Негр был высокий, но худой.

Лицо его лоснилось от жары, набедренную повязку негр надел лишь ради приличия, поэтому на одетых европейцев он смотрел с жалостливой брезгливостью и недоумением. Негр покачал курчавой головой — эти белые себя не жалеют, а уж о верблюдах что тогда говорить? Нет, эти белые хуже арабов, клянусь Джабраилом!

— Опять мираж, — раздраженно сказал Жора Хилькевич и ударил по видению негра ногой, ожидая, что сейчас это изображение заструится и растает в мареве, клубящемся над раскаленным песком.

Негр обиженно взвыл.

— Живой! — удивленно сказал Илья Константинович Русской.

— Мираж, — устало и упрямо сказал Жора. — Здесь все миражи. Одни миражи. А это — говорящий мираж!

Илья Константинович с сомнением посмотрел на негра.

На мираж негр явно не походил. Физиономия у него была самая, что ни на есть, людоедская, да и ухватки отчаянные. Обиженный подлым ударом, негр принялся проклинать непрошеных гостей, причем к проклятиям отнесся со всей обстоятельностью мусульманина и аборигена южных земель — начав с самих путешественников, он, судя по отдельным понятным этим путешественникам словам, неторопливо, но гневно перешел к их родителям, упомянул бабок с дедом, и постепенно углубился в более древние времена — хорошо, если не до двенадцатого колена.

— Во чешет! — с явным одобрением сказал Жора. — А ведь ему даже по яйцам не попал! Прикинь, как он тогда бы выступал! Но я знаю, как с ними надо обращаться. Надо его баксом заинтересовать. Я однажды в Гарлем по ошибке забрел. Там черные отчаянные, пока я их баксами не заинтересовал, никак общего языка не могли найти. Ну, сорри, сорри, братила! — он торопливо полез в карман мокрой от пота рубашки и попытался пошелестеть свернутой купюрой. Влажная купюра шелестеть не хотела, однако негр сразу замолчал и проявил заинтересованность — даже приплюснутым носом зашевелил. Протянутая ладошка была розовой.

Жорик удовлетворенно хмыкнул и сунул негру купюру.

— It sounds reasonable!^{1} — пробормотал негр, пряча деньги в набедренную повязку.

— Разумно, разумно, — Жорик выпятил грудь, поднял правую руку и важно сказал: — Хау!

— Жора! — укоризненно вздохнул Русской. — Это же не Голливуд!

— Are you sure?^{2}— пожал черными лоснящимися плечами абориген, но спорить не стал. А чего спорить, если люди и сами не уверены?

Жора Хилькевич, оттопырив нижнюю губу, исподлобья разглядывал негра.

— Так не бывает, — сказал он наконец. — Ты сам посуди, поблизости ни одного городка, а мы с тобой аборигена встречаем, который шпарит по-английски не хуже президента США. И баксы он взял. Чего ему в пустыне баксами делать, Илюша? Зачем нигеру в пустыне баксы?

— Ты выражайся поаккуратнее, — предостерег Илья Константинович. — Забыл, как нам про политкорректность объясняли? Это с виду он нигер, а на самом деле самый что ни на есть афро... э-э-э... африканец!

— Most likely^{3}, — пробормотал негр, привычно щупая набедренную повязку жестом американского певца Майкла Джексона.

— И чего он тут делает? — Жора обошел негра, разглядывая его со всех сторон.

— А ты меня спроси, — сказал негр, снова усаживаясь под пальмой, на которой коричнево волосатились незрелые кокосы. — Торгую я здесь, as far as i know^{4}.

— Не понял, — Жора Хилькевич растерянно огляделся. — Товары-то где? Прилавков не вижу.

— У меня товар специфический, — самодовольно сказал негр. — И штучный.

— Вода у тебя есть? — поинтересовался Русской.

— Это как посмотреть, — загадочно сказал негр. — Для кого есть, а для кого и нет.

Наглел африканский брат. За такие загадки и русскому братку пришлось бы ответить по всей программе, а тут приходилось сдерживаться. Дипломатия, будь она трижды неладна!

Жора подумал и присел на корточки. У него это получилось легко и естественно, словно вся жизнь мурманчанина прошла в таком положении. Русской последовать его примеру не рискнул и, чтобы сохранить подобие независимости, привалился плечом к лохматому верблюжьему боку.

— Излагай, гуталиновая фабрика, — сказал Жора. — Чем торгуешь-то?

— Разным, — сказал негр. — Ты рекламу сам видел, когда сюда шел.

— Так это была реклама? — изумился Жорик.—То-то я смотрю — на полнеба полыхает! А я думал — миражи. И что, клиентов много?

— Мне хватает, — скромно сказал негр.

Илья Константинович разочарованно вздохнул.

— Брось, — посоветовал он товарищу. — Не видишь, что ли? Жук это африканский, сидит в песках, кидаловом занимается.

— И дорого твои товары стоят? — продолжал расспросы Жора.

— По-разному, — сообщил негр. — Американцам и русским — дороже на тридцать процентов.

— Во блин! — удивился Хилькевич. — Это почему же? Парень, ты расист?

— Дело не в цвете кожи, — признался негр. — Это за обман.

—Да когда русские и янкесы вас накалывали? — не поверил ушам Жорик. — Нет, ну я еще за американцев могу понять — сколько вы у них на плантациях ишачили! А русские? Они ведь вас в рабство не продавали, они для вас институты строили, снежками кидаться учили!

— Вот за эти самые снежки, — от негодования негр даже побледнел. — За миражи! Не бывает твердой воды!

— Нет, братила, я, наверное, тупой, — задумчиво сказал Хилькевич. — Ты подробнее можешь? Объяснись?

— А чего тут объяснять? — удивился абориген. — Кто всех коммунизмом поманил? Мы поверили, а как дело до строительства дошло, так русские что сделали? Вы, говорят, стройте это самое светлое будущее, а мы пойдет другим путем.

— Ошибочка вышла, братан, — сказал Жора. — Кто ж знал, что классики тоже ошибаться могут. Пока вникли, пока разобрались...

— Коммунизм — это хорошо, — убежденно сказал негр. — Это как групповой секс — пока все в постели мучаются, ты при желании всегда выспаться сумеешь.

— С русскими ясно, — Жора сел на горячий песок, расставив полные ноги в оранжевых шлепанцах. — Теперь ты мне про американцев объясни!

— А их я терпеть не могу за статую Свободы, — сообщил негр. — Слова они правильные говорят, а что на деле получается? Косо посмотришь — забомбят, слово матерное скажешь — забомбят, а не дай бог замахнешься случайно — тут же в гуманитарной помощи откажут! Что там говорить, и те и другие — козлы! Все белые — козлы. На словах у вас Братство, Равенство, Свобода, а чуть ваших интересов коснется — ноги в колодки, руки в кандалы и марш на плантацию работать!

Илья Константинович досадливо плюнул на песок. Слюна, испаряясь, зашипела. Судя по тому, как Жора уселся, чувствовалось, что он никуда не торопится. Нет, ну что ему за интерес — париться на жаре, под лучами знойного африканского солнца. Вторая серия «Белого солнца пустыни»! Те же и загоревший до черноты Саид! Только последний лох мог поверить в то, что миражи, открывшиеся им в пустыне, могли быть рекламой какого-нибудь товара. Илья Константинович разговоров о политике терпеть не мог. Такие разговоры всегда затевали дилетанты, которым казалось, что они все видят лучше, понимают правильнее и смотрят глубже, чем все остальные. Спорят, спорят, иной раз до драки дело доходит, а чем все кончается? Политика остается политикой, а дилетанты — дилетантами. Только и облегчения, что душу отвели. А африканцы в силу своего темперамента в споре всегда опаснее других. Помнится, был в студенчестве Ильи Константиновича Русского спор между двумя студентами из Нигерии по вопросам политического устройства своей страны. Казалось бы, где она та Нигерия, а где студенты эти самые? Но ведь как они к спору серьезно подготовились — столовые ножи за пояса заткнули, удавки из капроновою шнура изготовили. Тут уж все в одно упиралось — кто раньше начнет, кто нерасторопностью оппонента воспользуется. И нельзя сказать, что в этом споре победила дружба— один из спорщиков своего оппонента так распластал, что судмедэксперты восторженно вздыхали и не верили, что такое можно сотворить обычным кухонным ножом!

Раздумья его прервал очередной вопрос Жорика.

— А ты не врешь, Гуталиныч?

— Зуб даю! — горячо поклялся негр.

— Ну, зубом, положим, ты не отделаешься, — рассудительно и тяжело промолвил Жора. — Если врешь, я тебе челюсть сломаю!

— Ну, ты сам посуди, — абориген придвинулся ближе к Хилькевичу. — Вот возьмем телевизоры известной фирмы — скажем, «Сони». И возьмем наоборот какой-нибудь ваш телевизор. Какие у вас телевизоры делаются?

— А я знаю? — удивился Хилькевич.

— Ну, давай без марки, — вздохнул негр. — Какой телевизор чаще ломается — «Сони» или ваш?

— Наш, наверное, — признал очевидное Жора.

— А почему?

— Делают паршиво, — философски сказал Жора. — Там умеют, они профессионалы, а мы любители. Это же, как в боксе — профессионал всегда начистит рыло любителю. Ну, почти всегда!

Негр даже на ноги вскочил.

— Вот! — белозубо ухмыльнулся он. — Именно! Почти! Но ведь иной раз и любитель может профессионалу рыло начистить! А почему? Почему?

— Настроился лучше, — сказал Хилькевич. — Нет, Гуталиныч, я признаю, что темнокожие боксеры покрепче белых бывают, но ведь иной раз и белый цветному так рыло начистит, что душа ликует, словно Бог твою молитву услышал! Веришь?

Негр поднял указательный палец. С одной стороны палец был черным, а с другой — розовым.

— Так я тебе о вере и говорю! — победно возгласил он.

Илья Константинович хотел сплюнуть еще раз, но пересохшая глотка не дала этого сделать.

— Жора! — позвал он.

Хилькевич с видимой неохотой оглянулся.

— Константиныч, — просительно сказал он. — Не мешай, похоже, Гуталиныч дело говорит! Токо-токо до сути добрались.

— Ну, пообщайся, — с досадой разрешил Русской. — А я пока погуляю немного, может, колодец или родник найду. Пить хочется.

— Ну, погуляй, — разрешил Жора и снова повернулся к чернокожему собеседнику.

— Смысл в твоих словах вроде бы есть, — признал он. — Так говоришь, японский телевизор реже ломается только потому, что люди в него верят?

— Именно, — собеседник опять повторил жест Майкла Джексона, словно проверял, все ли у него на месте, не пропало ли чего жизненно необходимого.

Илья Константинович поднялся на высокий бархан. Слева до самого горизонта была пустыня. И справа была пустыня до самого горизонта. И впереди тоже была пустыня. А назад Илья Константинович и оборачиваться не стал — знал, что он там увидит. Занесло же их в эти проклятые пески! Он постоял немного, слушая невнятное бормотание за спиной. Похоже, негр в чем-то убеждал Жору Хилькевича, тот почти соглашался, но из принципа продолжал возражать.

Илья Константинович вздохнул и принялся медленно спускаться по бархану. Песок скрипел под ногами, песок скрипел на зубах, песок набивался в карманы и за пазуху — белый плотный песок, которого всегда не хватает в строительстве, но совершенно ненужный сейчас. Илья Константинович прикинул, каково было евреям, которых сорок лет водили по таким вот барханам, и невольно посочувствовал богоизбранному народу. До самого горизонта не наблюдалось ничего мало-мальски похожего на источник. Пить хотелось нестерпимо. Это ведь естественно, стоит насильственно лишить человека чего-то существенно необходимого, как он тут же начинает желать утраченного. Спустившись, Илья Константинович подавленно огляделся. Небо казалось выцветшим, оно было одного цвета с песками пустыни.

Прямо у ног Русского темнел чахлый кустик. На нескольких тоненьких веточках торчали в разные стороны не то шипы, не то колючки.

Над барханом полыхнуло.

Русской поднял голову.

Над головой медленно плескалось море. Волны лениво набегали на каменистый берег и откатывались назад, оставляя после себя шипящие струйки. Среди камней зеленели водоросли, и копошилась какая-то живность. Море было таким манящим и ласковым, что хотелось немедленно остаться в плавках и броситься в пологие волны. Илья Константинович даже вздохнул от несбыточности желаний. Где-то у горизонта белел одинокий парус, глядя на который сразу же вспоминались знаменитые строки Михаила Юрьевича Лермонтова. Илье Константиновичу даже почудился свежий ветерок, рожденный прибоем.

Насладиться заманчивой картиной Русской не успел. Неожиданно все исчезло, потом появилась новая картина, причем совсем уже неожиданная — двое в тяжелых сетчатых кольчугах рубились на мечах, имея явное намерение разрубить соперника до пояса. Русскому почудился лязг металла и хриплое дыхание воинов.

Ну, и что в этом случае можно продавать? Мечи или кольчуги? По мнению Ильи Константиновича, абориген безбожно врал. Особенно насчет рекламы.

Между тем картина в небесах изменилась. Теперь на небе появился аккуратный оазис. В центре его было голубоватое озерко воды, скалы скрывались в зелени травы и кустарников, а над всем этим великолепием возвышалось десятка полтора пальм. С небольшого гранитного утеса в озеро низвергался неторопливый водопад. На одной из пальм сидел огромный попугай и, склонив голову, с явным сарказмом разглядывал Илью Константиновича. Картина была заманчивая и недостижимая. Русской вдруг ощутил, как солнце стянуло кожу на скулах. Если эти картинки и в самом деле каким-то образом демонстрировал негр, то он, несомненно, заслужил медленную и мучительную смерть.

Илья Константинович сел на песок и печально посмотрел под ноги. По песку медленно полз скорпион. Непонятно зачем он вылез на свет божий до наступления сумерек. Похоже, скорпион и сам ошалел от своей смелости — он задирал хвост с шипом и озирался, выглядывая внешних врагов. На Илью Константиновича насекомое внимания не обратило. Размеры Ильи Константиновича были несопоставимы со скорпионскими представлениями о жизни.

А картинка над барханом в очередной раз сменилась. Получалось, что негр не врал, сейчас он демонстрировал возможности своего бизнеса не хуже иллюстрированного журнала. Но такого быть не могло. Просто не могло быть! Если каждый торгаш начнет использовать возможности миражей, чтобы пропихивать на мировые рынки свои товары, небеса вообще перестанут существовать! На этот раз над барханом повисло огромное мороженое, от которого одновременно откусывали пятеро меленьких детей. Один был черненьким. Второй — лет шести — определенно выглядел азиатом, а остальная троица — мальчик в футболке и трусиках и две девочки в розовых платьицах — выглядела достаточно белыми. Все пятеро белозубо улыбались. Илья Константинович им позавидовал. Хорошо бы сейчас и в самом деле съесть парочку-другую эскимо.

Русской сел на горячий песок.

Вот уже неделю они с Хилькевичем блуждали в африканских песках. Вода кончилась. Проводник куда-то сбежал. Хотелось пить.

— Сдохнем мы здесь, — подумал Русской. — В такой печке только негры и могут выжить. А еще говорят, что черное больше других притягивает тепло. Если бы это было так, негры давно бы вымерли от тепловых ударов. А вымирают белые...

Он снова посмотрел на скорпиончика, который нашел камень и теперь шустро забивался под него. Скорпиону сейчас было хорошо. Илье Константиновичу плохо.

С трудом поднявшись на ноги, Илья Константинович вернулся к товарищу.

Негра уже не было. И пустыни не было. Зеленел приятный глазу оазис с круглым голубым озером, окруженным пальмами. В озере, счастливо отфыркиваясь, плавал Жора Хилькевич.

— Ныряй, Константиныч! — заорал он. — Хорошо, у меня наличка была. Всего в полтинник и обошлось.

— Откуда? — Илья Константинович сел на круглый камень.

— Знаешь, — Жора нырнул и вынырнул, выпуская изо рта струйку воды. — Гуталиныч меня убедил. Что такое реальность? Это то, во что мы верим. Главное — поверить, понял? Вот я и поверил. А чего терять? И вот, гляди, — красотища-то какая! Плавай, не хочу! Не, блин, я пока не накупаюсь — отсюда никуда.

— Значит — уверовать? — Илья Константинович сел на берегу, внимательно разглядывая благодушно плещущегося в озере товарища.

— Братан, — Жора поплескал водой на пухлую грудь. — Ты, вроде, купаться не хочешь?

Хотел Илья Константинович купаться. Он больше всего в жизни этого хотел. Только вот уверовать никак не мог, а потому со своего места прекрасно видел, что вода в озерке не касается раскаленного песка, и из нее торчат пухлые ноги Жорика, задорно выплясывающие на этом самом песке.

Продавцов миражей у нас хватает. В конце концов, уверовать можно во все, что твоей душе угодно. Было бы желание. И все это будет реально существовать для тебя, ибо ты уверовал. Но если взглянуть со стороны, всегда увидишь реальную картину — присмотритесь внимательнее, мы все пляшем на раскаленной сковороде, которую только по недоразумению называем жизнью. Вокруг сковороды толпятся любопытствующие черти, но мы их не замечаем. Мы смотрим в небеса и ждем, что в окружении белых ангелов на Землю спустится Господь.

Только если по совести — на кой черт ему сдалась раскаленная сковородка?

Февраль 2004 года.