Будет скрыто многое и впредь,
Чтобы наши завтрашние дали
Мы в себе сегодня обретали.
Р. М. Рильке
Городок Вшивлянск Лукоморской области жил повседневной провинциальной жизнью, не подозревая, что грядут события, равных которым в этом уездном городке не случалось. Что и говорить, однажды происходит что-то важное, и только потом мы понимаем, что стукалась в двери сама история, только вот очевидцы ее не признали, а потому все прошло незаметно и тихо.
Конечно, название городка было не самым удачным, вновь приехавшие жители порой обижались, что стали вшивлянами, но тут уж ничего не поделаешь — названия, которые дает населенным пунктам русский народ, отличаются непредсказуемостью. Трудно жить, скажем, в деревне Пиздютки или Пьянино в Подмосковье, еще труднее в селе Усерово, что расположено в Смоленской области, а каково жителям села Блядищево, как живется в деревне Большое Бухалово Вологодской области или селе Содом Саратовской? Никто никогда не спрашивал людей, хотят ли они жить в деревнях Мошонка или Козлы, приятно ли жить в поселке Отхожем или в деревне Геевка? Что и говорить, трудно придется в жизни человеку, местом рождения у которого указано село Малая Распиздяевка. Но тут уж ничего не поделаешь — названия населенных пунктов сложились исторически, и глупо переносить на их жителей привычки и обычаи, на которые намекают названия. Вот, скажем, деревня Козлы. Неужели там все такие? Неужели нет ни одного нормального человека, а все подряд именно козлы, даже председатель поселкового Совета или, как его теперь называют, глава административного поселения? Ведь сказано в запале одним из государственных депутатов, что даже самый глупый представитель Госдумы умнее любою среднестатистического жителя России. Не будем спороть. Ему виднее, даже если он родом из тех самых Козлов.
Вот и мы не будем придираться к названию маленькою провинциального городка, который и не на всякой карге можно найти.
Как мы уже говорили, когда все случилось, Вшивлянск жил обычной жизнью.
Ближе к полуночи, когда в районном ГПУ кипела самая работа, к начальнику секретной части прибежал осведомитель из райкомовских сторожей, в чьи обязанности входило изыскивать тамошнюю контру путем разгребания бумажною мусора, оставляемого уборщицей. Бумажного мусора за день в райкоме скапливалось немалое количество — чему в немалой степени способствовали две крашеных ундервудки, да и многие члены райкома в технику не особо верили и писали по старинке — от руки.
Но сторож прибежал не оттого, что нашел крамолу в чьих-то записях, в записях этих черт ногу запросто сломал бы. Да и проку-то от этих самых записей — половина ВЧК на курсы по ликвидации безграмотности ходило и потому читало с трудом и по слогам, да и то большей частью декреты и мандаты, в которых хорошо знакомые слова встречались. Сторож же напротив — был из благородных, когда-то в городе у большого барина служил. Обломок самодержавия, он читал вслух и про себя, хвастал, что знает латынь и греческий, именно потому и был поставлен на столь ответственную работу, хотя по жизни был полным придурком.
Сторож вбежал в кабинет к начальнику сексотов, хлопнул о стол полезшим от непогоды заячьим треухом и нахально уселся на скамейку, заменявшую в политуправлении стулья и постель. Врагов народа выявлялось столько, что спать было некогда — так и проспишь социалистическое отечество, будь оно неладно.
— Измена Перфилий Семеныч! — запалено дыша, сказал он. — Как есть измена!
И для убедительности перекрестился на портрет художника-передвижника Маковского, коего Перфилий Семенович Изахметьев очень уважал и потому держал на стене в противовес другим ретивым сотрудникам, которые вешали в кабинетах Дзержинского или Трилиссера с Менжинским, отдавая таким образом дань уважения начальству.
— Погоди, не части, — осадил сторожа начальник секретного отдела. — Отдышись малость! Самогонку будешь?
Ахнув четверть стакана, сторож деликатно занюхал самогон краешком треуха.
— Ну? — кивком поощрил осведомителя Изахметьев. — Докладай!
Сторож опасливо глянул на дверь и, понизив голос, принялся рассказывать:
— Заступил я нонича на дежурство. Ну, первым делом, конечно, замки проверил, кабинеты на предмет нежелательного наличия сотрудников, а там и бумаги сел разбирать, как вы приказывали. И тут... Чу, цепи загремели! А потом... — сторож опять опасливо глянул на дверь и кулаком наглядно показал, что было потом. — Бум! Бум! — Шаги в коридоре. И похоже, что этот кто-то не в валенках, не в онучах и даже не в штиблетах — в кованых сапогах идет. — Кулак сторожа снова нацелился на поверхность стола, но Изахметьев вовремя остановил ретивого стукача.
Райком партии располагался в бывшем уездном дворянском собрании, поэтому к сообщению Изахметьев отнесся с понятной серьезностью.
— Я, значит, к двери, — сторож подошел к двери и наглядно показал, как он выглядывал в райкоме. Выглянул и тут же стремительно прикрыл дверь. — У тебя выпить ничего не будет, Перфилий Семеныч? Я ж такого страху натерпелся. Прикинь, только чайку решил сообразить, а тут — нате тебе! — Здравствуйте, я ваша тетя! И главное, в сапогах кованых. Урядник наш в таких ходил, ей-ей! Да чего я тебе рассказываю, ты урядника сам помнишь, сколько он людям крови попортил, взять, к примеру, тебя!
Упоминание собственной фигуры в таком неприятном контексте Изахметьеву не понравилось. Урядник и в самом деле до революции попил его кровушки, после каждого экса, случившегося в районе, сажал Изахметьева в холодную. На всякий случай.
— Ладно, — прервал он излияния сторожа. — Забыл? Я тебе уже набулькал! Говори дальше!
— Открываю дверь, выглядываю... Нет, Семеныч, точно говорю — контра. Наш человек в таких костюмах и в таких сапогах не ходит. Весь с иголочки, борода... И цепи на шее, навроде удава, как в цирке показывают... Я так сразу и сомлел. А самого любопытство донимает — чего это он по усадьбе как у себя дома ходит? Уверенно так идет, будто каждую половицу знает. Ну, завернул он за угол, я, конечно, сразу за ним побег. И что ты думаешь? Выглядываю я, а коридор пустой. Я руки в ноги и к тебе. Может, он райком поджечь хочет, али еще какой умысел в душе лелеет.
— Ну, вот, — сказал начальник секретного отдела. — А то — призрак, призрак... Чего ему там делать, призраку-то!
— Не скажи, — сторож тоскливо посмотрел на стол, куда главный стукач спрятал бутылку и печально вздохнул. — Бороду отпустить можно, а вот куда ты странность такую денешь — сквозь него лампа просвечивала.
— Какая еще лампа?
— Керасиновая. Я как пришел на пост, сразу лампу в коридоре зажег. Страшно ведь ночью, опять же обязанности по обходу сполнять надо...
— Казенную горючку транжирил, Петро? — начальник секретной части укоризненно крутанул головой. — Ты что, не знаешь, почем сейчас керосин на базаре? За это ведь, Петро, и полететь можно в места отдаленные. Будешь там с кулаками и подкулачниками картишки раскидывать.
— Вот я и говорю, — оживился сторож. — Не будь лампы, разве я бы его углядел? Сидел бы в темноте и зубами щелкал, как он подковками. Я ведь сразу к тебе, Перфилий Семеныч, меры принимать надо или пистоль мне какой выдать в целях самообороны.
Начальник ГПУ старший лейтенант госбезопасности Иван Сильверстович Кулаков после победы революции фамилию свою сменил, как неблагозвучную, с опубликованием данного факта в районной газете «Вшивлянский коммунар», и взял себе новенькую, почти незахватанную — Кацнельбаум.
Кроме мужицкой хитринки крылся в том прямой умысел. Глядя на опубликованный в газете «Правда» список первого советского правительства, Иван Сильверстович твердо уверовал, что с прежней фамилией, как говорится, счастья не видать, а Кацнельбаумом он может далеко пойти, так далеко, что дух захватывало от открывающихся перспектив. Кстати, и папа у него юристом был. Если здраво мыслить, коли жид стремится стать исконно русским человеком, почему русский в десятом колене не может стать иудеем? Был он невысок, крепок в плечах, лыс в черепе, чуть картавил и имел природную хитринку во взгляде — полностью отвечая требованиям, которые революция предъявляла к своим лидерам. Однако промахнулся Сильверстович. В последние годы правительство крепко пошерстили. Троцкого отправили в ссылку, многие потеряли посты, и начальник районного ГПУ крепко задумался, не вернуться ли к исконным славянским корням?
К сообщению начальника секретной части Иван Сильверстович отнесся со всей серьезностью человека, привыкшего бороться с классовыми врагами и прочим отребьем, коего на вверенной ему территории было пока более чем достаточно.
Потирая гладко выбритый подбородок, Иван Сильверстович оглядел подчиненного и хмыкнул:
— Призрак, говоришь? Да ты сам-то, Перфилий Семенович, в призраков веришь? Может, у тебя под гимнастеркой и крестик имеется?
Обвинение было серьезным, товарищ Ярославский, в девичестве Губельман вел нешуточную борьбу с опиумом для народа. Летели с церквей кресты, крещение стало подсудным делом, колокола сдавали на переплавку в горны и геликоны, чего ж тут удивляться, что и за ношение крестика можно было загреметь с занимаемого поста, как не оправдавший доверия трудового народа и поддавшийся религиозной пропаганде. А попы чего хотели? Известно чего — реставрации режима самодержавия и возвращения к помещичьей собственности на селе, чтобы продолжать сладко есть и пить, дурманя при этом простых людей и рассказывая им сказки о царствии небесном. Перфилий Семенович ограничился тем, что расстегнул ворот гимнастерки и показал чистую шею, лишенную каких-либо тесемочек, на которых мог крепиться крестик.
— Шуткую я, — сказал добрым голосом Кацнельбаум и посерьезнел. — Я вот в призраков не верю, но не позволю разной шантрапе бродить по ночным райкомам. Сегодня бродит, завтра вредительский акт совершит. А вдруг, не дай бог, кулак какой беглый или подкулачник?
И приказал явиться к нему уполномоченным сержантам Злобичу и Неберущему, своего рода кадровому резерву командования. Особым умом Злобич и Неберущий не блистали, но кулаки отрастили, дай боже дыньке в огороде такой вырасти, а нюх имели на классового врага такой, что враг его хоть чем выводи — табачным настоем мажься или в портянки годовалой носкости заворачивайся — все равно они гниду учуют и в командировку до штаба Духонина, как в семнадцатом году говорили, отправят.
— Орлы, — гордо сказал Кацнельбаум, собственнически оглядев уполномоченных. — Коня на скаку остановят, а уж в избу войти...
Да уж, в избу войти орлам труда не составляло, даже если хозяин заперся на все замки и забаррикадировал двери, имеющейся в наличии мебелью.
Иван Злобич одно время служил в китайском отряде по борьбе с дезертирами и нахватался там разных хитрых штучек, поэтому подследственные у него сознавались до активного периода допросов, едва услышав спокойную и рассудительную речь чекиста, что он будет делать, если подследственный станет отрицать очевидное и не признавать факты, добытые стараниями ОГПУ. Китайцы относились к нему с уважением, прозвав его Ван Зло. После революции Иван некоторое время работал ревизором в потребкооперации, дрессировщиком в Киевском цирке, пока не понял, что должен оставить тигров и слонов и вернуться к борьбе с контрреволюцией, к чему имел несомненную склонность и, можно утверждать, призвание.
Лев Неберущий прославился тем, что служил на Балтийском флоте, потом у батьки Махно в контрразведке, после поражения махновцев самолично вынес раненого батьку на ту сторону Днестра, а, разочаровавшись в анархии и намыкавшись по заграницам, вернулся в Россию, покаялся и получил назначение в Лукоморское ОГПУ. Одно время его бросили на Шахтинское дело, где Неберущий допрашивал специалистов, обвиняя их во вредительстве.
— Да поймите, уважаемый, — убеждал его инженер Горлецкий. — Мне здесь такие деньги платили, что глупо заниматься вредительством. К тому же я всегда разделял социалистические идеи, даже с Гербертом Уэллсом переписывался.
— За уважаемого вы мне ответите! — усмехался Неберущий. — А что касается денег... Именно за такие деньги и занимаются вредительством. Иначе никак. Инструкции из Англии вы от Герберта Уэллса получали? Почтой или по радио?
— Через господина Ульянова, — дерзко сказал Горлецкий, возмущенный глупыми, как ему тогда казалось, обвинениями. — Они встречались в семнадцатом в Петрограде.
— Так и запишем, — невозмутимо сказал Неберущий. — Адрес господина Ульянова помните?
Насмешка над следствием дорого обошлась инженеру — народным судом он был отправлен на встречу с господином Ульяновым, который согласно протоколам Неберущего остался в деле неустановленным подстрекателем и организатором вредительства.
Получив инструкции от начальника уполномоченные ГПУ не стали мешкать, а проверили браунинги и направились к зданию райкома.
— Веди, старый хрен, — сказал Злобич, привычно и обыденно ткнув стволом браунинга в спину сторожа. — Шаг вправо или влево буду расценивать как попытку к бегству. Двигай, товарищ, шевели копытами!
Знаете ли вы вшивлянскую ночь? Да откуда! Зимой во Вшивлянск не загонишь ни одного завалящего литератора. Даже журналист Фаддей Булгарин, когда его Дельвиг от «Литературной газеты» отправлял в творческую командировку на Лукоморье, долго кобенился, высказывал недовольство суточными и прогонными да так и не поехал, сославшись на некстати разыгравшийся ишиас. Грибоедов согласился было на командировку, но уехал послом в Персию, оставив русскую литературу без описания дивной вшивлянской ночи, а гениальный Гоголь проявил свой хитроумный малорусский ум и отделался общей картиной ночи украинской. Мне ли, рядовому рассказчику, соревноваться с большими русскими писателями? А потому не ждите от меня смачных описаний!
Поземка мела вдоль пузатых бревенчатых домов, заметая накатанные санями колеи и поднимаясь выше к темному звездному небу с кокетливым худым месяцем над деревенскими трубами. Мороз лез в прорехи одежды, заставляя Злобича и Неберущего притоптывать ногами и взмахивать руками, отчего кожаные пальто оперуполномоченных отчаянно скрипели. Сторож бойко шел впереди, ему в треухе и овчинном тулупе было тепло, да и валенки не давали места унынию. А изнутри сторожа грел самогон, который неосмотрительно налил ему начальник секретной части. Оттого сторож Петро был говорлив и многословен.
— Вот ты шпалером в спину мне тычешь, — взволнованно сказал сторож. — Испугал! Да меня немцы в семнадцатом овчарками кусали, гетманцы в девятнадцатом об меня не один шомпол согнули! И что? А ничего, потому как властью настоящей не были. А от тебя мне обидно такие действия принимать, потому как ты есть власть народная, значит, и моя в том числе. Чему нас Ленин учил? Наш вождь говорил, что к народу бережливей надо относиться, сторож он тоже пролетарий хоть и с берданкой и в какой-то мере тоже человеком с ружьем считается. И не стоит ему пистолем в спину тыкать. Ты меня, Ванька, слышишь? — клубы пара вырывались у сторожа изо рта, собираясь в облако над головой.
Злобич шел молча, тепло в организме берег.
А Неберущий, которому тоже разговаривать на морозе не хотелось, взял и пнул сторожа сапогом пониже спины.
— Чего уж там, — сказал сторож Петро, останавливаясь. — Пришли уже!
Где-то на околице проснулся и принялся будить окружающих истошным криком петух.
Здание бывшего уездного дворянского собрания, в котором располагался райком, белело колоннами на входе и слепо разглядывало пришельцев темными глазницами окон. Тихо застонало дерево у входа, поддаваясь морозу.
— Ну, — открыл рот сержант Злобич. — Показывай своего призрака!
— Да какой он мой, — возразил сдавленно сторож, возясь с навесным замком. — Никакой он не мой, а вообще — райкомовский!
В вестибюле было темно, пахло бумагами и свежей краской.
Неберущий налетел в темноте на фикус в пузатой кадушке и высказался со всей пролетарской прямотой.
— Сейчас, сейчас, — заторопился сторож и в углу затеплился робкий огонек, превратившийся в лампу, которая озарила помещение бледным рассеянным светом.
— Ну и где призрак? — Злобич подозрительно глянул па сторожа.
— А я что, его расписание знаю? — огрызнулся сторож, развязывая тесемки треуха. — Он человек свободный, когда захочет, тогда и показывается. Вот здесь на углу я его последний раз видел. Помнится, еще часы в кабинете у первого секретаря двенадцать раз пробили.
— Двенадцать, говоришь! — процедил Неберущий. — Это интересно...
— Чайку, товарищи чекисты? — услужливо предложил сторож Петро. — Я как раз чайку нацелился попить, так этот призрак, будь он неладен, всю обедню испортил!
Дрова в круглой железной печи, расположенной в углу, чтобы обогревать сразу несколько помещений, уже прогорели, сторож бросил березовых полешков на сизые и уже подернутые пеплом угли, и некоторое время все сидели молча, за столом, удовлетворенно прислушиваясь к треску медленно разгорающихся дров.
На околице снова прокричал петух.
— К утру, — радостно сказал сторож. — Меняться скоро.
Ожил и тоненько засипел чайник на плите.
— Значит, двенадцать пробило? — спросил Неберущий.
— Натурально, ровно двенадцать отбомкало, — оживился сторож. — И тут эти шаги...
Он поежился, сбросил овчинный полушубок, полез в стол, доставая зеленоватые стаканы, развязал мешочек с заваркой и заветную коробочку с сахаром.
— Темнишь ты, дед, — подозрительно пробормотал Неберущий.
И тут в коридоре послышались тяжелые шаги.
— Во, во, — поднял палец сторож Петро. — Я же говорил! Опять без чая оставил!
Браунинги уже чернели в руках чекистов. На лицах уполномоченных проступил хищный азарт, к которому, впрочем, примешивались некоторый испуг и смятение — призраков чекистам ловить еще не доводилось.
Шаги меж тем приближались.
Неберущий жестом показал товарищу, чтобы тот сменил позицию. Злобич оскалился и взмахнул браунингом, показывая, что он-то не оплошает, когда дойдет до настоящего дела.
Идущий по коридору остановился.
— И опять я таки угадал, — негромко и рассудительно, словно самому себе, сказал неизвестный. — Командно-распределительная экономика ведет к бюрократизации общества. Что мы и наблюдаем на примере этого глуповатого сельского района.
Неберущий меж тем с ловкостью зверя сместился к углу коридора, кошкой прыгнул за угол, держа браунинг обеими руками, и громко крикнул:
— Стоять! ГПУ!
И в это время, окончательно проснувшись в темном курятнике, в третий раз заполошенно и обреченно прокричал петух, не желающий просыпаться в хмурый зимний день.
Неберущий опустил браунинг, повернул к товарищу смятенное лицо с обвисшими усами.
— Никого, — сообщил он.
— Значит, упустили, — констатировал начальник районного ГПУ. — Эх, зря я тебя, Неберущий, на задержание отправил! Не та фамилия. Вот, скажем, Волкодралов, тот не оплошал бы! Или, скажем, Хваткий... Ладно, сиди, герой, не вставай!
И без того смуглое лицо оперуполномоченного окончательно почернело, усы печально висели вниз, ноздри раздувались, словно оперативник хотел высказать начальству все, что он думает, только вот субординация не дает.
Старший лейтенант госбезопасности Кацнельбаум несколько раз заставил подчиненных повторить слово в слово то, что сказал неизвестный.
— Нет, это не урядник, — сказал он, проанализировав внешний вид и слова призрака. - Эго жид какой-то!
— А цепи? — возразил Злобич.
— Чего только призраки не таскают, — философски сказал начальник. — Может, на продажу?
— Ты жидами-то осторожнее бросайся, — мрачно посоветовал Изахметьев, который был младше по званию. — Про Москву слышал?
— Да что нам Москва, — легкомысленно отозвался начальник ГПУ. — Сами с усами! Я кто по паспорту?
— Усы ведь и сбрить могут, — сказал начальник сексотов. — В Москве в двадцатом году милиционеры задержали Сольца, главную партийную совесть, за проезд без билета на трамвае. Ну, конечно, по национальности при задержании прошлись, чего уж там! Так Дзержинский лично приехал, милиционеров на мороз выгнал, а двери в здание досками заколотил. Не будет, говорит, в Москве такого отделения. Столько человек без места кормления остались...
— А чего ж он без билета ехал? — поинтересовался начальник и тронул усы, словно удостовериться хотел, что они на месте. — Сэкономить решил?
— Да мандат он дома забыл, — вздохнул Изахметьев. — Такие, брат, дела!
Розыск, проведенный по горячим следам, дал поразительные результаты. Выходило, что неизвестный вторую неделю бродил по всяким присутственным местам в ночное время. Видели его в прокуратуре, женсовете, обществе старых революционеров, районном профсоюзе, в милиции пытались организовать его задержание, да безуспешно — ушел гад заговоренный, только кукиши милиционерам показал.
По свидетельству очевидцев, в милиции неизвестный выразился так:
— Поскольку всякое государство есть аппарат угнетения, неудивительно, что оно постоянно совершенствует и развивает свой репрессивный аппарат. В этом могут крыться опасные тенденции — репрессивный аппарат подомнет под себя все остальные ветви власти, что приведет к диктатуре одного человека, своего рода Термидору...
— Философ, падла, — заметил Кацнельбаум. — Ментор! Выблядок говорливый! Он тут такого наговорит, потом два года расхлебывать будем!
— Если бы два, — осторожно заметил Перфилий Семенович. — А то ведь на десяточку и пятерку по рогам получить можно!
— Ты не пугай, — поднял на него хмурый взгляд начальник.— Самому страшно! Ну, что, будем готовить спецдонесение в область? Тут ведь какое дело — ты не сообщишь, так на тебя донос напишут. И неизвестно, что хуже — самому голову под топор положить или дождаться, когда тебя заложат.
— Я вот что думаю, — сказал Перфилий. — Если он везде уже побывал, значит, скоро и к нам явится. Ох, не нравятся мне эти посещения!
— Я от них в восторге, — буркнул Кацнельбаум. — А спецдонесение напиши. Пусть в области знают!
В это же время в соседнем кабинете беседовали сержанты госбезопасности Злобич и Неберущий.
— Припозорили меня, Ванька, — вздохнул Неберущий. — Начальство говорит, что мы с тобой мышей не ловим. И фамилия у меня такая, и руки не так приставлены, и глаз орлиную зоркость потерял...
Он печально махнул рукой и оскоромил глотку ядреным напитком, с большим умением приготовленным солдаткой Авдотьей Буцаевой из отборной пшеницы, дрожжей и сахара.
Напиток был проверенный, изгонял душевные хвори раз и навсегда, а при проверке горел синим пламенем. Но и на организм влиял — вызывал тошноту при неумеренном потреблении и дрожь в конечностях, а поутру заставлял людей страдать от головной боли.
— К попам надо идти, — стукнул пустым стаканом о стол Неберущий. — Они знают, как с этими призраками обращаться. Слова нужные, или крестики особые, на худой конец — пули серебряные...
— Окстись, Лева, — печально отозвался сержант Злобич. — Не оборотня ловим, не вурдалака какого. Нормальный призрак, бродит себе, никого не трогает...
— А меня? — цыгански сверкнул глазами товарищ. — Меня-то он опустил! Не та фамилия, — передразнил он начальство. — Посмотрим! Ты еще Неберущего по знаешь!
— Ты, главное, Лева, спокойнее, не у Махно, — осадил его Иван. — Призраком больше, призраком меньше...
— Ох, не был ты у Махно, — сжал железной лапой стакан Неберущий и уставился мечтательным взглядом куда-то за спину Злобима. — Батько в фаэтоне, черные знамена, матросики, опоясанные пулеметными лентами, их охраняют — на две версты конный строй и тачанки с льюэсистами... Картина, я тебе скажу!
— Может, и хорошо, что не был, — задумчиво отозвался Злобич и почесал спину через гимнастерку дулом браунинга. — Помнится, досталось вам от Котовского да Буденного, еле ноги за Днестр унесли. Сам-то под амнистию попал?
Областное ГПУ на спецдонесение из Вшивлянска никак не отреагировало — там как раз шли аресты заговорщиков из Южного центра партизан-радикалов, и каждый сотрудник был на счету. Видимо, посчитали, что районные ребята от безделья бесятся, придумали себе охоту на призраков.
Отреагировал областной комитет партии, прислав в район своего инструктора.
Розалия Антоновна Птица была женщиной сложной, если не сказать легендарной, судьбы. В девятнадцатом году восемнадцатилетнюю Розалию направили комиссарить в сводный отряд моряков. Появление юной и стройной комиссарши вызвало брожение в революционной среде моряков, и Розалии пришлось даже пристрелить двух наиболее домогавшихся. Неизвестно, было ли это следствием красоты юного политработника или морячкам надоели тяготы гражданской войны, но на задорный и риторичный вопрос «Кто еще хочет комиссарского тела?» поднялось столько рук, что Розалия поняла — патронов в маузере не хватит. Естественно, даром это никому не прошло, и, естественно, отряд не заметил потери бойцов, но Птицу с фронта убрали и после некоторых размышлений направили инструктором Агитпропа в Лукоморскую область.
Здесь Розалия проявила себя умелым и беспощадным организатором и проводником коммунистических идей. Приезжая в тот или иной район, она тотчас принималась испытывать нравственную стойкость и моральные принципы местных руководителей, отчего среди районных товарищей даже появилось проклятие «Розалии на тебя нет!», а жены ответработников запугивали Розалией своих мужей.
Розалии исполнилось двадцать восемь лет, но стройности фигуры она не потеряла, внешняя привлекательность по-прежнему оставалась на высоте, к людям она относилась со скрытой доброжелательностью, только вот моряков терпеть не могла.
Розалия приехала не одна.
Вслед за ней на санях доставили целый воз агитационной литературы — были здесь теоретические труды Маркса и Ленина, Энгельса и Плеханова, экономические труды Смита и фантастические романы Кампанеллы, Томаса Мора и Беллами, задорные стихи Владимира Маяковского и Александра Блока. В книжных россыпях можно было найти книгу о военном искусстве чукчей, брошюры, посвященные половому воздержанию и теории «стакана воды», процесс над «чубаровцами» в документах и протоколах. Все это богатство было немедленно перенесено к избачу, а Розалия принялась изучать вопрос, который ее привел во Вшивлянск.
Когда она вызвала Неберущего в четвертый раз, тот не знал, чего ему говорить.
Розалия положила нежную ручку на его дынеобразный кулак и с легкой улыбкой спросила:
— Вас как зовут?
— Лев Николаевич, — застенчиво отозвался Неберущий.
— Лева... — задумчиво произнесла Розалия. — А приходите Лева сегодня вечером в гостиницу. Мы с вами «Капитал» почитаем...
Неберущий посопел задумчиво.
— Не знаю, — с сомнением сказал он. — Не было у нас на Балтийском флоте привычки в номерах книги по политэкономии читать...
Упоминание о флоте заставило Розалию вскочить.
— Вон! Вон! Вон!
— Слышь, Перфилий Семенович, — лениво сказал в соседнем кабинете Злобич. — А ты заметил, как она на Леву кричит? В ритме вальса — вон! Вон! Вон!
— Бывает, — равнодушно отозвался лейтенант. — Значит, музыкальный слух имеет.
Послушал, как яростно вышагивает по коридору Неберущий.
Хлопнула входная дверь.
— А куда товарищ намылился? — поинтересовался лейтенант.
— В потребкооперацию пошел. Рассказывают, там прошлую ночь призрак объявлялся. Удачи свободным кооператорам пожелал...
— Больше ничего?
— Сказал, что власть пролетариата тогда сильна, когда она опирается на смычку с крестьянством, а экономика основана на свободной кооперации всех производительных сил.
— Слишком много он говорит, — заметил Изахметьев. — На пятьдесят восьмую со значком десять точно наговорил. Какие мысли, сержант?
Злобич криво усмехнулся.
— Мыслить нам не по чину, — сказал он. — На то вышестоящие головы есть.
Вышестоящая голова появилась в здании районного ГПУ во второй половине дня. Был товарищ Кацнельбаум в приподнятом настроении, что можно было понять — хороший обед из запеченного молочного поросенка, салат из свежих овощей, да все это сдобренное приличной порцией горилки, не может не способствовать благодушному настроению. Он даже мурлыкал себе под нос неувядаемые «Кирпичики». На лысине все еще блестели капельки пота, свидетельствующие о том, что обед был затяжным и обильным.
Изахметьев вскочил.
— За время вашего отсутствия... при нашем присутствии... — начал и сбился он.
Старший лейтенант махнул рукой.
— Вольно, — скомандовал он и поинтересовался: — А где дамочка из обкома?
— А она в гостиницу с курьером нашим пошла. Энгельса читать, — доложил Изахметьев.
— Так мальчишке всего шестнадцать! — ахнул Кацнельбаум.
Изахметьев мудро улыбнулся.
— Ничего, — сказал он. — В этом возрасте «Происхождение семьи» ребятня хорошо усваивает! Он и тебе книжку оставила, — Изахметьев небрежно бросил перед начальником тонкую брошюру.
— Не до чтения мне, — отмахнулся от подарка старший лейтенант. — А что делать посоветовала?
— Не препятствовать, — озадаченно усмехнулся Изахметьев. — Обеспечить ему доступ во все присутственные места. Препятствий не чинить. И еще она сказала, что классиков читать надо, тогда и мыслить будешь политически правильно.
— Будет меня всякая ... уму разуму учить, — грубо сказал старший лейтенант.
Сел за стол, оглядел его, зачем-то переставил пресс-папье.
— А где наши орлы?
Разумеется, он имел в виду Злобича и Неберущего.
— Работают, — неопределенно сказал Изахметьев.
Сказать конкретно, в чем заключается работа сержантов, лейтенант не сумел бы при всем желании. Но, положа руку на сердце, чем еще могли заниматься подчиненные, как не работой, если рабочий день еще не кончился, а по меркам ГПУ только начинался?
— Как появятся — ко мне! — приказал Кацнельбаум.
Снова переложил пресс-папье, задумчиво глянул на начальника секретной части.
— Я так думаю, — скучным голосом произнес он, — хлопот нам этот призрак еще доставит.
— Все может быть, — уклончиво согласился Изахметьев.
— В колхозном правлении он был, — объяснил начальник ГПУ. — Отметился, значит. И знаешь, что он там сказал?
— Я мысли не читаю, — сухо отозвался лейтенант.
— И зря, — вздохнул Кацнельбаум. — Там он заметил, что крестьянство есть та самая социальная среда, где велико мелкобуржуазное влияние, и оттого наблюдаются разные мистические и религиозные тенденции. Преодолеть природную тягу к Богу и одержать победу над религией — значит победить мещанина в себе, что невозможно без действенной поддержки всего репрессивного аппарата государства.
— И тем самым обвинил органы, что мы проводим неправильную политику на местах! — отмстил Изахметьев.
— Ладно, — сытный обед лишал Кацнельбаума политической злости. — Разберемся. Ты, Перфилий, иди, мне еще к докладу в область подготовиться надо.
Дверь за начальником секретной части закрылась, и начальник районного ГПУ остался в одиночестве. Некоторое время он задумчиво играл пресс-папье, потом пожал плечами и потянул к себе оставленную Изахметьевым брошюру.
«Беспощадному чекисту, — размашисто подписала книгу Розалия Птица, — с горячим сердцем, холодным умом, чистыми руками и маленьким либидо».
— Ишь ты! — обидчиво дернул щекой Кацнельбаум. — Другие не жаловались!
И открыл книгу, благо до доклада в область о том, что происходит на боевом посту, времени оставалось немало.
Первые же строки текста заставили старшего лейтенант похолодеть от сладостного чувства прикосновения к тайне.
— Вот оно как! — прошептал Иван Сильверствович, переворачивая страницу. — Кто же знал?
— Коммунизм, — читал он, — ни у кого не отнимает возможности присвоения общественных продуктов, он отнимает лишь возможность посредством этого присвоения порабощать чужой труд...
Он перелистал еще пару страниц и поднял осветившиеся мыслью глаза к портрету Дзержинского.
«Мудро, — подумал Иван Сильверствович. — Надо же, где была сокрыта сокровищница мысли! Вот уж не знаешь, где потеряешь, а где найдешь!»
Данная глава должна была рассказывал, о пьяных ночных похождениях двух сержантов госбезопасности и уроке философии, который Розалия Антоновна Птица давала курьеру ГПУ в гостинце. После некоторых размышлений, автор понял, что ничего нового рассказать не может, а посему решил рассказ об этих событиях опустить.
Читателю достаточно вспомнить кое-что из своей жизни и понять, что никакой разницы в описывавшихся мною событиях и эпизодах его собственной судьбы практически нет.
Чего зря бумагу переводить?
Вместе с тем указанная глава в определенной степени важна для развития дальнейшего сюжета, обойти ее автору не удалось.
Утром курьер сидел на месте в ожидании указаний. Это был молодой нескладный коротко стриженный паренек, из которого неизвестно что в конце концов вырастет. Гимнастерка ему была велика, и из ворота торчала тонкая шея, за которую хотелось взяться пальцами и спросить:
— Где ж ты, пес блудливый, всю ночь пропадал?
Сейчас вид у него был умиротворенный, и только неугасимый тайный огонек в глазах указывал на то, что позови его сейчас кто-нибудь работы Энгельса изучать, ни секунды бы не задержался и разрешения у начальства не спросил.
— Ну что, Сашок? — с понимающей улыбкой поинтересовался Изахметьев. — До происхождения частной собственности дошли?
Паренек смущенно улыбнулся.
— Пока на семье остановились. Розалия Антоновна сказала, что некоторые вещи кому с утра надо изучать, кому с вечера. Потом она со мной практическими упражнениями занималась.
— Усвоил? — лейтенант хлопнул паренька по плечу.
— Да наука несложная, — пожал плечами шестнадцатилетний курьер. — Только вот Розалия Антоновна — серьезный педагог. Всю ночь пистолетом перед носом махала и кричала: «Не спать! Не спать, Санек! К стенке поставлю!»
— Это она может! — без улыбки согласился Изахметьев и слегка даже покраснел, припоминая предыдущий визит Розалии Птицы в город Вшивлянск. Помнится, это было в летнюю пору, погода стояла великолепная, поэтому в гостиницу они даже не заходили, читали, так сказать, на пленэре, благо лесков вокруг городка хватало. Разгоряченная и раздосадованная в очередной раз бестолковостью нового ученика, Розалия Птица доставала наган и командовала:
— А ну, еще раз с этого же места! Nocheinmal!! И следи за языком, мальчик! Следи за языком, дорогой! Помни, Перфилий, — язык основа любой цивилизации! Donnerwetter! Как я люблю великий и могучий русский язык! Ну, Проша, языком учись владеть! Познай все тонкости владения родным языком! Да! О русский язык! Боже! Еще раз! С этого... С этого места!
Отогнав непрошеные и сладкие воспоминания, Изахметьев с тревогой взглянул на кабинет начальника, откуда слышалось перелистывание страниц и неопределенное мычание, свидетельствующее о том, что начальник ГПУ не просто протирает штаны на своем стуле, а занят важным делом повышения своего идейно-политического уровня.
Это не могло не тревожить.
Ожидание затягивалось, поэтому приход сержантов Изахметьев воспринял с некоторой радостью. Сержанты сразу же наполнили коридор ГПУ шумом жизни.
— А-а, Семеныч! — фамильярно сказал Неберущий. — А мы его все-таки взяли! Мамой клянусь! Раз — и в дамки!
— Вы что, последних указаний не слышали? — скривился Изахметьев, словно доводила его невыносимая зубная боль. — Сказано было: обеспечить доступ во все присутственные места. Не вредить. Не донимать. Дать полную волю.
— Дак начальник сам говорил... — начал было Неберущий.
Изахметьев не успел ему ответить — дверь в кабинет начальника с шумом распахнулась, и на пороге предстал начальник, который в этот момент походил на Моисея, только что получившего от Иеговы заветные скрижали.
— Я понял, — сказал Кацнельбаум. — Сейчас я вам вес растолкую, мужики!
— Поздно, — грустно сказал Изахметьев и кивнул Неберущему. — Докладай, ясный сокол!
Рассказ Неберущего был бессвязен и обрывист и полон ненужных деталей.
— Ну, как сказали вы, товарищ старший лейтенант, что фамилия у меня неподходящая, так скулы мои свело от обиды. Значит, подполье брать эсеровское у меня фамилия подходящая была, Сеньку Громилу кто брал? Товарищ Неберущий вот с ним, — сержант ткнул лапой в товарища. — И ничего, фамилия в полном порядке была. Вот я и завелся, товарищ старший лейтенант. А то ведь какие времена пошли? Кругом враги, а тут я подозрительного гада упустил. Опомниться не успеешь, тебе все припомнят. И как у Махно служил, и что за Днестром три года мученически ошивался по лагерям сигуранцы! Так ведь и до политических обвинений недалеко. А тут...
Я понимаю — призрак. Просто так его не возьмешь, не укусишь, не тот фрукт. А стало быть, и подход нужен особенный. Вы, товарищи командиры, извиняйте, но мы со Злобичем как рассуждали? Победителя не судят!
Обратились мы к отцу Михаилу. Вы его помните, товарищ старший лейтенант, на улице соседней вашей живет. Все равно бездельничает, как церковь его закрыли. Я не скажу, что он сразу помочь нам согласился. Покочевряжился, конечно, малость. Но когда я его спросил, куда его лучше службу нести отправить — в республику Коми или на Соловцы, он сразу в нужном направлении думать стал. Отец Михаил много чего про них знает. Нельзя разговаривать с привидением. А так мы и не разговаривали! Спиной к ним нельзя поворачиваться. Но это дело известное, кто же к контре спиной поворачивается? Но кое-что отец Михаил и дельное подсказал. Лучшей защитой от призрака является нательный крест. И еще хорошо верхнюю одежду наизнанку вывернуть и головной убор задом наперед одеть. Ох, мы и помучились, товарищ старший лейтенант пока кожаные пальто наизнанку вывернули! Кожа грубая, не гнется, дыбом стоит... Фуражки звездочками назад надели...
Отец Михаил и говорит, что если хочешь призрака прогнать, надо молитву прочесть, хотя бы «Отче наш», и хлобыстнуть его с правой руки. Ну. за хлобыстнуть дело не станет, а вот молитву мы полночи учили.
И надо же — в этот раз он прямо в церкви и объявился. Расхаживает, цепями гремит. Мне на его цепи — тьфу и растереть! А отец Михаил сомлел. Дрожит весь и шепчет: «Знакомая фигура, хоть и одет по-другому». А призрак расхаживает, церковь разглядывает, руки за спину заложил. А чего смотреть, там колхозники картофелехранилище устроили, запах пьяный стоит! Отец Михаил пал на колени, молитву читает, да и я ему подмогнуть решил. А Злобич, тот молодец! Да! — Неберущий покрутил головой.
— Что молодец, то молодец! Призрак только и успел сказать, мол, религия — опиум для народа...
— Тут я его и хлобыстнул! — вступил Злобич.
— А призрак? — жадно и быстро спросил начальник ГПУ.
— Удивился, — хмыкнул Злобич. — Очень, говорит, даже странно, что вы со мной так обращаетесь. Я, говорит, указал вам путь, а вы меня за это в ухо? И исчез, даже цепей не оставил!
— Борцы с потусторонним, — горько сказал начальник. — Идите в мой кабинет, я тебе, Злобич, покажу, кого ты по уху звезданул!
Подождав, пока подчиненные рассядутся у стола, Кацнельбаум взял в руки подарок Розалии Птицы и тожественно зачитал: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские».
— Не может быть! — растерянно пробормотал Злобич. — Значит, я...
— Погоди, — Кацнельбаум перелистал брошюру. — Тут и про цепи есть! — он нашел место и с выражением зачитал: — Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.
Он захлопнул брошюру и с зоркой хищностью оглядел присутствующих.
— Вот так-то, товарищи! Его там гоняли по всей Европе, вот он к нам и забрел. Здесь-то ему чего бояться? Только зря он так думал, нашлись, - начальник обличительно ткнул рукой в понурившихся сержантов, — нашлись и на него охотники!
Вы хоть понимаете, что натворили?
— На вышку тянет, — пробормотал Злобич. — Если Москва пронюхает, гроша ломаного за наши шкурки не дам!
Неберущий вздохнул.
— Кто же знал, — он поднял на начальника страдальческий взгляд. — Выходит, мы его самого... ну, этого, так?
— Выходит, — передразнил начальник, встал, заправил гимнастерку за тугой ремень. — Значит, так! О призраке забыть. Не было его никогда, а если и был, никто ему пакостей не учинял. Попа срочно на Соловки! Ясно?
— Жалко Мишку! — вздохнул Злобич.
— А себя не жалко? Своя рубаха она завсегда ближе к телу. Оформите так, чтобы срок небольшой получил. Скажем, никакого призрака не было, а поп хулиганил, религиозную заразу в массы нес. Не мне вас учить, сами все знаете! Будем считать, что погулял этот самый призрак у нас и куда-то в другие места отправился. Как говорится, в поисках лучшей доли. Россия велика, на ее просторах не одному призраку хватит места.
— А что делать с товарищем Птицей? — поинтересовался Перфилий Семенович, развратно выпятив губы. — Может, мне ее на себя взять?
— А вот этого не надо, — осадил его начальник. — Товарищ Птица занята воспитанием нового поколения. Не препятствовать. Пусть воспитывает, раз уж так этим делом занята. В конце концов, перед нами открыт путь, по которому идти и идти. Придет время, и молодое поколение на что-то сгодится.
Царицын, 15—25 марта 2013 года.