел в океан и вдруг заметил на расстоянии в треть мили бурное волнение в воде. Сбегав за биноклем, Баланс рассмотрел двух сражающихся с кем-то касаток. Третье существо ославилось загадочным, пока не вынырнуло на поверхность. Изумленный фермер узнал в существе слона. Необычная схватка, как сообщалось в местных газетах, длилась достаточно долю, победителями остались касатки — они покинули район схватки, оставив слона безжизненно покачиваться на волнах.

Когда сообщение об этой схватке появилась в лондонской газете «Дейли мейл», в газету начали поступать сообщения от читателей, побывавших в английских колониях. Корреспонденты сообщали, что лично наблюдали слонов, плавающих в устьях больших рек. Однако мало кто верил, что огромные и тяжелые четвероногие способны долго плавать на глубине, превышающей их собственный рост.

Тем не менее, однажды труп слона прибило к Ледниковому острову на Аляске в 1930 году, а в 1944 — к берегу в западной части шотландского местечка Кинтайра. В 1955 году тела двух слонов вынесло на песчаный берег неподалеку от Веллингтона в Новой Зеландии. В 1971 году в Северном море тело мертвого слона попало в сети рыболовецкого траулера «Ампула».

Где Африка и где Шотландия? Казалось совершенно невероятным, что слоны могут проплыть по океану такое расстояние.

Тем не менее, в 1979 году адмирал Кадиргам сделал снимки слона, беззаботно плывущего и резвящегося в океане в двадцати милях от берега Шри-Ланки. Выяснилось, что индийские слоны, как и их африканские собратья, любят путешествия по океану. Подобные случаи имели место и в последующие годы.

Глядя в лицо фактам, самые заядлые скептики вынуждены были признать, что слоны могут превосходно плавать и пересекают в своих путешествиях значительные расстояния. Осталось неизвестным лишь одно — что гонит их в океан, что заставляет пускаться в длительные и загадочные плавания на марафонские дистанции? Быть может, слоны мечтают о светлом береге с банановыми пальмами и полным отсутствием погонщиков и врагов?

Путешествующие по океану слоны остаются загадкой для специалистов всего мира. Никто не может сказать, что за цель преследуют слоны, пускаясь в опасные океанские путешествия. Что живет в слоновьих душах? Мечта о земле обетованной? Любопытство или желание познать открывающийся перед ними мир? Стремление открыть для себя новые земли?

Как это ни странно, наше государство подобно слону, пустившемуся в невероятное плавание по океанским просторам.

Видимой конечной цели своего плавания оно не имеет, государство пустилось в него, стараясь достичь светлого капиталистического берега, не имея ни компаса, ни маршрута. Точно так же мы когда-то пустились в путешествие, стремясь в светлое коммунистическое завтра. Мы долго плыли и в этом плавании потеряли всякий интерес к конечной цели. К тому же океанские течения уносили нас все дальше и дальше от основного фарватера, наконец, подобно нерадивым яхтсменам, участвующим в парусной регате, мы обнаружили, что бесповоротно отстали от фаворитов гонки, потеряли ветер и покачиваемся без движения на волнах, в то время как остальные участники гонок все увеличивают дистанцию между нами.

И мы спохватились. Подобно слону мы вновь полезли в океанскую воду, совершенно не представляя, каких земель мы стремимся достичь. Мы просто странствуем.

Океанские волны накатываются на нас и грозят штормами. Внизу — чужая хищная жизнь. Среди покачивающихся водорослей извиваются щупальца кальмаров и скользят стремительные тени касаток. Мы стремимся выгрести, наши ноги неустанно молотят воду, и мы удаляемся все дальше и дальше от берега, по-прежнему не представляя конечной цели своего путешествия. Но ведь могущество государства начинается с осознания цели и путей ее достижения. Жизнь — это ежедневная практика, подкрепленная теоретическими изысканиями. Прежде чем отправиться в плавание, надо наметить маршрут. Невозможно стать богатым, не наметив себе жесткой цели стать таковым. Цель ставит ограничения в путях ее достижения. Стремясь к богатству, невозможно сострадать ближнему, ибо конечная цель того и другого просто несовместима. Выбор цели всегда определяет путь, который предстоит пройти.

Куда нам плыть?

Всем нам хочется, чтобы впереди открылись солнечные и банановые пляжи Флориды. Но кто сказал, что мы обязательно доплывем до них, а не выберемся, покачиваясь от усталости, на грязные и нищие берега Бангладеш?

Изо всех свобод со всей слоновьей изящностью мы оставили за собой одну — трубить, задирая к небесам хобот. Мы по-прежнему впереди планеты всей в области балета и продажи своего будущего — ведь сегодня мы по сходной цене продаем, продаем, продаем то, что позарез будет необходимо грядущим поколениям. Не думаю, что потомки будут благодарить нас, получив в наследство изнасилованную землю, истощенные газовые и нефтяные месторождения, лысую степь Сибири.

А еще мы делаем ракеты и возим на них в космос американских туристов, запускаем чужие спутники, которые будут отслеживать, что происходит в нашей стране.

Россия — усталый слон, что плывет в океане истории.

Мы плывем, мерно взмахивая ногами, сражаясь с акулами и касатками, а над нами светят чужие созвездия, вспыхивают незнакомые зарницы, и океанская вода пенится вокруг слоновьего тела. Мы никого не догоняем, мы не стремимся к определенной конечной цели. Мы уже не загадываем, как скоро доберемся до берега, к которому стремится наша душа.

Мы просто плывем, вздев вверх хобот и стараясь вдохнуть в уставшие легкие свежий воздух.

Плывем...

Доплыть бы до сладкого берега светлого завтра, где текут молочные реки.

Не растерять бы себя среди океанских глубин.

В противном случае историки будущего будут гадать, куда мы плыли наперекор океанским течениям, каких берегов стремились достичь?

Мы живем в постконтреволюционном мире.

Революция — это событие, позволяющее сделать обществу шаг вперед. Контрреволюция — отступление. Если общество становится хуже — значит, что-то было не так, что-то неправильно сделано. Реформы не делают людей лучше. В лучшую сторону человек может измениться только сам.

Если в результате изменений мир заполонили бандиты и негодяи — значит, сами изменения были неправильны, любые реформы должны улучшать жизнь людей, если только они были направлены на это. Покажите мне правителя, который хотел плохого! Каждому хотелось осчастливить мир. Хотели как лучше, получилось как всегда.

Реформа, которая изначально служит плохой цели, контрреволюционна.

Наша жизнь лишена логики.

Станете ли вы, отправляясь в путешествие на длительный срок, распродавать свои запасы воды и продовольствия? Только в том случае, если вы безумец или самоубийца. А вот продавать невозобновляемые запасы нефти и газа, руды и угля — это мы запросто. И плевать нам на то, что полученными за проданные ресурсы деньгами воспользуется малая часть общества, плевать нам на то, что таким образом мы лишаем будущего наших детей и внуков. Я бы еще понял, если бы хотя бы часть денег потратили на разработку альтернативных источников энергии. Но мы не делаем этого. Я утверждаю, что у нашего государства нет будущего, ибо мы его прожигаем в настоящем. Мы транжирим наше будущее на футбольные клубы для пресыщенных нуворишей, мы транжирим наше будущее на супергонорары для доморощенных эстрадных и футбольных «звезд» и «звездочек», но большую часть нашего будущего сжирает монстр по имени государственный аппарат. Страна похожа на огромный луг. На этом лугу пасется стадо ленивых чиновников, и из пасти каждого из них торчат долларовые бумажки. Стадо это растет — скоро наступит время, когда на одного работающего будет приходиться такое количество чиновников, которое трудовое население не сможет прокормить. И тут чиновничество с тревогой посматривает на своих конкурентов — пенсионеров. Поэтому чиновники ненавидят пенсионеров и готовы сделать все, чтобы их было меньше — от отъема ранее установленных льгот до увеличения сроков выхода на пенсию.

Чиновники — это та категория, которая склонна к постоянному воспроизводству. Чиновники размножаются такими темпами, что остальное население за ними просто не поспевает. Административное болото полнится бездельничающими лягушками, которые считают, что комариное поголовье над ними будет роиться вечно. Стоит образоваться новому учреждению, как оно приступает к созданию своих инструкций, декретов, указов, запросов, анализов, аттестаций и иной документации, без которой немыслима деятельность любой администрации. Маленький ручеек этих документов постепенно превращается в заметный ручеек, который постепенно превращается в маленькую неспешную речку, та в свою очередь стремится стать рекой побольше и так далее, пока река не впадет... Нет, это она думает, что впадет в океан. На деле впереди болото, в которое неизбежно превращается поток регламентаций и запретов. А запреты неизбежны. Заботясь о своем будущем, административная бюрократия постоянно увеличивает ареалы своей охоты, внимательно прислушиваясь к возгласам недовольных. И как только эти возгласы начинают перерастать в возмущенные крики, административная бюрократия начинает окружать возмущенных запретами, уложениями, готовыми превратиться в статьи, регламентирующие уголовное наказание.

Конечной целью деятельности бюрократии всегда являются лагеря для инакомыслящих. Другим путем наша административная буржуазия не может себя защитить. Таким образом, поощряя рост чиновничества и не препятствуя ему, мы готовим лагеря для своих детей.

В чем смысл нашего существования на земле?

Не мне отвечать на этот вопрос. Столько мудрецов ломали голову лишь для того, чтобы объяснить, для чего мы живем на земле. Зачем? Жизнь не требует оправданий, она просто вручается каждому из нас — дар, от которого не отказаться. Шарль Бодлер сравнивал себя с Икаром, упавшим на землю. Если честно, все мы Икары, летящие к земле. Мы живем, потому что нас родили. А для чего...

Мне ближе всего мысль Аристотеля. Тот сказал, что смысл человеческой жизни — служить другим и делать добро. Именно этому учил меня отец. Отец был коммунистом. Рядовым коммунистом, чье звание не дает никаких прав, но устанавливает одни обязанности.

Тогда призыв поэта Александра Межирова «Коммунисты вперед!» не был пустым звуком. Так оно все и было. Так и было.

Жизнь отца была прямой линией, он жил не подличая, не вступая в интриги, не делая гадостей никому. Этого он добивался и от меня. Что ж...

Я сын своего отца.

Я верил и продолжаю верить в коммунизм.

В этом нет ничего особенного. Продолжал ведь Михаил Анчаров верить в победу коммунизма уже в восьмидесятые годы! Коммунизм — не кормушка для разжиревших домашних котов, он скорее состояние духа. Знаете, хотелось бы жить в мире, где нет денег, где люди действительно равны и живут по принципу: ты не за себя, ты за всех, но все остальные — за тебя. И такое время настанет, обязательно настанет. Не станет на Земле Скруджей. Человек станет жить необходимым, и настанет время, когда роскошь перестанет быть роскошью, а станет бытовой необходимостью. Ну, помните ленинские сортиры из золота? Сортиры, не сортиры, а придет время, и золото станет обычным техническим металлом. А люди станут Людьми. Такими, о каких писали братья Стругацкие в повести «Возвращение». И понедельник будет вечно начинаться в субботу — ведь жить так интересно, в мире столько вещей, про которые надо обязательно узнать.

И впереди — звезды.

Пора меняться. Пора вытравливать из себя тягу к личному благополучию за счет других, желание собрать все, до чего могут дотянуться загребущие руки.

Думаете, звезды примут нас — таких?

Почему-то не хочется заглядывать в будущее.

Раньше хотелось, а теперь вдруг перестало хотеться. И фантастика — литература моей жизни — перестала приносить прежнее удовольствие. Хочется вспоминать. Восстановить прошлое чувственно — запахи библиотечных книг, прочитанных в детстве, вкус арбуза, тайно унесенного с чужой бахчи, и горьковатой кожицы побегов клена в лесополосе, муравьиного спирта, капельками повисшего на длинной луговой травине.

Наверное, это старость.

Дни рождения перестали быть праздниками, они больше похожи на вехи, которыми обозначен путь на погост. Похоже, что невероятный циник, назвавший жизнь затяжным прыжком из материнского чрева в могилу, был прав. И бесполезно дергать вытяжное кольцо, предопределено, что однажды парашют не раскроется.

Сайгак, которого гонят браконьеры по калмыцкой степи, резонно полагает, что его могут выручить только крепкие быстрые ноги, потому и бежит вперед. Пойманная рыба будет биться о наждачный песок отмели, пока не доберется до воды. А человек цепляется за веру — а вдруг? Вдруг все не всерьез и смерть лишь барьер, который отделяет невидимое завтра от надоевшего вчера и усталого сегодня.

Смешно.

Приходит время, когда начинаешь осознавать, что спешить не стоило.

Куда мы торопились?

Пора остановиться. Остановиться и оглядеться. Увидеть росу на траве, услышать, как лезут из земли грибы, похожие на инопланетные корабли, услышать, как поскрипывает на поворотах вокруг

Солнца сама Земля, выпить свое вино из одуванчиков и речной прохлады, поднять голову и увидеть в черной пустоте яркие разноцветные звезды.

Спешить больше некуда.

Некуда спешить.

Если загробной жизни нет — торопиться не надо. Если она существует, спешить тем более не стоит. Иди медленно, чтобы запомнить и унести с собой улыбку женщины, счастливый плач родившегося ребенка, ласку любимой, азарт канатоходца, впервые шагнувшего на покачивающийся в небе трос, горделивую шею лошади, пасущейся у ночной реки, спелость земляники, прячущейся в луговой траве, ночные шорохи и радугу. Собирай все, что составляло твою жизнь в этом мире, оно останется воспоминанием в темном будущем, куда ты неотвратимо идешь.

Слушай, смотри и запоминай — земные радости не даются дважды. Слушай, смотри и запоминай — мир живет только для тебя и ради тебя, он навсегда исчезнет с твоей смертью.

Во всем есть свой тайный смысл — есть он в ноздреватом камне на обочине дороги, в медных пятаках карасей, лениво сверкающих в темной воде, в сладких колосках луговой травы, в пустоте выцветших от жары небес, в рябиновой ветке, оранжево горящей на декабрьском снегу. Есть свой смысл в ночном костре у реки и в лунной дорожке, что бежит по успокоившейся воде, в лукавых улыбках встреченных тобой женщин, в ночных спорах на кухне и прочитанных книгах, в выпитой с друзьями водке, в твоих выросших детях, которые тоже уже куда-то спешат.

Впереди всех ждет неизбежное. Свернуть невозможно и ты это прекрасно знаешь.

Будь прохожим на этой Земле. Собственно еще Христос говорил: «Будьте прохожими».

А это значит, что надо остановиться и хотя бы ненадолго вернуться назад.

Говорят, Велемир Хлебников прожив день, бросал в мешок камень. Если день был удачливым и счастливым, в мешок падал белый камешек; день оказывался неудачным и пасмурным — место в мешке занимал черный камень. Хлебников хотел в конце жизни посчитать камни и узнать — счастливо ли он прожил свою жизнь или нет. Постоянно он терял этот мешок и заводил новый. Не так ли поступает каждый из нас?

И все-таки...

Хочется заглянуть в мешок своей памяти и посчитать хранящиеся в нем камни.

А смерть... Что смерть? Пока ты есть, она для тебя ничего не значит, когда она, наконец, приходит за тобой, тебя уже нет. Остается лишь короткий твой след на длинной дороге. Но виден он будет недолго — Ветер Времени заметает пылью лет абсолютно все следы.

Первые дни после смерти отца, приезжая к матери, я постоянно сталкивался с присутствием его в доме. Неразгаданный до конца кроссворд, недокуренная пачка сигарет, оставшаяся не отремонтированной магнитола...

Тапочки отца, сломанный карандаш, уложенные в шифоньер сорочки, кожаная куртка, которая так и осталась висеть на вешалке, любимая ложка отца — все напоминало о нем, заставляя забыть о могиле, медленно зарастающей неистребимой кладбищенской травой. Казалось, что отец просто вышел из дома за свежими газетами. Лишь докурив сигареты из начатой отцом пачки, я понимал, что он ушел навсегда.

Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься о том, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.

Если посмотреть из гавани, которую однажды покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет Бог.

Мир начинается с крика и заканчивается стоном.

Виктор Астафьев в посмертной записке написал, что он пришел в мир добрый с чистой душой, усталый и разочарованный покидает его. Ему оказалось нечего сказать миру. Да и нуждались ли окружающие в каких-то словах усталого и бессильного старика, всю жизнь писавшего книги, боровшегося против поворота сибирских рек на юг, против засоления озера Байкал и написавшего горькие книги жизни «Последний поклон» и «Царь-рыба»?

Да черт с ними с реками! Умирает великая культура. Вымирает народ. Медленно гибнет страна.

Что при этом смерть одного человека?

Умер А. Вознесенский, а стихи как писались до него, так и будут писаться и дальше. Их продолжали писать после великого Пушкина, их писали после Лермонтова, после Есенина и Маяковского. Книги будут писать после нас — посредственных литераторов, замахнувшихся по глупости своей на вечность, испивших из тайной чаши, в которую налит напиток богов — коктейль из умения мыслить, умения излагать свои мысли с бедной щепотью таланта или без оного. Нет никакой разницы между смертью бомжа и академика, в жизни она, эта разница, была, а в смерти ее не стало. Смерть уравнивает всех, какие памятники не ставь на могилах — память нужна только живым и никак не мертвым.

Может, братья Стругацкие, завещавшие развеять свой прах над памятными местами, были правы — нет ничего относительно вечного, чем парк, в котором ты любил гулять и где мечтательно смотрел на водную гладь пруда. Таким образом хоть немного приобщаешься к вечности.

Смерть существует для живых, мертвых она не застает дома.

Как быстро пролетела жизнь!

Вчера еще ты оглашал дом криком, нежно лепетал что-то матери на птичьем детском языке, а вот тебе уже шестьдесят лет, а ты по-прежнему косноязычишь, но теперь уже по причине отсутствия зубов. А между этими датами случилась жизнь — «ты родился, рос, кормился соскою, жил, работал, стал староват — вот и жизнь прошла, как прошли Азорские острова».

Почему так мало?

А и в самом деле — три года младенчества, десять лет отрочества, юность уложилась в шесть лет, молодость — в десять, зрелые годы — в двадцать, и вот — пожалуйте бриться — старость. Между прочим, в восемнадцатом веке человека, которому исполнилось за пятьдесят лет, считали глубоким стариком. А жить-то когда?

У Бунина прочитал прелестную притчу о том, как Бог раздавал годы. Человеку, волу, обезьяне и собаке он дал по двадцать лет жизни. Первым взмолился вол: «Помилуй, Господи, двадцать лет пахать, не снимая ярма? Хватит и десяти, ладно?» Тут же выскочил человек: «А десять отдан мне!» Бог кивнул: «Да будет так». Тут и собака запросилась: «Нет, Господи, для меня двадцать лет много. Жить в будке, околевать от мороза и сторожить чужое добро? Хватит и десяти». «А десять отдай мне», — сказал человек. «Да будет так», — сказал Бог. Обезьяна посмотрела в лужу и тоже к Богу: «Мне тоже много. Двадцать лет ходить образиной с красным задом? Благодарю покорно. Хватит и десяти». «А десять отдай мне», — настоял человек.

И что же? Десять лет человек живет в свое удовольствие — ведь он еще ребенок, о котором заботятся другие, потом пашет как вол, нарабатывая себе состояние, десять лет сторожит заработанное как собака, а десять лет в старости живет плешивой голозадой обезьяной.

Вот и я проработал сыщиком тридцать лет, а когда стал непригоден хватать и не пущать, простились со мной и даже слова доброго не сказали. Я не обижаюсь. Это обычный удел сторожевого пса.

Менты на пенсии обычно долго не живут. Интенсивность жизни не та, расслабляется человек, безделье его донимает. Не считать же прежним режимом деятельности работу охранником — там ведь сутки на работе, двое дома. И что же чаще всего они делают в свободное время? Пьют, заразы!

Одно время я полюбил рыбалку.

Хорошо сидеть у воды, следить за стремительными стрекозами и поглядывать, не дергается ли пока еще спокойный поплавок. Если ты по натуре своей рыболов, то обязательно склонен к философствованию. Склонность к философии и рассуждениям всегда присуща русскому человеку вообще, но коли он общается с природой — не миновать ему мыслей о странности человеческого существования и места человека в окружающей его жизни.

Вот так я сидел однажды, смотрел на поплавок и не заметил, как сгустились тучи, полил дождь, и небо разродилось сухим кашлем грома. Я лично заспешил к развесистому тутовнику, а незнакомый мне рыболов, промышлявший карася рядом, продолжал ходить вдоль берега, взмахивая удилищем. Удочка у него была на заглядение — метров пять, из какой-то синтетической смолы. Нет, я его понимал, в дождь всегда лучше клюет. Но не в грозу же!

И только я про это продумал, совсем рядом раскатисто грохнуло, голубовато зазмеилась молния, а когда она исчезла, мужика на берегу тоже не было. На берегу оставались только резиновые сапоги, из которых курился легкий дымок.

Вот так — раз и человека не стало. Быстрота человеческой смерти ошеломила меня. Только что ходил по берегу жизнерадостный и упрямый человек, поставивший себе целью не уйти от реки без улова, и вот уже нет его, только сапоги остались, даже удочка испарилась.

Не так ли к нам всем проходит смерть? Мой сосед по подъезду собрался на дачу, вышел на улицу, сел в машину, вздохнул и... Через мгновение он уже отчитывался перед ангелами на небесах.

Обширный инфаркт. Не зря он жаловался на сердце.

Нет, ничего не имею против такой кончины. Хуже, когда прежде, чем дать Богу ответ, долго болеешь, мучаешь себя и родных, шкандыляешь, скрипя суставами и жалуясь на несовершенство жизни.

Но человек предполагает, а пряники раздает Бог.

У китайцев было проклятие: чтобы тебе жить в эпоху перемен.

Оно и сбылось — моему поколению досталась эпоха перемен, старая общественная формация сменила новую. Нет, сначала мы стали строить социализм с человеческим лицом, но так увлеклись этим делом, что построили капитализм со звериным оскалом.

Перестройка началась с укоризненных криков, что организаторы русской революции не правы. Нельзя все отнять и поделить. Таким образом социальной справедливости не достичь. В чем-то верные слова. Наверное, это несправедливо — взять и отнять. И поделить поровну. Что-то в этом есть от первобытно-общинного строя, когда мамонта заваливали всем коллективом, а мясо делилось в соответствии с социальной значимостью каждого члена племени.

Под шумок снова начали отнимать. И делить начали. Только не поровну, и не в соответствии с социальным вкладом. Делить начали по справедливости. Так, как эту справедливость понимали лица, допущенные к дележке. Надо сказать, что деление получилось своеобразное. Кто-то стал владельцем заводов, газет, пароходов, но большинству досталась лишь свобода слова, я бы даже сказал свобода матерного слова. Потому что без мата эту самую дележку не прокомментировать.

Хотелось бы знать, как воспринял бы прошедшую дележку А.Чубайс, если бы в результате этой дележки ему досталось не хлебное место в РАО ЕЭС, а старая покрышка от списанного трактора «Кировец»? Как бы воспринял дележку внук коммунара Е. Гайдар, если бы в результате он не оказался в директорском кресле института, занимающегося проблемами переходного периода, а пополнил бы своей персоной деклассированные ряды люмпен-пролетариата, выброшенного из квартиры деловитыми и озабоченными братками? Не думаю, что такую дележку Чубайс и Гайдар приняли бы всем сердцем и душой. (Вот она, свобода слова — режу правду-матку, и ничего мне за это не будет — ни коня, как говаривал Василий Иванович Чапаев, ни шашки новой).

Деление по справедливости закончилось обычным порядком — снова отняли и снова разделили. Но уже между собой. Как вы понимаете, лосенок был маленький, на всех его все равно не хватило бы. Все произошло в точности с прогнозом одного поэта: «Одному — бублик, другому — дырка от бублика. Это и есть демократическая республика».

Люди, поделившие все между собой, пугали нас призраком гражданской войны, если правила дележки задумают пересмотреть. Да не будет никакой гражданской войны — у новых собственников, ободравших и обидевших всю страну, сил для защиты захваченной собственности нет. Они предлагают нам всем пользоваться той свободой, что они для нас выстрадали, — свободой слова. Правда, теперь все понимают, что говорить можно все, что угодно — никому от этих слов не холодно и не жарко. Можно назвать наших олигархов жуликами и бандитами. Они лишь утрутся и ухмыльнутся: чего уж там, стерпим, главное, что миллиарды останутся при нас. А вы смело критикуйте, у нас свобода слова, можно даже с использованием ненормативной лексики, мы же понимаем, что у вас на душе накипело.

Они добры. Они готовы умереть за то, чтобы вы могли свободно высказать свое мнение о происходящем. Они не готовы лишь к тому, что у них могут что-то отнять. Для тебя. Тем более, они не готовы делиться.

Нам осталось только быть свободными в словах и выражениях. Вот такое у нас демократическое право, вот за это боролись поколения диссидентов.

И все-таки один урок мы все получили. Сначала мы поняли, что отнять и разделить на всех, конечно же, нехорошо. Нельзя отнимать чужое. Для этого обществу потребовалось семьдесят лет. Но всего за десять-двенадцать лет мы отлично поняли, что отнять у всех, чтобы присвоить — ничуть не лучше.

Отнять и разделить — это для хама пролетарского.

Отнять и присвоить — программа буржуазного хама.

Вы заметили между ними что-то общее? То, что их сближает, делая сторонами одной и той же монеты — стремление отнять, а не создать или построить.

Самое страшное, что человеческую природу ничем не исправишь. Человек — это беспринципное существо, обладающее мыслью, которую он тратит на то, чтобы найти выгоду для себя. Отдельные исключения только подтверждают общее правило.

Казалось бы, чего проще — работай на благо всех. Если каждый будет работать на всех и работать добросовестно, то всем будет хорошо. Но выясняется, что это невозможно. Всегда найдется человек, который захочет оседлать производимые блага и использовать их по своему усмотрению. Чаще всего он распределяет эти блага для себя и своих близких, для своего окружения. А меньшую часть делит на всех остальных. И что удивительно — люди доверяют ему это распределение, хотя и понимают, что он несправедлив. Иногда это происходит в силу собственности, которая является священной и неприкасаемой. Но еще гораздо чаще — в силу обмана. За многие века люди научились говорить красиво и хорошо. Но если отбросить словесную мишуру, то все сводится к одному — отнять у большинства и использовать в своих интересах.

Натуру человеческую тоже пытались сломать на протяжении веков. Чаще всего это был путь страха и крови. Но вот что удивительно — за воровство рубили руки и головы, а оно оказалось неистребимым. Каждая революция преследовала благородные цели, но кончалась одним — любая революция пожирала своих детей.

Все заключалось в низменности человеческой природы — подавляющая масса людей живет одним принципом, который заключается в создании полного благоприятствования для себя и своего окружения. Остальные люди интересуют отдельную особь только с точки зрения их использования в своих интересах.

Жизнь упирается в экономику, поэтому классики марксизма правы говоря о том, что квинтэссенцией экономики является политика. Политика — это искусство под трескучие речи о благополучии всего человечества оттяпать в свою пользу и в пользу своего окружения самые лакомые куски и тем обеспечить сносность своего существования и благополучие своего рода.

У происходящего биологические корни. Если Дарвин прав, а он, несомненно, прав, то все упирается в заложенный в человеческую природу закон — любым путем обеспечить приоритет и тем самым выживаемость своих потомков. Отсюда вытекает, что человеческую природу ничем не изменишь — желая обеспечить сносные условия существования для себя и своих потомков, человек и впредь будет делать для этого все, используя как достойные, так и недостойные методы для достижения своих целей. Использование красивых слов о всеобщем благополучии и равных условиях есть всего лишь своеобразный способ мимикрии, способ замаскировать свои истинные намерения. И тут хоть режь его, он ни на йоту не изменится — нельзя изменить свою биологическую сущность на уровне условных рефлексов, можно лишь в силу воспитания как-то противостоять ей, принудительно используя иные поведенческие модели.

Вот и случилось, что все мы живем в эпоху перемен.

В яркий фантик очередной революции завернули невкусное дерьмо.

Нет, читатель, мысли у меня не расползаются.

Я просто хочу, чтобы тебе не было тесно в рамках повествования, чтобы ты читал как жил, ведь тебя тоже посещают разные мысли, и ты не хочешь, чтобы автор заранее подавил тебя своей направленностью — для автора нет ничего хуже собственных истин, которые он навязывает другим. Поэтому будь свободен и самостоятелен, если тебе не нравится одно, ты обязательно найдешь что-то другое, а если и не найдешь — я только разведу руками: ну, извини, не угодил!

Не забудь, ты сейчас разговариваешь с будущим покойником, поэтому осознай — это обязательная принадлежность любой жизни, и нет на Земле существа, который благополучно обманул смерть. А поэтому давай разговаривать откровенно, слава богу, мы с тобой одной человеческой крови, и нам не надо хитрить. Каждого из нас ожидает один неизбежный конец.

В конце жизни я оказался чужаком в родной стране.

Я — некропатриот. Я люблю свое ушедшее Отечество. Не знаю, может, я его идеализирую — над нами горели звезды. Теперь мы уткнулись мордами в кормушку. Идет гонка — кто больше возьмет, кто станет богаче. Разве богатство хранится в банках или под матрасами? Всюду разговоры о деньгах — выиграй миллион, заработай три, укради миллиард. В газетах сплошь сообщения — господа на светских раутах и тусовках. Быстро все привыкли жить господами. Но если есть господин — должен быть и раб. Не стоит забывать этого — сегодня ты кривляешься господином, завтра на тебя наденут хомут раба. У любой свободы есть своя портяночная изнанка. О ней просто предпочитают не говорить вслух. Не принято.

Читатель!

А ведь мы с тобой оба — строители. Одно время строили социализм, сейчас строим капитализм, зодчие всегда где-то наверху, они не дают нам эскиза всего строительства, они говорят, что нам это ни к чему. Как сказал писатель-фантаст Б. Стругацкий: «Будущее создается нами, но не для нас».

Строители должны видеть только голые стены. Жить в светлом будущем будут потомки, но и это не факт — ясно одно, жить в нем будут сидящие наверху. Они там обитали с начала времен.

Попробовал бы Горбачев объявить в восьмидесятые, что мы будем строить светлое капиталистическое будущее. Да его бы по кочкам понесли, так мы все привыкли к своему недостроенному миру, ведь мы даже не представляли, что можно строить что-то другое. Но мы так ничего и не построили. И понятно почему. Биология нам мешала строить социализм.

Глупо полагать, что Сталин не видел главного тормоза на пути к созданию нового общественного строя. Несомненно, этот вопрос был приоритетным — не случайно в годы после гражданской войны энтузиазм одиночек, присущий буржуазному строю и направленный на то, чтобы добиться индивидуального успеха, пытались — и довольно успешно — заменить энтузиазмом масс.

Но в воспитании человека с новым отношением к труду Сталин сделал серьезную ошибку — он сделал ставку на страх. Страх может притушить хватательный рефлекс, но не более того. Загоняя несогласных с его теориями людей в лагеря, он создавал предпосылки для будущего поражения. Общество не прощает своей пролитой крови, во имя каких бы светлых идеалов она не проливалась. Люди, попавшие в заключение и пробывшие там длительное время, не становились сторонниками сталинских идей. Кнутом невозможно вразумить человека, можно только воспитать в нем ненависть к человеку, использующему этот кнут. Отправляя людей в лагеря по мотивам политическим, правящий режим только создавал все новых и новых своих противников, и это не могло не сказаться при будущих послаблениях, которые были неизбежны с уходом от авторитарной жесткой власти.

Рано или поздно за кровь должны были спросить.

Когда авторитарный гнет заменяется либеральными послаблениями, общество на какое-то время обретает уверенность в себе. Время после смерти Сталина было благодатным — выросло поколение, желающее изменить мир в лучшую сторону. Именно тогда мы могли бы перешагнуть через себя, сломать биологический закон выживания — об этом свидетельствовал народный энтузиазм, бешеный интерес к коммунистическим утопиям вроде «Полдня XXII века». Но в стране, где все принадлежит государству, где правит номенклатура, уже началось — в силу либеральных реформ — движение в сторону криминализации хозяйственной стороны жизни. Иначе и быть не могло — номенклатура потеряла страх перед неизбежным возмездием и пустилась во все тяжкие в надежде улучшить собственную жизнь. Идеалы, выросшие внутри общества, она не воспринимала всерьез и использовала для достижения собственных целей. Личная свобода была важнее свобод общественных. Нас поманили близким коммунизмом и утянули в криминально ориентированную экономику — ведь коммунизм строился не для всех, а для избранных.

Лосенок был маленький.

Меня смешат попытки новоявленной буржуазии стать новым дворянством России. Как они смешны и противны — люди, не создавшие ничего, но нахапавшие в силу своей изворотливости. Они напоминают судаков в период жора, говорят, что в этот период судак хватает все, что попадается на глаза. Их претензии на руководство страны беспочвенны, однако они полагают, что деньги позволят им купить профессионалов, которые помогут. Но профессионалы не продаются, можно купить лишь тех, кто готов продавать себя, а из таких очень редко вырастают хорошие специалисты.

Еще мне противны люди, которые готовы продаваться — музыканты, которые призывали нас в дни выборов голосовать сердцем, а не головой, писатели, устроившие переворот и разрушившие Союз писателей, для того, чтобы временно усесться на теплых местах. Ну, и где теперь Евтушенко? В любимой Америке? А кто помнит сейчас имена прорабов перестройки — Нуйкина, Костюковского, Панченко, Савельева, Оскоцкого, Афиногенова, Суровцева, Черниченко? Где их книги? Серость останется серостью, в какие бы одежды она не рядилась.

Сломав старый мир, они подготовили разрушение нового, народившегося.

Не люблю людей, которые меняют свои убеждения. Что-то в этом от проституции — готов спать с любым, лишь бы деньги платили. Помню ранние стихи Е. Евтушенко — все хотел с лучшими представителями поколения в коммунистический мир. Времена изменились — теперь он тянется в светлое капиталистическое завтра. И в конце жизни мечтает на поезде прокатиться от Калиниграда до Владивостока. Тщеславие? Подражание Солженицыну? Тот въезжал в Россию с Востока, а я въеду с Запада. И толпы людей будут меня встречать и восхищаться моим творчеством. Это уже от лукавого. Дьявол любит искушать. Тот, кто предал прошлое, не имеет будущего.

Нормальному человеку этот краснобай неинтересен.

Сегодня думал так, а теперь иначе. Бывает. Особенно если ты плохо информирован. Узнал все — изменилось отношение к случившемуся. Но когда ты пишешь высокопартийные стихи или заявление о приеме в партию, мотивируя это желанием быть в первых рядах строителей коммунизма, становишься секретарем партийной организации, а потом бросаешь партбилет и истово отдаешься вере в Бога, это уже нечто другое. Либо и вера в Бога у тебя такая же, как вера в коммунизм, либо ты лукавил, говоря о первых рядах. Не в первых рядах строителей ты хотел бы быть, а в первых рядах у кормушки, право на которую тебе давала красненькая книжица с изображением Ленина.

Впрочем, люди бывают разные — были у нас и Генеральные секретари, продавшие свою партию за чечевичную похлебку. Горбачев, рекламирующий пиццу! А что вы хотели от человека, который предал Германию и престарелого Хоннекера, отдав его на неправомочный суд, предал свою армию, выгнав ее из европейских уютных казарм в чистое поле, потом предал взрастившую его и сделавшую своим лидером партию, а в довершение ко всему начал продавать оптом и в розницу вырастившую его страну? Большего унижения страна, пожалуй, не знала. Впрочем, я, как всегда, вру — было еще, все было! Пьяный Ельцин, который дирижировал в Германии оркестром и братался с фашистами, мочился на глазах у американских конгрессменов на колеса самолета и пьяный в одних трусах метался у Белого дома, чтобы поймать такси и поехать за пиццей, вооружил чеченцев и развязал против них кровавую войну. Был ГКЧП раз и навсегда опрокинувший веру в способность нынешних большевиков совершать перевороты. Были дураки, которые вступали в партию для того, чтобы прилюдно сжечь свой партбилет.

Но как-то это все не затрагивало меня, находилось на периферии моего сознания.

Однажды популярный, но недалекий Иван Ургант в передаче СМАК заявил, что он порубал сельдерей, как красный комиссар жителей украинской деревни. И взбаламутил все украинское националистическое стадо. Ведущий телевидения такого уровня, конечно, должен был думать, что говорить. Язык оказался быстрее мысли. Ну, ляпнул в азарте, не удержался от каламбура! Но вот что удивительно — почему-то красного комиссара с саблей все восприняли как русского. Хотя среди комиссаров одесских и жмеринских местечковых ребят было больше, чем надо. На Украине и своих комиссаров хватало! Один Никита-кукурузник из Юзовки сколько хохляцких душ загубил! А красный командир Махно, награжденный орденом Красного знамени? Сколько он порубал за анархистскую идею? А палач Харькова Саенко, он что, из русских? Павел Дыбенко родом из Черниговской области, а не из Подмосковья! А хлопцы, рубившие таких же хохлов во славу Степана Бандеры? Что же вы всколыхнулись из-за слов телевизионного краснобая и вызверились на него как бык на красную тряпку? Ребята, и у нас и у вас своего дерьма всегда хватало! Да и сейчас выше крыши.

Между прочим, убийца, даже если он освящен государством и получил право, остается убийцей. Палач, как его не раскрашивай, как не прикрывай его сущность лозунгами, остается тривиальным палачом. Если люди знают, чем он занимается, они инстинктивно сторонятся палача — профессия эта не вызывает уважения, она отторгается самим человеческим существованием. Поэтому палач НКВД Рюмин мог заставить женщину отдаться ему только страхом, о любви к палачу не могло быть и речи.

В Волгограде сохранился гараж, где приводили приговоры в исполнение. Там, по рассказам, расстреляли Варейкиса и других партийцев, бодро голосовавших за смерть других и совсем не предполагавших, что Ангел смерти зацепит своим крылом и их. Я ходил по гаражу и представлял себе, как палач стреляет им в затылки из нагана, потом берет шланг и начинает смывать кровь и кусочки мозга — в гараже должно быть чисто. Потом он осматривает себя — не попало ли что на одежду, и успокоенный отправляется пить водку. В моем представлении он обязательно должен был пить после акции, водку — а как иначе успокоить свою совесть или, если она отсутствовала, хотя бы пригасить беспокойство по поводу своей дальнейшей судьбы.

Гараж (он сейчас находится на территории третьей больницы) этот мне показывал палач из прошлого времени, он же давал скупые пояснения по поводу тогдашнего приведения приговоров в исполнение. Он дожил до шестидесятых годов и сидел в столовой УВД, и в одиночестве пил водку — нелепая и страшная фигура из прошлого, не дан бог увидеть ее еще когда-нибудь!

Люди привыкают к смерти.

Патологоанатомы относятся к своим пациентам как к неодушевленному куску плоти, который надлежит распластать, чтобы выяснить причину смерти. Могильщики видят в смерти приработок, не более. Работники убойного отдела видели в каждом трупе загадку, следовало выяснить, кто сделал это и почему. Даже работники морга не думают о том, что лежит в подвалах и холодильниках, от мысли об этом можно было сойти с ума.

Но как можно привыкнуть к работе палача? Делать мертвое из живого доступно лишь палачам и убийцам. Сделать живое из мертвого — задача посильная Богу.

И все-таки странные наступают времена.

Собственно, они уже наступили. Еще в разгар перестройки задержанный по подозрению в убийстве М. изъявил желание исповедоваться у священника. Без этого он отказывался давать какие-либо показания. Разумеется, его просьбу удовлетворили. Приехавший для совершения таинства отец Анатолий был деловит и имел при себе чемоданчик с необходимыми принадлежностями. Надо сказать, что священники народ деловой, в чем-то они схожи с судмедэкспертами и, прежде всего, главным — ежечасной готовностью к выезду для спасения грешной души. Разумеется, отец Анатолий понимал наше профессиональное любопытство, а потому пресек его на корню, выбрав для исповеди комнату, где его никак не могли подслушать. Впрочем, после исповеди и М. из подозреваемого быстро стал полноценным убийцей — он уже ничего не скрывал, или, если говорить точнее, почти ничего. Если от Бога у него секретов не было, то с милицией он полной откровенности так и не смог проявить.

Все чаще и чаще заблудшие души обращают свой взгляд к небесам.

Правда, небеса им кажутся тем самым чертогом, где они спасутся от возмездия земного.

И вот уже члены различных «бригад», погрязшие в грехе, щедро отчитывают «зелененькие» на строительство храмов, чиновники, не пренебрегающие мздой, торопятся выделить для Божьего храма все новые и новые места, даже милиция, которая, как теперь стало известно, состоит не из безгрешных, одно время радостно штрафовала пьяных водителей, пересылая штрафные суммы опять же на возведение очередного храма. В наивности своей все они полагали, что стоит только покаяться в безмерных своих грехах и постоянном нарушении небесных заповедей, как тут же на них снизойдет прощение, дающее возможность с удвоенной энергией предаться прежним занятиям.

Преступник обращается к Богу после совершенного преступления. До того он о нем не думает — некогда. Надежда на небесное заступничество заставляет их не жалеть денег на храмы и службы, накалывать на своей груди церкви, а то и просто молиться в тюремной камере в надежде, что именно его, уверовавшего, минует людское наказание. Взаимоотношение этих людей с Богом напоминает торговлю — братан, я ведь в тебя верю, я на тебя жертвую, так и ты позаботься обо мне, лады?

Каждого убитого преступного авторитета отпевают в церкви, над каждой могилой кадит ладаном густоголосый священнослужитель, уговаривая Отца Небесного забыть земные прегрешения покойного и уготовить ему достойное место в раю. В общем, грустная получается история, почти как в Евангелии — на двух крестах висели разбойники, и Иисус тем самым был к злодеям причтен. А если имел место в истории случай, когда два разбойника без покаяния и излишнего усердия в Рай попали, то почему сегодня этого нельзя?

В преступнике чаще всего живет не вера, а надежда на спасение. Когда Андрея Чикатило осудили на смертную казнь, за десятки совершенных им убийств, один из корреспондентов спросил, верит ли он в Бога? Ответ самого массового убийцы ушедшего века знаменателен: «Так, средне верю. Больше надеюсь!» Надежда и страх за себя любимого — вот что заставляет большинство преступников возводить очи горе. Никто не задумывается о том, что в храме, возведенном на бандитские деньги, не будет любви и справедливости, что возносить в таком храме молитвы кощунственно. Ведь храм этот поставлен в надежде на спасение, а не на прощение — хотя в этих двух словах кроется огромное различие.

Люди чаще всего живут по принципу: не согрешишь — не покаешься. А быть может, все-таки лучше не грешить? Легко ведь грешить, если после совершенного тобой можно покаяться, а потом снова с усердием взяться за прежние дела — а чего стесняться, если и их можно однажды отмолить? Священнослужители могут мне возразить — покаяние тогда действенно, когда оно искренне. Так ведь искренность понятие субъективное, я лично был знаком с одной дамочкой, которая сладостно предавалась прелюбодеянию, а по выходным бегала в храм — то ли каялась, то ли исповедника своего доводила.

Общество больно.

И это проявляется во всем — в экономике, в политике, в военном строительстве, в отсутствии какой-либо идеологии. Общество без идеологии мертво, теперь это понимают многие. Все чаще говорят о национальной идее, об отсутствии духовных начал, скрепляющих общество. Начавшее перестройку страны руководство тайно надеялось на религию. Для того и ходили бывшие члены Политбюро в церковь, для того неумело крестились у всех на виду.

Религия надежд не оправдала.

Она и не могла их оправдать, прежде всего, оттого что все мы — и в первую очередь прорабы нашего бытия — не уверовав в коммунизм, не смогли и уверовать в Бога. Большинство только надеется на него.

Вера и надежда — не синонимы. Это различные понятия. Уверовавший сделает все, чтобы его идеалы одержали победу, надеющийся станет ждать, когда это сделают другие.

Пока мы будем только надеяться, среди нас всегда будет гулять Смерть.

Нет, я не о религии. Я о вере. Вера в справедливость и свободу куда более важна для строительства общества. А вера в Бога порождает необоснованные надежды на то, что кто-то сделает мир лучше, надо только подождать...

Нам дали свободу.

Так говорят, так нас убеждают, так нас стараются заставить поверить. Но это невозможно — как нельзя дать человеку тень, как заставить солнечный зайчик скакать по стеклам в ненастный день, так невозможно сделать человека свободным.

Свободу невозможно дать, она живет внутри человека. Это его естественное состояние — быть свободным. Внешние обстоятельства могут согнуть свободного человека, могут его лишить жизни и ограничить существование рамками тюрьмы и немоты, но не могут лишить главного — той независимости от окружающего мира, которую он себе позволил. Свобода — это решимость быть собой.

Иоганн Вольфганг Гете разделял два вида свобод — свободу физическую и свободу идеальную. Несомненно, следует говорить о свободе идеальной — свободе духа, физическая свобода есть всего лишь приложение к ней.

Гнуться и вставать на колени — удел слабого духом человека.

Быть пленником еще не означает то, что человек несвободен, это доказал Спартак и тысячи его товарищей, выбравших смерть и свободу и ушедших из гладиаторских школ на просторы оливковых рощ и виноградников, чтобы умереть, но остаться свободными. Свобода жила в душах гладиаторов, в противном случае все они пали бы на ристалищах во славу Цезаря и к восторгу воспаленной кровавым зрелищем толпы. Но они предпочли умереть с мечами в руках и свободными людьми.

Свобода жила в душе Сократа, в противном случае он не выпил бы предложенный ему настой цикуты с полным равнодушием к своей судьбе.

Один французский дворянин, проведший десяток лет в Бастилии, в своих воспоминаниях отмечал: «Находясь в узилище я ни одного дня не чувствовал себя пленником, Бастилия была всего лишь клеткой, в которой жила моя свободная душа. Я всегда бы мог покинуть камеру, в которую меня посадили, если бы не чувствовал всей унизительности возможного самоубийства».

Еще Мишель Монтень заметил, что готовность умереть делает человека свободным от всякого рабства.

Готовность умереть.

Раб остаемся рабом, даже если его сделали вольноотпущенником. Подобно Тримальхиону он будет устраивать пиры для своих бывших господ, но не для бывших собратьев по неволе — общение с ними не для него, он уже избрал свой круг общения и тем самым остался рабом, имеющим всего лишь право идти на все четыре стороны. Но он никуда не пойдет, он будет доживать свою жизнь среди господ, в душе оставаясь все тем же рабом, что жил раньше. По зову души он будет славить тех, кого вчера славил в силу своего духовного ничтожества и страха.

Культ личности нельзя навязать, он обязательно живет в душах тех, кто окружает вождя и заглядывает ему в лицо. Именно они поднимают его на недосягаемую высоту и славят громче всех, и именно они радостно бросаются топтать того, кто не выдержал испытания высотой. Но раб не может долго жить без господина, он вновь и вновь будет создавать себе повелителя и подчиняться тому, кто сильнее.

Мало кто знает, но после Манифеста 1861 года, которым было отменено крепостное право, по России прокатилась волна крестьянских выступлений. Вчерашние крепостные, привыкшие к своему прежнему многовековому существованию, не принимали дарованной свободы, им казалось, что их тем самым лишают прав на поля и луга, остающиеся во владении помещиков. Привыкшие жить под барином, они не представляли себе самостоятельной жизни — она казалась им опасной и полной лишений, поэтому они боролись за свое право оставаться рабами, за привычную им жизнь.

Большинство декабристов, отправляясь на площадь перед Сенатом, не мечтали сбросить самодержавие, они всего лишь хотели договориться с самодержцем о приемлемых правилах политической игры, которая определяла жизнь тогдашней империи.

В восьмидесятые годы, находясь в командировках в Туркмении и Узбекистане, я сам видел, как сгибаются люди в поклонах перед баями от Советской власти, как целуют им полу пиджака или край халата.

Вирус рабства продолжает дремать в любом — даже самом демократическом — обществе. Достаточно небольшого внешнего толчка, чтобы он начал губить человеческие души. В каждом человеке живет выпестованный временем раб, живущий ожиданием возможных неприятностей и боящийся их. Свобода — это стремление загнать раба в подсознание, избавиться от его давления, преодолеть трусость, присущую рабу. Это невозможно сделать никакими указами и декретами, они могут лишь создать внешние предпосылки для внутреннего раскрепощения человека.

Выдавить из себя раба может только сам человек. Или родиться свободным.

Нам подарили не свободу.

Нам подарили возможность безбоязненно чесать языки, обсуждая привычки и поступки сильных мира сего. Раньше это делалось на кухнях, теперь можно говорить везде. Размеры клетки, в которой мы живем, всегда относительны — периметр, в котором мы существуем, ограничен рамками квартиры, города, колючей проволокой зоны, границами страны или атмосферой нашей планеты. Безгранична лишь свобода человеческого духа.

Свобода — это то, что живет внутри человека.

Именно она рождает в человеке желание видеть звезды, а не их отражения в грязной луже. Поднять глаза от земли и увидеть окружающий мир — вот принцип свободного человека. Перед этим желанием бессильны тюрьмы и казематы, перед этим желанием пасуют тираны. Свобода, живущая в человеке, перекраивает империи, рушит тирании, преодолевает океанские пространства и межзвездные пространства. Просыпаясь в человеке, она дает ему силы творить. Свобода — это цена победы, которую мы одерживаем над собой и над окружающим нас миром.

Представьте себе.

Мрачная крепость среди скал.

Башня, в которой отец и сын.

Два пленника безжалостного царя, обрученные кольцом башни со смертью.

Башню тюрьмы облюбовали чайки и бакланы. Им легко пуститься в стремительный полет с отвесных и безнадежных каменных стен.

Пронзительные крики птиц заставляют задохнуться от безысходности.

Старший пленник собирает пух и перья. Каждый день он делает это и ничего не говорит сыну, чтобы не впускать в юную душу преждевременную надежду.

Башня.

Скалы.

Пустынный морской простор.

Меняющиеся стражи.

День за днем все повторяется, как повторяются полеты стремительных и свободных птиц. Птице для неволи нужна клетка. Человеку достаточно запертой и охраняемой башни — он не умеет летать.

— Кто знает, мой сын, — задумчиво жует сухие губы старик. — Разве существует преграда для человеческого духа? Нас попытались сделать рабами, но разве мы похожи на рабов? Мы — пленники, а не рабы.

Знаешь, какая разница между пленником и рабом?

Сын пожимает плечами, тоскливо и задумчиво разглядывая морской простор.

— Пленники умирают свободными людьми, — говорит старый узник. — Рабы остаются рабами, даже обретая свободу.

— Слова, — грустно говорит сын, упираясь горячим лбом в холодный камень стены.

Но время идет, и сроки исполняются.

Отец протягивает сыну два огромных крыла, искусно изготовленных из птичьего пуха и перьев.

— Тебе пора, — говорит он. — Пора обрести свободу.

— Но эти крылья не выдержат меня, — пугается молодой узник. — Я упаду на камни и разобьюсь.

— И все равно ты умрешь свободным, — говорит отец. — Мне не хватило времени для изготовления второй пары крыльев, но это совсем неважно. Важно, что ты обретешь свободу, даже если расчеты не верны, и ты упадешь на скалы.

— Но для этого не нужно крыльев, — сомневается молодой узник. — Достаточно шагнуть в это окно.

— Тогда решат, что ты сошел с ума от отчаяния, — объясняет старик. — Увидев крылья, царь поймет, что ты принял смерть в надежде.

— Прощай, отец! — говорит юноша, закрепляя крылья на плечах.

— Прощай, — говорит старик, помогая ему.

Трудно сделать шаг, если перед тобою бездна. Но еще труднее согласиться с тем, что ты раб. Только обретая уверенность в полете, можно почувствовать себя свободным. Свобода — это возможность ощутить бесконечность небес.

— Ты летишь, Икар! — слышен радостный крик из окна.

— Я лечу! — счастливо отвечает с небес Икар, неуклюжими и пока еще неуверенными взмахами набирая высоту.

— Ты свободен!

Да, свободен. Радость полета, пьянящая легкость глотков воздуха, обретение высоты. И вот уже рядом солнце. Еще немного и до него можно уже дотянуться, еще немного и его можно будет коснуться рукой...

Мало было бежать из тюрьмы. Понадобилось, во что бы то ни стало, дотянуться до солнца.

Достичь невозможного — вот принцип свободного человека. Коснуться солнца и дерзко посмотреть — далеко ли до ближайших звезд?

И все-таки любая свобода относительна.

Этим она и опасна.

Речи Христа не понравились книжникам и фарисеям, за то его и распяли на Голгофе в окружении двух разбойников.

Речи Сократа не пришлись по душе вольнолюбивым жителям Афин, поэтому его и заставили выпить цикуту.

Непонятные разговоры Джордано Бруно о множественности миров испугали священников, оттого-то его и сожгли на костре. Чтобы не пугал мирян возможностью инопланетных агрессий!

Всю свою историю человечество мечтало о свободе внешней, не подозревая, что истинная свобода кроется в его душе.

История человечества — это история его борьбы за свободу.

Возьмите Декларацию независимости США — там все сказано. Борьба велась за независимость и свободу.

Но как только общество начинало провозглашать какие-то свободы, государство сразу же начинало формировать ОМОН или использовать любые иные средства, чтобы не дать своим гражданам этими свободами воспользоваться.

В российскую революцию 1917 года многие буржуа прикалывали к лацкану пиджака красную гвоздику и поздравляли себя с падением самодержавия, не догадываясь, что жить им осталось, пока эта гвоздика завянет.

Крестьяне увлеченно делили помещичью землю, еще не подозревая, что к ним придут продотряды, сформированные из тех, кто не сеет и не пашет, а урожай собирает круглый год.

Русские солдаты втыкали штыки в землю и уходили с фронтов империалистической войны, даже не думая, что совсем скоро правители идейно разделившегося мира пошлют их на куда более страшную и кровавую гражданскую войну.

Бердяев и другие философы спорили о природе коммунизма, еще не зная, что в порту уже стоит пароход, на котором их вместе с вредоносными идеями увезет далеко-далеко от страны, где этот коммунизм собирались построить.

Оппозиция в победившем рабоче-крестьянском государстве яростно спорила со своим Генеральным секретарем, не понимая, что по мнению одной из сторон в споре колымские лагеря — наилучшее средство для исправления неправильных политических взглядов.

В 1962 году известный кукурузовед СССР Никита Сергеевич Хрущев приказал стрелять в голодную демонстрацию рабочих в Новочеркасске и давить их танками.

Так это же в тоталитарные времена! — скажете вы. — Сейчас все изменилось.

И все-таки настоятельно рекомендую: как только где-то заговорят о свободах, осторожно оглядитесь и выясните, где кучкуются бравые ребята в кожанках или черных робах. Если они где-то рядом, а в руках у них рации и дубинки, можете мне поверить — невнимательному и токующему от предвосхищения свобод гражданину мало не покажется!

И это естественно — провозглашаемые свободы часто противоречат этическим, моральным и политическим воззрениям, которые защищает государство.

Наше время не стало исключением из правила.

«Жить не по лжи» — подхватили мы лозунг мудрого и брехливого Исаича. И стали жить, как советовал Солженицын, — не по лжи. Святая простота — он, похоже, верил в то, что говорил.

Стали жить не по лжи?

Как только подходит время свободных выборов, на нас накидывается стая политологов. Нам предлагают голосовать не разумом, но сердцем, кандидатуры зачастую такие, что им не нами руководить, а отбывать наказание в колонии строгого режима. И многие — оболваненные, оглупленные — голосуют именно за них.

Провозглашенная свобода бизнеса у нас обставлена такими рамками, что трудно понять, как предприниматель ухитряется выживать в созданных условиях. Но говорят, что мы создаем все условия для бизнеса.

Цены за квартиры, газ и электричество растут, но нас уверяют, что все это делается исключительно для нашего собственного блага, а то и прямо по нашему волеизъявлению.

Министр финансов Кудрин сказал: рост цен означает то, что люди стали жить лучше и готовы больше платить за поставленный им продукт. Вы когда-нибудь видели дурака, который вместо рубля с готовностью достает из кошелька червонец?

Что нам в свободе митингов и демонстраций, если митинги запрещают, а демонстрации разгоняют лихие ребята в черных масках, с дубинками и электрошокерами в руках? Времена Горбатого моста, где сидели шахтеры с касками в руках, уже прошли. И пустыми кастрюлями, слава Богу, настучались. Сейчас все иначе. Вон, Гарри Каспаров вышел, помитинговал, потом пять суток в камере шахматные задачи в уме решал. А ведь всего-то и хотел — пройти в компании единомышленников по улицам, выкрикивая, что с чем-то не согласный.

Говорят, в камере кричать сподручнее — от стен отражается эхо и создается подобие многоголосия.

Более всего поражает жестокость, с которой митинги и демонстрации разгоняются. Можно подумать, что бойцов ОМОНа воспитывала не мать, а если и мать, то сами знаете чья.

Да что там говорить — на простого неверующего стали смотреть как на исчадие ада, даже бывшие яростные богохульники на вопрос о вероисповедовании стали писать осторожное «агностик», то есть верующий в непознаваемое.

О свободе слова я уже не говорю, в последнее время писать то, что думаешь, стало возможным лишь ночью на заборах, говорить, правда, можно сколько угодно — но дома на кухне, призвав в качестве слушателя жену и детей, в крайнем случае, хорошо подвыпившего собутыльника.

Все чаще стали заговаривать... нет, упаси Боже! не о цензуре, а скажем так, мягком контроле над тем, что говорится и пишется. Ну, скажем, создать общественные комитеты по контролю над телевидением и прессой. Чтоб, значит, не писали или не показывали разной ерунды, не будили в человеке темные и звериные инстинкты. Но мы ведь это уже проходили и не раз. Всякий контроль над деятельностью творца, как бы нежно он не начинался, заканчивается для упомянутого творца в лучшем случае лагерем или ссылкой, а для произведения искусства спецхраном или костром.

В Германии образца 1935 года выбирали костры, у нас в СССР нравы были мягче, только мы до сих пор не все достали из специальных хранилищ, многое там исчезло безвозвратно. Мне возразят, что сейчас это невозможно, не те времена! Ой ли? Много ли времени прошло с тех пор, как молодежные активисты жгли на площади книги писателя Сорокина? И сколько времени надо, чтобы явление из частного случая стало общим правилом?

Цензором у Пушкина был Николай Романов, у Михаила Булгакова и Бориса Пастернака — Иосиф Джугашвили. И что, это им здорово в творчестве помогло? Нравственность — понятие общественное, но у художника и властителя понятия о нравственности, как правило, диаметрально противоположны.

Количество культурного мусора всегда хочется сократить. Только Боже упаси прибегать при этом к государственным методам!

Есть хороший анекдот. Заблудился в лесу мужик и кричит. Появляется медведь. «Чего кричишь?» «Да вот, заблудился». «А кричишь-то чего?» «Ну, может, кто услышит...» «Ну, я тебя услышал. Тебе что, легче стало?» Все правильно. Не дай бог твои сомнения и недовольство услышит государство. Услышит и внимание обратит. Легче от того тебе точно не станет.

Многие до сих пор вздыхают по твердокаменным временам.

Наше государство похоже на ребенка, который дает товарищу поиграть своими игрушками. Однажды, на что-то рассердившись, оно начинает забирать эти игрушки обратно.

Вот уже русских антиглобалистов начинают отлавливать прямо на станциях отправления, рвать их железнодорожные билеты и отбирать документы. И правильно - незачем своим внешним видом вызывать отрицательные эмоции у глав европейских государств! А то, что с антиглобалистами делают в других государствах, и смотреть страшно — дубинки гуляют направо и палево, слезоточивый газ клубится по улицам, участников демонстраций штрафовать не успевают по причине многочисленности.

Закон и порядок!

И ОМОН врывается на предприятие, в котором усмотрели простое нарушение финансовых правил, и лупит нарушителей по головам, спинам и другим уязвимым частям тела.

А чтобы не нарушали!

Все правильно — народ имеет право на свободы, но эти свободы не должны противоречить интересам государства. Свобода — это осознанная необходимость поступать так, как требуют интересы общества. Жаль вот только, что истинные интересы общества известны только тем, кто сидит наверху у руля и кормила. А они живут по Лабрюйеру, который однажды заметил: «Разве может человек считать благом такую свободу, которая чересчур велика, бесполезна и внушает ему лишь желание быть менее свободным?».

Мы в начале долгого пути.

Пока мы лишь провозгласили основные свободы, теперь предстоит сделать их частью своей повседневной жизни. Пока у нас все по Михаилу Пришвину: «Всем научились пользоваться люди, только не научились пользоваться свободой. Может быть, бороться с нуждой и крайней необходимостью легче, чем с несвободой. В нужде люди закаляются и живут мечтой о свободе. Но вот приходит свобода, и люди не знают, что с ней делать».

Воистину так. Мы обрели свободу и не знаем, что делать с ней дальше. Возможно, это потому, что обретение свободы явилось следствием декрета свыше, а не борьбы за нее.

Что ж!

Веру мы уже все-таки обрели, надежда на то, что демократические завоевания сохранятся, еще остается...

Дело за малым — обрести любовь к обретенным свободам и научиться защищать их как собственную жизнь.

Как сказал немецкий писатель Карл Бёрне: «Быть свободным это ничто; стать свободным — это все».

Чувство достоинства — неотъемлемая составляющая настоящего человека.

Человек не рожден быть рабом, как любое живое существо на Земле, он всегда рожден исключительно для свободы. И только он создаст клетки и загоны для сожителей по планете. Рабство придумал именно человек — единственное животное на Земле, обладающее чувством собственного достоинства. Мечтая о свободе, человек соорудил клетку для себе подобных — он искренне полагал, что свобода — это его личное достояние, к которому нельзя прикасаться чужим.

Вся история человечества — это история его борьбы за свою свободу и независимость. Народы, населяющие Россию, несомненно, свободолюбивы, в противном случае они не выстояли бы в тех кровавых вихрях, что кружили над русской землей не один десяток веков, не одолели бы иноземных захватчиков, то и дело вторгающихся в наши владения.

Но, обладая чувством собственного достоинства, готовые отдать за него жизнь, когда дело идет об иноземном нашествии, мы становимся удивительно беззащитными и беспомощными в отношениях между собой.

Мня себя христианами, мы постоянно творим себе кумиров — достаточно вспомнить отношения начальника и подчиненного, когда начальник получает право бесцеремонно «тыкать» стоящему ниже его по служебной лестнице, в то время как тот по традиции должен называть его исключительно во множественном числе с обязательным присовокуплением к имени отчества.

Мы не можем иначе — Азия живет в нас — чинопочитание порой доходит до истерии, до глупости, пока не добирается до своей верхней планки — культа личности.

Если деятель науки или искусства талантлив, мы обязательно поднимем уровни оценки до верхнего уровня и объявим его гениальным, если политик хоть сколько-то прозорлив, мы назовем его мудрым и всезнающим, если человек всего лишь вежлив, мы возведем эту вежливость в подлинное джентльменство. Иначе мы не можем. Называя себя христианами, мы в большей степени остаемся язычниками.

С легкой руки телевизионщиков и журналистов у нас появились странные обозначения — культовый фильм, культовый поп-исполнитель, культовая рок-звезда, культовая книги.

Хорошо, когда культу личности сопутствуем хотя бы личность, хотя, на мой взгляд, в самом понятии «культа» нет ничего хорошего, культ — это совокупность религиозно-магических действий, выполняемых в соответствии с канонами, которые выполняются под контролем определенного общественного института.  Если говорить человеческим языком, речь идет о попытке создания и навязывания обществу определенного кумира — предмета бестолковой не рассуждающей любви и слепой привязанности. И вот уже с экрана телевизора важно вещает свое понимание мира вчерашний пэтэушник, который возомнил себя великим артистом и мессией, получившим право поучать остальных.

У нашего общества нет иммунитета к подобному зомбированию. Наоборот — в силу своего менталитета — мы легко воспринимаем навязываемые нам шаблоны. От веры в мудрого и доброго царя мы легко обрели веру в мудрого и доброго партийного босса, сейчас нам навязывают новый стереотип — мудрого и всезнающего Президента.

Нам навязывают фильмы, которые не стоит смотреть, песни, под которые можно дергаться на дискотеке, но невозможно без смеха и содрогания вслушиваться в их безграмотные слова.

Нам навязывают партии, которые чужды нашим интересам. Политиков, которых мы интересуем только в качестве голосующего за них навозного электората. Олигархов, которые тащат из дома и вывозят за рубеж все, что лежит плохо, и даже то, что лежит хорошо.

«Что же делать? — спросите вы. — Как отделить полезное от вредного? Как определить истинную стоимость духовных ценностей, которые нам предлагают?»

Как ни парадоксально, выход из ситуации подсказывает самая культовая организация всех времен — христианская церковь.

Иисус Христос говорит о том, что нельзя творить себе кумиров.

Не стоит полагаться на слова человека. Они могут обманывать. Надо обратиться к его делам.

Не надо кланяться авторитетам, они могут оказаться дутыми.

Собственно творя, речь идет об обретении собственного достоинства. Оно начинается с обретения собственного мнения и самоуважения.

Власть — всего лишь слепок общества. Зеркало, в котором отражается окружающий мир. Культура — в широком смысле этого слова — есть цивилизация, которую мы создаем. А что мы создаем? Куда идет наш мир? Камо грядеши? Качество культуры зависит от уровня образованности его общества. И тут начинаются тревоги и сомнения. Культура — всегда производное человеческой души и прямо пропорциональна величине этой души.

Вчерашний косноязычный троечник никогда не станет сладкоголосым оратором, умеющим излагать свои мысли. В этом мы уже могли неоднократно убедиться на примерах местной и всероссийской элиты. Перлы, которые изрекают они, способны довести до умопомрачения. Сплошное «хотели как лучше, а получилось, как всегда». Телевизор страшно включать, речи дикторов и ведущих страшно далеки от чистоты и прозрачности русского языка, которой восторгался В. Даль. Авторы современных книг не чураются подпустить в текст задорного матерка — так ближе читателю, да и раскованнее, считают авторы. Блатная речь стала литературным языком. Если верить телевидению, наш мир состоит из бандитов, сексуальных маньяков, милиционеров, политиков и частных сыщиков. Ну, еще в нем немного манекенщиц и попсы. Радиоволны доносят до нас раскованные речи ведущих, которые на западный манер именуются «ди-джеями». Пошлая чушь, которую они несут, почитается за хороший тон. Мир эстрады деградировал окончательно: музыка в песне существует отдельно от безграмотного текста, весьма отдаленно напоминающего стихи, которые поэтически безграмотный, но трепетно влюбленный третьеклассник трепетно излагает в школьной записке к даме своего сердца.

Недавно почитал сочинения современных старшеклассников. Пришел в ужас — безграмотность и полное неумение излагать собственные мысли. Присмотревшись, обнаружил, что собственных мыслей как бы и нет — все серо, безлико, похоже, наши школьники пользуются одним и тем же набором шпаргалок. Уже необязательно читать книги авторов, входящих в программу, достаточно прочитать краткое содержание, созданное выросшими троечниками моего времени. Осознав, что они живут в рыночном обществе, они торопятся облегчить жизнь современного школьника, а вместе с этим поправить свое материальное благосостояние. Школьники охотно пользуются их услугами. В результате мы имеем безликие сочинения, даже не сочинения, а изложения, в которых серым языком пересказываются чужие мысли и выводы. Своих мыслей о прочитанном у наших школьников в их подавляющем большинстве нет, им некогда читать. Да и зачем тратить время на чтение того, что коротко и доступно — на уровне комикса — изложено в небольшой брошюре. Вся мировая классика на семнадцати листах! «Война и мир» — в двадцати пяти строках!

Ныне в почете точные науки — надо просчитывать прибыль и убытки. На лирику не остается времени. В погоне за чистоганом мир отбрасывает ненужное, оно остается чудакам, отстающим от ритма бега, которым дышат остальные. Не зря же один из постоянно меняющихся министров образования сказал: «Нам творцы не нужны. Нам нужны потребители». Вот так. Нехрен смотреть на звезды в небесах. Держи рыло в корыте. Словами министра нам указали наше место в грядущем буржуазном светлом будущем.

Мы стареем. Наши дети взрослеют. Наступит время, и они все возьмут в свои руки. В том числе и власть. Боюсь, что рядом с ними Жириновский покажется мудрым государственным мужем, сродни Макиавелли, а Черномырдин сладкоречивым оратором, не уступающим Цицерону. А если кто-то вдруг заговорит грамотно и внятно, знайте — это говорящий попугай, повторяющий слова и мысли своих спичрайтеров. Их косноязычие и безграмотность выправлены компьютерным стилистом, созданным в более грамотные времена.

Кажется, мы потихоньку приближаемся к временам, когда человек, читавший Пушкина и Достоевского, станет общественной достопримечательностью, вызывающей почтение и страх, смешанный с состраданием и жалостью — надо же, на что потратил свое время этот удивительный и странный человек!

Прислушайтесь к разговору рядом. «Он старуху — бум! Старуха крякнула, а студент сгреб бабки и смылся...» Это один ученик пересказывает другому бессмертного Федора Михайловича. Будущее идет. Оно решительно наступает. Оно уже совсем близко.

При желании его уже можно коснуться рукой.

Хорошо, что скоро все кончится. Ведь это не мое будущее. Мне хотелось жить в мире, где нет дураков и любителей колбасы. А для строительства такого мира в качестве фундамента должна быть высокая культура. Обществу требуется новая эпоха Возрождения.

Министр — идиот. Совокупность потребителей рано или поздно приводит к войне. Когда ешь свое, чужое кажется гораздо вкуснее. Мне надоело жить в мире, где кусок колбасы или новая тряпка человеку дороже микробов, привезенных с Марса. Такой мир обречен.

Отец бы меня понял.

Я рад, что прожил жизнь свою свободным человеком.

Не знаю, каким будет мой конец — буду ли я в самом конце жизни лежать больным и беззащитным, или смерть настигнет меня неожиданно — в дороге ли, в поцелуе с женщиной, в написании книги, в чтении нового романа или рытье колодца, который в конце жизни захочется мне выкопать. Бессмертных людей не бывает, рано или поздно всему придет свое время — время собирать когда-то разбросанные камни

Что я оставил за своей спиной?

Ветер и свободу лететь по ветру. Каждый с детства умел летать, но едва ли это возможно. И все-таки каждый ребенок умеет летать, хотя бы во сне. Люди, обладающие воображением, ковыряют дырку в парусиновых облаках сцены сегодняшнего дня, им не интересно окружающее, им хочется заглянуть за небесную кулису — а что там, и зачем оно доступно человеку?

Отсюда — вера в загробную жизнь.

Но милый мой алкаш, проживший жизнь от бутылки до бутылки. Скажи — на что она тебе, вечная жизнь? Жить но-прежнему? Ведь больше ты ничего не умеешь! Я понимаю астронома или астрофизика, который при жизни не разгадал тайн Вселенной, чтобы постичь их ему потребуется вечность. Но тебе, рядовому обывателю, дано лишь слоняться от хрустальной распивочной до алмазной закусочной. Тебе-то это зачем? Что ты станешь делать с внезапно обретенной вечностью? Рай неизбежно обернется для тебя Адом. Или ты потребуешь установить в Раю привычные и милые взору распивочные и закусочные. И унитазы из золота.

Нет, совсем не зря в человеке накапливается усталость. Есть понятие — усталость металла, когда сталь достигает предела, она взрывается тысячью осколков. Когда достигает предела человеческая душа, она тоже рвется, оставляя тысячи осколков прошлого, живущих в потомках. Душа — это то, что остается от человека в памяти других.

Вот мы живем, живем, и не понимаем, что жизнь проходит.

Нет, мы догадываемся, что дни, которые мы прожили, уже не вернутся. И все-таки подспудно в нас живет вера в собственное бессмертие. Понимая, что мы однажды умрем, как умерли все живущие до нас, мы отдаляем этот крайне неприятный для нас момент на потом — уж если кто-то прожил шестьдесят лет, так мы обязательно доживем до семидесяти, да что там говорить — имярек дожил до восьмидесяти пяти, так мы точно перешагнем вековой рубеж.

Мы так думаем, и нас ожидает неприятное разочарование.

Бессмертия нет, а жизнь наша была настолько неправильной, что конец оказывается ближе, чем мы полагали. Ну, и слава богу, в противном случае нас ожидала перспектива дожить до склероза, слабоумия и прочих прелестей, о которых читали в книгах, наивно полагая, что нас это не коснется. А, собственно, почему?

Самое обидное заключаемся в том, что все неприятности начинаются с того момента, когда мы оказываемся наиболее подготовленными к жизни — и знания есть, и опыт, и ощущение собственной значимости постепенно сходит на «нет», и эмоции постепенно угасают, давая разуму оценить все надлежащим образом.

Зачем мы всю жизнь учились?

Чтобы лечь в землю?

Нас учат — индивид обеспечивает будущее роду, род дает возможность выжить виду, виды обеспечивают существование жизни на Земле. А как же «мыслящий тростник»? Неужели мы ничем не отличаемся от насекомых, от животных и рыб? Неужели, несмотря на наш разум, мы существуем, чтобы обеспечить дальнейшее существование вида «человек».

Вот говорят, разум есть приспособление природы, для того, чтобы та познавала себя. Если это действительно так, зачем человек конечен — ведь со смертью каждого человеческого существа теряется что-то в этом самом познании, теряется безвозвратно.

Зачем существует смерть?

Нет, душа не принимает этого, но постепенно устающее с годами тело заставляет человека смириться с покоем. Усталость всегда чревата взрывом. Взрыв души называется смертью.

Страх смерти присущ не только человеку.

Я видел, как плакали коровы, когда их привозили на мясокомбинат. Запах смерти, царящий там, заставлял животных плакать. Крупные слезы катились из глаз коров, когда их гнали на электрическую бойню.

Я видел, как умирал мой кот — он понимал, что умирает, и поторопился попрощаться с тем, кто был ему самым близким существом долгие годы. Он взглядом попросил взять его на руки, вздохнул, тихонько лизнул мне руку, вытянулся и мяукнул, прощаясь.

Английский зоолог и прекрасный писатель Джеральд Даррелл рассказывал об обезьянке по имени Пауль, что жила у него в доме и вела себя с достоинством короля. Пауль и умер с достоинством короля, понимая, что умирает, он однажды собрал всех криком, оглядел любимое им семейство Даррелов, высунул на мгновение язычок, словно хотел лизнуть сразу всех, и крошечная душа его отлетела вместе с последним дыханием.

Смерть — неведомое состояние, которое пугает живое существо. И невозможно заглянуть за черту — в сгущающейся тьме ничего не увидишь.

Что-то да будет. В конце концов, не одно поколение сошло в землю, и пугает нас блеском черепов, являвшихся вместилищем мыслей и чувств. Заглядывать в будущее глупо, оно всегда будет богаче человеческих представлений.

Куда интереснее подумать, что ждет нас после смерти. Если материалисты правы, то пугаться нечего — из праха выходим и в прах возвращаемся. Если правы попы, то нас ждет новый мир. Вот только зачем мы ему? И что мы будем там делать, в загробном мире?

В стройных рядах райских праведников небритая проспиртованная личность будет выглядеть дико. И это естественно — трудно творить добрые дела, если ты при жизни с утра начинаешь решать самую важную задачу — где похмелиться? Поэтому алкоголик в Раю фигура противоестественная, он более органично смотрится в учреждении, где пахнет серой и кипящей смолой.

Наш мир разделен незримой чертой.

В одной половине он прекрасен, в нем творят ученые, ставятся спектакли, проводятся художественные выставки и пишутся книги. Эта половина населена удивительными интересными людьми, для которых работа и творчество является неотъемлемой чертой их бытия.

Вторая половина — мрачна и безрадостна.

Здесь существуют «сучьи кутки», обшарпанные притоны с разбитым унитазом и не единожды выбитыми дверьми, общежития с выбитыми стеклами и исписанными матерными словами подъездами. Здесь в коммунальных квартирах живут люди, интерес которых заключается в утренней опохмелке, обеденном выпивоне и вечерних посиделках на кухне с паленой водкой под нехитрую закусь из вялой селедки и черствого хлеба.

В нашем мире идет война против человека. Ценность человеческой жизни стала ничтожна, она не больше стоимости химических веществ, входящих в состав его организма. Знаете, сколько стоят эти вещества? Около шестидесяти рублей. Человеческая жизнь зачастую оценивается еще дешевле.

Режут и убивают за все — на почве ревности, в ходе бытовой ссоры, из-за сложившихся год назад неприязненных отношений, да мало ли у людей претензий друг к другу. Главным остается одно — все начинается с мирной выпивки, в которой будущий убийца и его жертва сливаются в алкогольном экстазе, который может разрушить любое неосторожное слово.

Пьяный племянник пришел к тете за ее пенсией. А к кому ему еще было идти? Может, прикажете еще на работу устроиться? Племянник пришел и требовательно попросил денег. У женщины, разумеется, были свои виды на полученную пенсию. Раздраженный племянник решил вопрос решительно и по простоте душевной даже не подумал, что убивает любимую тетушку зря — ведь таким образом он лишился всех денежных поступлений в будущем.

А одна супружеская пара все никак не могла закончить празднование Международного женского дня. Денежные запасы таяли, с магазинной водки пришлось перейти на алкогольные суррогаты, тут супруг и высказал неосторожное мнение, что праздник не может длиться вечно. То ли это его высказывание гордой женщине не понравилось, то ли сопроводил он эти слова каким-то решительным и обидным действием, но сердце красавицы не выдержало — несколько ножевых ранений, нанесенных ею, отправили супруга — по счастью только в больницу, пусть и на длительный срок.

Но эта одна сторона медали. Вторая еще страшнее — потому, что никто не знает истинного количества драк и мордобоев, случившихся в «сучьих кутках» и притонах, никто не знает, сколько насилий над личностью происходит там ежесуточно, по одной единственной причине — никому не известно количество этих притонов, никто не знает, сколько у нас коммунальных квартир, в которых живут далеко не самые лучшие представители общества, именно потому, что это самое дешевое жилье. Более того, современные экономические условия способствуют расширению этой части жилого сектора. Но задумываться над этим вопросом нам некогда. Самые умные зарабатывают деньги и строят свое капиталистическое счастье.

Самые глупые — а их немалая часть населения — пьют.

Пьем, братцы! Не щадя живота своего!

Пьем водку и вино, пьем суррогаты, пьем очистители стекла, самогон и едва созревшую брагу, добавляем в пиво химикаты — и все с единственной целью: одурманить мозги и не дать им мыслить.

В газетах можно встретить объявления: «Срочно ищу непьющего бригадира!», «Требуется работник без вредных привычек». Ну, зачем во множественном числе? У нас вредная привычка одна, но она основная.

Мы пьем дома и на работе, пьем в кафе и подворотнях, по поводу и без поводя, во здравие и за упокой. По официальным данным производство алкоголя на душу населения в России достигает 21 литр в год. Еще год назад было всею 18 литров. А по подсчетам Всемирной организации здравоохранения, полное угасание этноса наступает уже при объеме алкогольною производства в 8 литров на душу населения в год. Надо сказать, что обе стороны оптимисты — одни берут за реальность явно заниженные цифры, вторые — слишком завышают предел, за которым начинается деградация нации. Ведь если из общего числа исключить тех, кто свое уже отпил, и тех, кто по причине малолетства не в состоянии пока сам откупорить бутылку, то картина получится удручающая — не 18,5 литров в год придется на каждое алкоголеупотребляющее рыло. Пьющий мужчина у нас раз в три дня выпивает бутылку водки, то есть, практически не просыхает. Можно ли в этих условиях гарантировать сохранность национального генофонда?

Но прилавки ломятся от своего и импортного спиртного, да еще многие гонят самогон, а сердобольные братья из солнечных республик, обосновавшись в нашем доме, травят хозяев техническим спиртом, который до нужных кондиций разбавлен водой и для приличия разлит в грязные бутылки с криво наклеенными этикетками фирменных напитков.

Борьба бесконечна, это маленькая война, которую красноглазый зеленый змий ведет с населением нашей страны и в которой, похоже, одерживает убедительную победу. Но русского человека возможность поражения не устрашит. Русский человек привык к страшилкам. Держа бутылку в одной руке и стакан в другой, он хладнокровно слушает эти страшные слова и произносит тост, чтобы этого не случилось

И пока мы пьем, все мечты о светлом коммунистическом, а равно как и о светлом капиталистическом Рас, даже просто о нормальной человеческой останутся бесплодными мечтами наших руководителей. Пока мы пьем, будут существовать темные «сучьи кутки», обшарпанные притоны, а на ночных улицах нормальных людей будут встречать опухшие небритые рожи с неизменным вопросом: «Слышь, дай рупь! На опохмелку не хватает». И будьте уверены, что если вы ему откажете, он из вас этот рубль вытрясет, возможно, вместе с жизнью.

Я не призываю всех и сразу записаться в трезвенники — это так же невозможно, как встретить в лесу Бабу-Ягу. Сам далек от праведного образа жизни.

Но, быть может, каждому пьющему и выпивающему человеку стоит просто остановиться, посмотреть по сторонам. Потом осторожно заглянуть в зеркало и убедиться, что печать деградации еще не затронула его благородного чела, и все это просто досужие выдумки умников, которые предпочитают сидеть с книгой вместо того, чтобы, как и подобает настоящему мужику и русскому богатырю, перед выходом в свет хлопнуть пару граненых стаканов или на худой конец влить в себя ведро пива?

А может руководству нашей страны надо просто признать, что битву с зеленым змием мы уже проиграли, — последние из когда-то крепкого воинства уже лежат около колес вверенного им трактора «Беларусь», зажав в руке стакан, или просто — покачиваясь и шатаясь, глядя на мир бессмысленными ничего не видящими глазами — идут никуда.

И зачем мы такие кому-то нужны? Вот такие — разуверившиеся, усталые, погрязшие в грехах и потреблении, лишенные идеалов, не знающие пути?

А главное — что мы будем там делать такие, среди звезд, где бессмертна душа?

Гнать самогонку из левоспиральных фотонов? Или вечно вариться в котлах? Но физическую боль чувствует тело, душе требуются иные мучения.

Отсюда следует единственный вывод — мы будем лежать смирно под крестами и обелисками, нас не потревожат трубы ангелов и глас Божий — мы уже испытали Рай и ад на земле, нас ничем не удивить, а праведникам вечная жизнь будет не наградой, а наказанием.

Вот построили Дома Прощания — тихо, прохладно, покойник смирно лежит в гробу, все ходят с печальными лицами, пахнет тленом увядающих цветов, а на экране демонстрируются фотографии покойника. На них он еще жив, на них он не думает о смерти — произносит тост за жену, держит на руках ребенка, тащит из воды одуревшую щуку, или просто смотрит на вас живыми глазами.

«Безвременно покинул наш мир после продолжительной и тяжелой болезни».

Разве это не фарисейство?

Поневоле настраиваешься на мысль — а что будет после тебя, что скажут о тебе, как ты жил на белом свете. О покойниках говорят либо хорошо, либо молчат. Будут молчать или скажут что-то безлико хорошее?

Как говаривал один знакомый грузин: «Жизнь прожить — не чахохбили скушать».

Ты был прав, Анзор. Скушать чахохбили проще.

Отец никогда не учил меня жить правильно, он учил меня жить достойно. Это куда более объемное понятие, потому что жить достойно и значит — жить правильно. Простые правила, библейские заповеди — если бы мир и в самом деле жил по ним, на Земле бы давно наступил Золотой век.

Увы!

Терпеть не могу либеральных интеллигентов.

Раньше к интеллигенции относились инженеры, учителя, библиотекари, доктора и кандидаты разнообразных наук, серьезные читатели. Была у нас рабочая и крестьянская интеллигенция. Теперь их нет. Сейчас все они низведены до маргиналов. Представители московской и питерской тусовок присвоили себе право говорить от имени всего народа.

Они никого не любят, кроме самих себя, они обожают свое отражение в зеркале. Они с легкостью необычайной могут покинуть свою страну, если что-то в ее развитии им не понравится. Потому что страна им до лампочки, у них нет Родины. Они граждане мира, а потому им наплевать на эту страну, — они молятся на иные идеалы.

Не могу представить себе отца, уезжающего за границу.

Да и сам я никогда не смог бы уехать, разве что моя Россия откажет мне в своей материнской любви.

Долгое время я вел заочные разговоры с отцом. Мы спорили, соглашались друг с другом, обменивались оценками происходящего в мире. Мы понимали друг друга.

Отец относился к той высокой интеллигенции, которой не стало, которую смел и смял вал вальяжных ничтожностей, присвоивших себе право говорить от имени остального населения.

В один прекрасный день отец мне не ответил.

Я вдруг понял, что отец ушел окончательно. Опоры не будет. И тогда я попрощался с ним еще раз. Прощай! Хотелось бы встретиться. Но за последней чертой — пустота.

Мы продолжаем жить, а родственники, друзья и знакомые постепенно уходят. Зачем жить долгую жизнь — ведь обязательно окажешься в одиночестве?

Сто лет или около того — срок достаточный для того, чтобы мы совершили предначертанное, чтобы мы испытали все радости и все горести. Уставшие от забот мы все-таки покидаем этот мир. Все правильно, так и должно быть. Вечность — это не для человека. Ты взошел на корабль, совершил плавание

А все-таки мы прожили неплохую жизнь. Нам нечего стыдиться, папа. И пройденного нами пути у нас никто не отберет.

С радостным криком врывались мы в жизнь. Со вздохом разочарование покидаем его. Пусть другие продолжают путь, возможно им предстоит понять истину, на которую мы так и не нашли ответа.

Зачем мы жили на Земле?

Все-таки обидно уходить.

Все мы неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды на небе, дождинки, из которых соткана радуга.

С каждым уходом мир становится беднее на единицу погасшей человеческой души.

Мы уходим. Подобно жившим до нас мы осыпаемся желтой листвой, обещающей будущие урожаи.

Кто мы были?

Путники извилистой тропинки лет? Бегуны, финиш которых близок? Игроки, игравшиеся в чет-нечет с вечностью?

Зачем мы жили на Земле?

Ответа нет, но есть жесткая кладбищенская трава, которая знает все. Есть колючие кладбищенские акации и сирень, которые будут вечно оплакивать нас каждую весну.

Царицын, меж двумя датами.