Автобус стоял близ остановки метро «Сокольники».
Рядом с автобусом уже толпились бородатые и не очень люди, которые радостно обнимали вновь пришедших и дерзко, не обращая внимания на прогуливающихся поодаль милиционеров, наливали им в пластмассовый стаканчик из емкости, заботливо закутанной в синий полиэтиленовый пакет с изображением двуглавого орла.
Подошедшего к автобусу мужчину в желтом пластиковом дождевике встретили сдержанными, но восторженными криками. Разумеется, ему тут же налили в белый стаканчик.
— Борис Автандилович! — невнятно воскликнул кто-то из бородатых. — Не ждали! Не ждали! Приятный сюрприз! Как там погода в Баварии?
Мужчина в желтом дождевике неодобрительно покосился на милиционеров, двумя пальцами отер рот и причастился. Скривившись, понюхал фалангу указательного пальца, вернул бородатому пустой стаканчик и принялся неторопливо обниматься со стоящими у автобуса людьми.
— Ничего, — степенно сказал он. — Погода хорошая. А как в столице?
— Дня два как лить перестало, — махнул рукой бородатый.
— Значит — к грибам, — рассудил житель далекой Баварии.
Автобус понемногу заполнялся. Двое рано облысевших мужчин с пустыми полиэтиленовыми кульками в руках торопливо направились от автобуса к ближайшему продовольственному магазину и вернулись с теми же пакетами, но уже раздувшимися и позвякивающими на каждом шагу.
Водитель сидел на рабочем месте, со скучным любопытством разглядывая своих будущих пассажиров. Народ в автобусе собирался самый разнообразный. Были здесь едва начавшие бриться развязные и нахальные от излишнего стеснения акселераты, степенные мужики средних лет, похожие одновременно на научных работников и неудачливых бизнесменов, пожилые мальчики, стыдливо скрывающие обширные лысины остатками волос, и граждане неопределенного возраста, которых несведущий посторонний зритель легко мог принять за попов-расстриг или изгнанных из думы депутатов. Объединяло их всех одно — все они прекрасно знали друг друга и были полны радостного возбуждения, словно алкоголики, которых из подъезда вдруг пригласили в банкетный зал ресторана «Прага».
Борис Автандилович закончил приветствия и повернулся к бородатому.
— А Жора приехал? — спросил он.
— Жоры не будет, — вздохнул бородатый. — Проблемы у него в Абхазии. Возможно, теперь мы его очень нескоро увидим.
— Жаль, жаль, — покивал Борис Автандилович. — Работал он хорошо. Помнится, такие шедевры у него иной раз получались — сам завидовал!
— Вот из-за этих шедевров у нашего Жоры крупные неприятности, — скривил бороду в безрадостной усмешке обладатель бороды.
— Сам-то как? — Борис Автандилович приобнял бородатого за плечи. — Я газеты смотрел — нет, не видно нашего Гарика! Как в тину ушел! Или и в самом деле завязал?
Он покровительственно похлопал бородатого по спине.
— Уйдешь! — безрадостно признался тот, кого назвали Гариком. — Это тебе не прежние времена, когда можно было спокойно работать. Сейчас работаешь и оглядываешься по сторонам — а кто за тобой присматривает?
— Ну-ну, — хмыкнул Борис Автандилович. — Волков бояться — в лес не ходить.
В автобусе его услышали и весело расхохотались.
— А Андрей Романыч будет?
— Обещал, — сказал Гарик. — И Коля тоже открытку прислал — ждите, мол, загляну обязательно.
— Коля? — не поверил обладатель желтого плаща. — Не может быть! Мне сказали, что его казахи в психушку загнали.
— Ну, какие у казахов психушки? — пожал плечами Гарик. — Как больницам в финансировании отказали, так и людей за придурков не стали считать. Он, говорят, уходить не хотел, все анализов дополнительных требовал. Так его, говорят, выперли коленом под зад — живи в обществе, сера и аминазин теперь в дефиците, а то, что ты сотворил, и за детский грех не считается.
— Круто там стало, — удивился Борис Автандилович. — Слушай, Гарик, а ты номинационные списки видел?
— Как это — видел? — удивился москвич. — Я же их и составлял!
Шофер посигналил.
Двое запоздавших белорусов прыгнули в открытые двери автобуса. Один был пузатым и габаритным, как сервант из царской палаты, а другой — узкоглазый, длинноволосый и седобородый. Оба в синих болоньевых куртках, украшенных надписями «Лукашенко — геть!»
— Ну, что? — спросил водитель бородатого. — Едем или еще кого будем ждать?
Бородатый Гарик хозяйски оглядел автобус.
— Можно ехать, — сказал он. — Опоздавших микроавтобус подберет.
В салоне уже разливали.
За встречу.
Все творческие встречи похожи.
Собственно, иначе и быть не могло. Люди собираются, чтобы пообщаться. Поделиться опытом, похвастаться достижениями. А разве можно это сделать лучше, нежели за чаркой в душевном и бесхитростном разговоре?
Пансионат был многоэтажен, поэтому сразу же начались хождения из номера в номер. Иногда встречные потоки временных постояльцев пансионата напоминали колонны демонстрантов на митинге или прогулки тараканов по кухонной стене в полночное время.
Среди постоянных участников на любом сборище оказывается некий неофит, жаждущий причаститься к коллективу. Вследствие этого он начинает суетливо шнырять по номерам, прижимая к груди одинокую бутылочку и растерянно взирая на окружающую вакханалию. В конце первого дня его начинает мучить единственный вопрос — какого хрена они так пьют? К концу конвенции вопросы у него исчезают. Отныне ему кажется, что все должно происходить именно так, как происходило. Никак не иначе.
— Нервы, — солидно объяснил бородатый Гарик. — Работать приходится чаще всего в одиночестве. Ну, вот и прикинь — ты один, а против тебя весь мир. Понимаешь, все мы сродни Григорию Сковороде — мир нас ловит и никак не может поймать. Ты чего бутылку-то обнял? Ставь ее на стол!
Повертел злодейку в вертких руках, почитал надписи на этикетке и поднял на неофита подобревшие глаза:
— Из Сибири, значит? Бывал, бывал. Помню я морозы сусуманской тайги. Как зовут-то?
— Андреем, — пискнул неофит.
— Профессионал? Любитель? — продолжал расспросы Гарик, ловко откупоривая напиток для собеседования.
Неофит неопределенно пожал плечами. По глазам было видно, что хотелось ему в профессионалы, но боялся облажаться. Кто знает, может, все им сработанное и на дилетанта не тянет!
— Ничего, — бодро сказал Гарик. — Здесь со статусом и определишься. Ну, за встречу?
Как все неофиты, сибиряк пьянел быстро. Уже после третий стопки он срывающимся тенором попытался затянуть: «Гоп со смыком это буду я», но спутал слова, смешался, покраснел и, чтобы скрыть смущение, тяпнул еще стопку уже безо всякого тоста. Видно было, что его торкнуло — да еще с накатом.
— А вы давно в ассоциации? — неловко спросил неофит.
— С конца восьмидесятых, — вздохнул Гарик и мечтательно поднял очи горе. — Какие были времена! Какие времена, Андрюша! Как работалось? Какие шедевры получались у людей!
— Я тоже... — сказал сибиряк. — К этому... к совершенству. Просто ведь неинтересно, надо, чтобы было на других непохоже!
— Получается? — бросая в рот кругляш сырокопченой колбасы, спросил Гарик.
— Ну, вроде бы и ничего, — краснея, сказал неофит. — Самому трудно судить. Желательно, чтобы посторонний человек, незаинтересованный, высказал свое мнение. А ведь это такое дело... К первому попавшемуся не обратишься, надо такого, чтобы или такое же хобби имел, или профессионально этим делом занимался. Любителя, сами понимаете, трудно найти, таятся все, а к профессионалу обращаться... — неофит покрутил головой.
— Это точно, — согласился Гарик. — Но ты знаешь, тут тоже семь потов прольешь, прежде чем золотого Джека получишь. И ведь знаешь, что все нормально, что некоторые к этому и близко не подошли, а вот на тебе — кому-то в третий раз дают, а ты опять пустую похлебку хлебаешь.
— Пойду, полежу немного, — пьяным голосом рассудительно сказал сибиряк.
— Полежи, полежи, — согласился Гарик, задумчиво оглаживая бороду. — К вечеру надо в порядке быть, вечерами здесь самое интересное начинается.
Бар был переполнен.
В углу сидели краснодарцы, они и на форуме держались немного обособленно. Казакеев явился в экстравагантном кожаном пиджаке, под которым пламенели рубаха и галстук с развратными обезьянами. Соликамский почесывал пышные бакенбарды и что-то втолковывал Азнавурскому — невысокому худенькому блондинчикус елейным взглядом и ровным поповским пробором в русых волосах. Азнавурский внимательно слушал, но по нетерпеливым движениям рук было видно, что с Соликамским он не согласен и сдерживается лишь потому, что не хочет прерывать старшего по возрасту. Все трое были в номинациях на премии, а Казакеев едва ли не претендовал на золотого Джека. Впрочем, кулуарные слухи утверждали, что золотого Джека Казакееву не видать как свои ушей — москвичи не пропустят.
Прямо у стойки травил забойные анекдоты Герман Северный — пожилой питерский профессионал, который в номинации входил редко, но форумов не пропускал по единственной причине — считал тусовки разного рода святым делом, не позволяющим отстать от времени. Анекдоты он рассказывать не умел, поэтому начинал ржать раньше, чем произносил ударную фразу, отчего до большинства соль рассказанного сразу не доходила, а когда все-таки они выясняли, в чем дело, смеяться оказывалось слишком поздно — легко было уподобиться жирафе из бородатого анекдота, до которой суть анекдота дошла после смерти зайца.
Среди посетителей бара выделялись две девицы вампиресного вида — синие веки, кровавые губки, растрепанные волосы и взгляд с томной поволокой. Девицы бродили между столиками, словно никак не могли определиться, — впрочем, шампанское и коньяк они пили охотно в любой компании.
— А Андрей Романыч? Он здесь? — благоговейно осведомился неофит Андрей.
Гарик сделал неопределенный жест рукой.
— Не царское это дело, — сказал он. — Андрей Романыч из номера не выходит. У него там дела неотложные.
Дела у неоднократного лауреата форума были самые прозаичные — собравшись тесной компанией, Андрей Романович с содругами резался в преферанс, но объяснять это неофиту Гарик не стал. Должна же имена великих окружать какая-то тайна.
Принесли свежие номера «Дактилоскопического вестника». Расхватали их быстро, читали вслух, с ехидными комментариями и насмешливыми пофыркиваниями.
— Дилетанты! — громогласно вынес приговор Рябин, длинноносый, словно Сирано де Бержерак, но так и осталось неясным, кого он имеет в виду.
Краснодарцы вели тягучую нескончаемую беседу — словно в поезде не наговорились. Из оккупированного ими угла доносилось:
— Глянул я на нее, а шейка белая такая, тонкая. Чуть не сомлел...
— В таких случаях смотреть не стоит, — тоном знатока сказал Соликамский. — Внимание к деталям еще никого и никогда до добра не доводило.
— Не скажи. Не скажи, — с противным дребезжащим смешком возразил Азнавурский. — У нас однажды конкурс красоты проводили. Я и подумал...
И в это время раздался истошный вопль. Вопил долговязый длинноволосый субъект, размахивая руками. Что там подумал Азнавурский, так и осталось неизвестным.
— Что случилось? — подошел на правах представителя штаба бородатый Гарик.
Ничего особенного не случилось, просто долговязый кипятком облился из пластикового стаканчика. А шум поднял, словно террористический акт совершили.
Ближе к полуночи все успокоилось.
Люди определились — что пьют, кто с кем пьет, а главное — кто и на какой койке спать будет. Гарик закрылся в номере, накинул плед и неторопливо, вдумываясь в абзацы, читал «Исповедь душителя» Медоуза Тейлора. Книга была посвящена деятельности индийской секты, которая одновременно являлась корпорацией наследственных душителей. Душители эти поклонялись богине Бхвавни, которую некоторые знают как Дургу, иные — под именем Парвати, а третьи поклоняются ей, как Кали Ма. Инструментарием душителей являлись священный платок румал, которым, собственно, и производится процесс удушения, кусок сахара, который обязательно должен был съесть прозелит, вставший на тропу поклонения богине, и лопата, которой копали могилу. Странная это была секта, она и правила себе выработала непонятные — например, категорически запрещалось душить ритуальным платком прачек, фокусников, факиров, музыкантов, сикхов, танцоров, продавцов масла, плотников, кузнецов, подметальщиков улиц, а так же увечных и прокаженных. Сообщество душителей состояло из четырех орденов: Соблазнителей, которые завлекали жертвы, Исполнителей, которые этих жертв душили, Похоронщиков, закапывавших труп, и Очистителей, в чью задачу входило ограбление покойного.
Многие постулаты этого учения казались Гарику слишком усложненными, непонятным оставалось кастовое разделение душителей, впрочем, книга была очень и очень занятной, если подходить к ней как к развлекательному чтиву, а не как к учебному пособию для начинающих душителей.
В дверь постучали, и Гарик с неудовольствием пошел открывать.
В коридоре стоял сибиряк. Волосы сибиряка были взлохмачены, на голой груди желтела цепь со звеньями размером в ноготь большого пальца. К груди он прижимал бутылку водки, а в глазах была полная покорность судьбе.
— Пог-говорить, — объяснил сибиряк. — Пр-ро сов-вершенст-во.
— Так это тебе не сюда, — серьезно объяснил Гарик. — Это тебе в штабной номер.
Сибиряк топтался в коридоре. Похоже, он готов был идти куда угодно, только не знал, с какой ноги начать движение.
Гарик вздохнул, сунул ноги в тапочки и вышел в коридор.
— Пойдем, провожу, — сказал он и, взявшись за цепь, потянул сибиряка за собой.
В штабном номере было шумно. Больше всего номер напоминал банку шпрот, даже пахло в нем соответственно. По причине перенаселения один из гостей пил из стеклянной пепельницы, остальные из белых пластиковых стаканчиков. Только у Казакеева, оккупировавшего единственное кресло, была хрустальная рюмка.
На подоконнике восседал Герман Северный, Соликамский демократично расположился на полу, меланхолично пощипывая зеленое ковровое покрытие, напоминающее ему травку.
Члены оргкомитета, намотавшиеся за день и мечтавшие выспаться, угрюмо пили минеральную воду, протестуя против вторжения в номер.
— Ну, что ты мне Конан Дойлом тычешь? — раздраженно сказал Казакеев сидящему на подлокотнике кресла веснушчатому юнцу. — Заладил — Шерлок Холмс, Шерлок Холмс! Между прочим, он, может, преступления потому и раскрывал, что сам их задумывал. Некоторые даже утверждают, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти — это один и тот же человек.
— Это профанация, — сказал с пола Соликамский, рассеянно теребя бакенбарды. — Какой дурак это утверждает?
— Профессор Хоменко, — Казакеев ухмыльнулся. — Математически вывел, что Шерлок Холмс и профессор Мориарти — это и есть Конан Дойл. Он ведь таким образом над Скотланд-Ярдом смеялся. Потому у него и инспектор Лейстред такой смешной.
— Глупости, — сказал Соликамский.
— Вот вам Андрюша, — сказал Гарик, подталкивая сибиряка, обнимающего бутылку. — Хочет о совершенстве поговорить.
Веснушчатый юнец вскочил, бережно забрал у сибиряка бутылку и поставил ее на стол.
— Пусть поговорит, — охотно согласился он.
— Братва! — звучно сказал сибиряк и лег рядом с Соликамским. — Ничего не имею против того, чтобы быть ниже людей, более достойных, чем я.
— Надрался, — с веселым осуждением глянул на искателя совершенства Казакеев. — Надо же — Карла Либкнехта цитирует!
— Готов, — объявил Соликамский. — Где это он так?
— Откуда я знаю? — пожал плечами Гарик. — Он сам пришел. Сибиряк. Зовут — Андрюша.
— Так вот, — продолжил Казакеев беседу с веснушчатым оппонентом. — Никто не умеет правильно различать в самом себе добродетель и порок. Никто не может быть уверенным, что его оценка вполне обоснованна. Кажется, Монтень еще сказал, что от недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения. А что это значит? Это значит, что все должно быть в меру.
— Но Андрей Романыч, — начал веснушчатый, однако Казакеев оборвал его решительным взмахом.
— А что Андрей Романович? Ну, что Андрей Романович? — страдальчески сказал он. — Это уже, если хотите, ремесленничество, а не искусство. Когда человек придумывает единичный кувшин — это высокое искусство, когда он начинает изготовлять кувшин партиями, тем самым он переходит к шаблонам. А шаблон и есть признак ремесленничества. Кончился ваш Андрей Романович, это ведь ежу понятно!
Веснушчатый пылко возмутился — похоже, Казакеев оскорбил его кумира.
— Ну, знаете! — сказал веснушчатый. — У Андрея Романовича одними золотыми Джеками можно все полки заставить. Вам еще до него тянуться и тянуться!
Казакеев распустил галстук с развратными обезьянами.
— Сказано ведь — не сотвори себе кумира! — упрекнул он. — Времена ведь изменились, а наш уважаемый Андрей Романович весь остался в прошлом. Если мы хотим поднять планку на новую высоту, мы должны смело использовать в своем творчестве элементы фрейдизма, ницшеанства, наконец, бодай-буддизма! В противном случае все мы так и останемся провинциалами, которым стыдно объявиться в Европе.
— Европа! — возгласил с пола Соликамский. — Вечно мы стыдимся матушки Европы, равняемся на нее, стараемся подражать. А того не поймем, что Европа давно уже не та, скучнее она стала, добропорядочна до тошнотворности. Для того чтобы оказаться в первых рядах, мало шокировать Европу, недостаточно произвести определенное впечатление на Новый Свет, надо найти свою собственную самобытность. В этом плане нас выгодно отличали двадцатые и тридцатые годы прошлого века, но утеряли мы свой серебряный голос, позволили Германии взять реванш, Китаю во многом уступили, да что там говорить — Камбоджа, сраная Камбоджа нашла достойное место в мировом контексте деструктивной культуры!
— Европу на козе не объедешь, — веско сказал Казакеев. — Конечно, нельзя не отметить, времена действительно изменились, вот уже и южно-американская культура о себе заявляет в полный голос. Достаточно почитать Борхеса и Льосу, чтобы понять — деструктивность становится неотъемлемым элементом культуры современного общества. Разрушение и смерть — вот его характерные черты. Но все-таки, помяните меня — Европа своего последнего слова пока не сказала.
— Репетируешь? — усмехнулся Гарик. — Но ведь не факт, что ты выиграешь, совсем не факт.
— Я о творчестве, — Казакеев плеснул себе коньяку, посмотрел рюмку на свет, сделал глоток, смакуя напиток. — Тот же Борхес, за редким исключением, берет примеры из европейской культуры, разумеется, моритури те салютант европейцев привлекательнее, чем, скажем, драка аргентинских пастухов на ножах. А насчет этих ваших призов... Не в них дело, Гарик, совсем не в них! Конечно, хочется определенного признания, но ведь всегда может найтись более достойный, тем более что оценочные критерии весьма и весьма субъективны.
Сибиряк вдруг заворочался, сел, протянул руку, в который тут же услужливо сунули наполненный стаканчик.
— Золотые слова, — сказал представитель таежных просторов. — Пашешь, пашешь, а вся слава достается другим.
Собственно, кандидатов на золотого Джека в этот раз было немного.
Неплохие шансы имел Казакеев, хотя в него особо не верили. Скорее по привычке, нежели по заслугам; кандидатом на получение награды стал легендарный Андрей Романович. Неожиданно, но вполне весомо заявил о себе молодой Витафобов; остальных в номинационные списки включили как представителей массовки — на приз они, конечно, не претендовали, а видимость демократического голосования в результате их участия сохранялась.
Много разговоров было вокруг Гран-при. Ходили слухи, что в этом году высший приз решили не вручать, но кто конкретно это решил и по каким соображениям — оставалось неясным, а потому вызывало возмущение участников конвента.
— Что значит — они решили? — кипятился Казакеев. — Кто они? Покажите мне этих вершителей судеб!
— Ну, ты же сам читал номинационные списки, — миролюбиво возразил Соликамский. — Ты честно ответь: есть там кто-нибудь, отвечающий критериям Гран-при? Мелочь, мелочь одна, не в обиду тебе будет сказано! Ты, конечно, извини, но организаторы правы — нет среди нас достойных продолжателей дела Комарова.
— Не их это собачье дело! — резко резанул Казакеев. — Пусть народ проголосует. Вот если не вручат никому, значит, все по делу, действительно нет достойных. Но это не паханам в закрытом номере решать, понял? Пусть народ свой выбор сделает!
В бар, где за сдвинутыми столиками шла эта неспешная беседа, ворвался растрепанный и взъерошенный фанат. Собственно, он уже был не совсем фанат — три работы в «Дактилоскопическом вестнике» и большое обзорное эссе в «Прокрустовом ложе» говорили за себя, но Гарик никак не мог запомнить мудреную фамилию новоявленного критика, а потому для упрощения восприятия относил его к любителям.
— Убили! Убили! — истошно и кликушески завопил фанат.
В баре началось волнение.
«Обкурился, что ли?» — с тревогой подумал Гарик и первым обнял фаната за дрожащие плечи.
— Ну, убили! — примирительно сказал он. — Бывает. Орать-то зачем?
Убили Андрея Романовича Телорезова, «виртуоза из Конотопа», как его называли в «желтой» прессе. Краса и гордость конвентов последних лет сидел в кресле собственного номера лицом к телевизору и безглазо разглядывал экран. Безглазо — потому что его собственные глаза разглядывали хозяина с настольных часов, поставленных на телевизор.
— Чистый сюр, — прокомментировал Рябин и шмыгнул носом. — Ментов вызывать будем?
Гарик красноречиво покрутил пальцем у виска.
Соликамский и Герман Северный неторопливо и внимательно разглядывали труп.
— Со спины зашел, — сказал Соликамский
— Верно, — Герман Северный пощупал темя покойника. — Зашел — и бутылкой по голове. Что характерно — бутылка была полная.
— Глазки видел? — кивнул Соликамский в сторону телевизора. — Ясный хрен, наш поработал. Я так думаю, ссора произошла. Сели, заспорили, слова за слово, хвостом по столу, тут-то у кого-то нервы и сдали.
Он обошел кресло с покойником, зачем-то присел на корточки и вздохнул:
— Глазки-то зачем рвать? Перебор!
— Не скажи! — не оборачиваясь, возразил Северный. — Тут все с намеком сделано. Глазки где? На телевизоре они. А это прямой намек на страсть уважаемого мэтра в ящик попадать со своими делами, да еще в прайм-тайм.
Он встал, брезгливо вытер руки рубашкой покойника, небрежно лежащей на диване.
— Профессионально, — поставил он диагноз. — Чуточку, конечно, картинно, но со знанием дела. Человек вилкой работал, а это уже несомненный класс.
Соликамский тоже поднялся с корточек, забрал со столика початую бутылку «Черного аиста».
— Ну, что? — сказал он с печальной развязностью. — Помянем покойничка?
И сочувственно покосился на Гарика.
— Попала гильдия. Хорошо еще — без венков.
В самую точку угодил. Гарик вздохнул:
— Сколько лет собираемся, а такое вот в первый раз случилось. Раньше как? Ну, подерутся, не без этого, но мочить! Такого никогда еще не случалось.
— Все на свете когда-то происходит впервые, — лицемерно вздохнул Соликамский. — Сам понимаешь, катушка ниток тоже с кончика начинается.
— Пойду в штаб, — сообщил Гарик. — Надо сказать, чтобы здесь немного прибрали.
Повернулся, неприязненно оглядел толпящихся в коридоре зевак:
— Что, не нагляделись еще? Покойник вам в диковинку?
— Так то все чужие, — послышался из толпы голос. — А этот вроде бы свой!
— Ментов надо вызывать, — сунулся длинным носом Рябин. — Таким Макаром нас всех здесь помочат!
Гарик досадливо сплюнул, выгнал всех из номера, где безглазо скалился на телевизор равнодушный покойник, взял в туалете рулончик бумаги и, прикрыв дверь, крест-накрест опоясал ее серыми лентами — благо длина рулона и гвоздики, вбитые в косяки, позволяли это сделать.
Отходя от номера, он оглянулся. Сибиряк по имени Андрей стоял у окна, возбужденно поблескивая глазами.
Видно было, что уходить ему не хотелось.
Казакеев сидел у себя в номере и подбривал усики, глядясь в небольшое зеркальце.
Гарик некоторое время смотрел на него из дверей, не решаясь войти в номер.
— Ты заходи, заходи! — приветливо сказал Казакеев. — Садись, я сейчас закончу.
Выбритый, он походил на ловеласа, собирающегося соблазнить богатую наследницу — весь фатоватый и какой-то взвинченный, словно и в самом деле готовился к решающему свиданию.
Гарик сел в кресло и некоторое время с интересом наблюдал за Казакеевым.
— Умный ты! — сказал Казакеев, завершая туалет опрыскиванием одеколоном. — Никто не допер, а ты сразу пришел.
— Как работу назвал? — ухмыльнулся Гарик.
— Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ, — без запинки сообщил Казакеев. — Впечатляет?
— Любопытно, — согласился Гарик. — Но ты же понимаешь, что номинационные списки никто изменять не будет?
— Я же не корысти ради, — хмыкнул Казакеев. — Исключительно из любви к искусству. И потом, что значит — списки. На следующий год обязательно войду. И тогда вы меня уже не кинете. А и кинете — не беда, меня в Петербурге оценят!
— Знаю я твою любовь к искусству, — ухмыльнулся Гарик. — А насчет того, чтобы кинуть... Кто сказал, что тебя кинуть собираются?
— Ходят слухи, — Казакеев подмигнул.
— Зачем все это? Ну, год, от силы два, ты все равно бы стал победителем. Ты ведь пойми, призы редко вручаются за что-то конкретное, чаще всего они даются, что называется, по совокупности заслуг.
— То-то и оно, — высокомерно сморщился Казакеев. — Отвыкли у нас от чистых побед. А все упирается в мастерство. В мастерство, Гарик! Но ты ведь посмотри, кругом сплошная утрата профессионализма. Дилетанты вокруг, которые, чаще всего, лезут не в свое дело. И искренне обижаются, что их обходят — ведь они не хуже других. Понимаешь, не хуже! Критерии сместились, раньше все тянулись за великими, а теперь держатся на общем уровне, главное теперь — чтобы не хуже, чем у остальных, получилось. А те, кто что-то мог когда-то, теперь на лаврах почивают. А чего из штанов выпрыгивать? И так сойдет! Ты вспомни, как Телорезов начинал? А теперь что? Ни ума, ни фантазии, даже не задумывался человек, что у него получится. Каждый раз какую-то фишку надо было искать, а он массовостью брать стал. Только ведь любой многостаночник — это уже не мастер, а всего лишь ремесленник.
— Да слышал я эти песни, — сказал Гарик. — Сладкие песни сирен. Позер ты, Казакеев. Позер и фат. Не боишься?
— А чего мне бояться? — презрительно согнул бровь хозяин номера. — Этой шпане еще расти и расти, у них еще интеллект на нулевой отметке.
— Среди них тоже разные люди бывают, — Гарик встал. — Не один ты такой, найдутся и другие, которым захочется парой ходов в дамки пройти. Ты ведь не забыл, как наш конвент именуется?
Казакеев демонстративно принялся оглядывать себя в зеркало.
— Дорогу осилит идущий, — сказал он. — Вот и пусть поспешают, если осилить хотят. Кишка у них тонка, масштабного им не поднять.
Пьянки, с которых начинаются конвенты, обязательно заканчиваются организационными мероприятиями. Можно сказать, что все возлияния подводят участников к тому, что мероприятие пора заканчивать. Некоторые спросят: а банкет? Правильно, банкет. Эта официальная пьянка, которая случается после награждения достойных, подводит итог всему случившемуся. Застолье после награждения сродни песне об Олимпийском мишке — всем сразу становится ясно, что пора улетать.
Но до банкета было еще достаточно далеко, все обреченно сидели в концертном зале, и Гарик радовался, что не попал в президиум. Еще не выступил с докладом о «желтой» прессе харьковский участник конвента Альберт Сало, который, несомненно, заготовил для пишущей бульварной братии цветастые хулиганистые эпитеты и сравнения, свидетельствующие об остроте ума выпады, различного рода ссылки на изречения давно умерших мудрецов — и все это для того, чтобы камня на камне не оставить от желающих вырастить добродетель из семян порока. Сам Альберт Сало только загадочно усмехался и щедро разбрасывал намеки, из которых следовало, что доклад его навсегда похоронит бульварную журналистику.
Но прежде подступила торжественная минута.
Пока раздавали поощрительные призы начинающим пэтэушникам и представителям славного племени уличных «бакланов», пока объявляли десятку лучших, народ в зале резвился и обсуждал убийство Телорезова. Все сходились на том, что, судя по нестандартному исполнению, задумано оно было человеком талантливым и,безусловно, любящим свое дело. К Андрею Романовичу большинство относилось как к славному пережитку прошлого: хорошо начав в восьмидесятых, он постепенно отошел от собственных почти классических дел и больше упирал на массовость, поэтому молодежь его боготворила, а старички, начинавшие в одно время с Телорезовым, относились к нему с нескрываемой иронией — ну, удивил, старичок, удивил, всего-то шесть подростков за неделю и одним и тем же перочинным ножом?
Поэтому весть ведущего о посмертном присуждении премии «Киллеркона» за истекший год ветерану клуба Телорезову в зале приняли неоднозначно, о чем свидетельствовал ропот, прошедший по рядам.
Ведущий заговорил о Гран-при. В зале наступила мертвая тишина. Номинационные списки получили все, а потому знали, что регламентом конвента вручение Гран-при просто не предусматривалось, ввиду общего низкого уровня совершенных в текущем году убийств. Но одно дело это прочитать, и совсем иное — услышать из уст представителя оргкомитета.
Гарик вышел к трибуне, глянул в зал. Ощущение было такое, что он сидел под прицелом двух сотен револьверов и пистолетов разного калибра.
Известие о том, что Гран-при вручаться не будет, зал встретил сдержанным рокотом, потом вдруг резко и пронзительно засвистел Казакеев, его нестройно, но дружно поддержали, но Гарик Московский хладнокровно дождался, когда крики и свист стихнут, и поднял руку.
— Тем не менее, — сказал он, — жюри приняло решение о вручении специальной премии за мастерство и изысканность формы. В этом году лауреатом премии за работу «Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ» стал небезызвестный участникам нашего конвента Михаил Казакеев!
В зале вразнобой захлопали.
Казакеев встал, одернул пиджак и горделивый, как петух, отправился к сцене. Все это время Гарика не отпускали нехорошие предчувствия. Сами знаете, неприятности обычно приходят, когда их не ждут, но если неприятности все-таки ждут! Тогда они не приходят, они сваливаются вам на голову, сваливаются в полном объеме, когда одна неприятность тянет за собой другую, и так пока все они не кончатся.
— Казакееву-то за что? — послышался изумленный шепот в первом ряду.
— Не за что, а за кого, — объяснили удивившемуся. — Телорезова он уделал, вот и сподобился.
— Только мозги затуманивают, — с досадой сказали в первом ряду уже в полный голос. — Графическое выражение принципа неопределенности! Да еще в эфирном времени! Нет, чтобы просто и прямо, как президент говаривал, — замочить в сортире! А что же он — своего?
— В таких делах своих не бывает, — отозвались из третьего ряда. — В нашем деле все чужие!
Казакеев поднялся на сцену, принял из рук ведущего золотую фигурку Джека Потрошителя и победно вскинул ее над головой. Однако сказать он ничего не успел — на желтоватом лбу у него вдруг появилась темная вишенка, а с галерки долетел негромкий хлопок выстрела.
Вот они, предчувствия! Вот они, неприятности!
Гарик вскинул голову. Он уже догадывался, кого увидит вверху, и не ошибся — отбросив снайперскую винтовку в сторону, на галерке вырос возбужденный сибиряк Андрюша. Похоже, он тоже понял, как завоевываются главные призы, а потому, застрелив Казакеева, не собирался останавливаться на достигнутом — рука его закончила отчаянный замах, и темное ребристое яйцо «лимонки» уже неотвратимо летело в сидящий на сцене президиум.
Царицын, 21 мая — 6 июля 2004 года.