Они познакомились у террариума в Бернском зоопарке. А теперь все было кончено. Неделю спустя мясник сказал ей, что она хорошо выглядит, хотя в глубине души предпочел бы, чтобы синьорина делала покупки в прежнем объеме. Зеленщик тоже считал, что она выглядит хорошо. Но отпускать шпинат порциями на одного человека — слишком большая возня. Зеленщик отлично это знал, ведь он держал свой магазин уже больше двадцати лет и перевидал множество одиноких покупательниц — после перемены в их жизни. Если у них есть дети, магазину еще повезло. Детям надо столько еды. Но если речь шла об одной из пар, которые зеленщик называл стерильными, то он по опыту знал: после заказов будет все меньше и меньше. А еще он знал — собственно, и мясник, и владелец цветочного магазина тоже это знали, — что две синьорины были парой. Рут выдавала ее за свою сестру. Никто в это не верил. Но все любезно спрашивали: «Как поживает ваша сестра?» Жизнь становится легче, если немного покривить душой.

Она стала наблюдать за этой девушкой, которая рассматривала змей и, похоже, хорошо знала некоторых из них. Ей показалось, что девушка называет их по именам. «Fritz, Fritz, mein Schatz»[4]. Она была одета в широкую юбку, белую блузку и туфли на низком каблуке. Как студентка. Волосы длинные, прямые, белокурые. Рут тоже часто заходила в зоопарк во время обеденного перерыва, съедала в буфете у стойки сандвич и выпивала чашку кофе. За буфетом был туалет, туда доносились пронзительные вопли обезьян. Не то чтобы Рут особенно любила животных. Ей нравилась сама обстановка, металлические сетки, ограды. Поэтому она предпочитала прогуляться по зоопарку, даже не разглядывая животных, вместо того чтобы сидеть в каком-нибудь кафе. Вот так и получилось, что она стала наблюдать за этой девушкой. Раньше она ее здесь не встречала. Девушка приходила хоть и не каждый день, но регулярно, в одно и то же время. И всегда стояла перед террариумом. А Рут медленно прохаживалась по аллеям, как если бы бродила по кладбищу. Среди клеток со зверями, как среди каменных надгробий. Она уже не была молодой и сознавала это с какой-то странной четкостью. А вот та девушка была молода. Однажды Рут заговорила с ней, и она очень любезно ответила. Сказала, что ее зовут Френели и она приехала из маленького городка в горах. Да, ей нравятся змеи. Они просто завораживают ее.

Френели искала работу и собиралась попросить в зоопарке место уборщицы, но всякий раз откладывала это на потом. Наверно, убирать здесь не намного труднее, чем убирать у кого-нибудь в доме, как вы считаете? Девушка снимала комнату недалеко от вокзала. В пансионе жили португальцы и испанцы. Они готовили себе еду в комнате, хотя это запрещено. А еще там жили вьетнамцы, брат и сестра. Они выходили на улицу вдвоем, взявшись за руки, пока сестра не нашла работу у дантиста, а брату вчера сделали промывание желудка. Девушка хотела узнать мнение Рут. Может быть, убирать в доме даже труднее?

Рут пригласила ее в гости. Скромный ужин на двоих при свечах, с хорошим вином. Она все приготовила сама. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, накрахмаленная скатерть. В тот вечер девушка выглядела еще моложе. На ней было голубое платье, легкое, воздушное, с облегающим лифом и небольшим декольте. Белые туфельки на высоком каблуке. Как будто она собралась на первый бал. Рут была растрогана. Френели принесла ей скромный, трогательный букетик, перевязанный ленточкой, который она держала в руке, точно свиток с прошением. «Я счастлива, что я здесь», — сказала она едва слышно. В пансионе все спрашивали, не идет ли она к жениху. И, продолжала она все так же тихо, им было сказано: так и есть. Она идет к своему жениху. Ее родители умерли. И она словно хотела дать понять, что другой родни у нее нет. Потом они увиделись снова. Френели пришла к ней все в том же праздничном платье. Это был ее единственный вечерний костюм. Рут с радостью купила ей еще одно платье. Когда девушка открыла сверток и потом надела платье, в ее глазах было безумное счастье. «Повернись, пожалуйста». Рут так растрогалась, что обняла ее.

Когда они встречались в зоопарке, Френели вприпрыжку бежала ей навстречу. Воплощенная молодость. А Рут, как она сама считала, рассталась с молодостью навсегда. У Рут был большой дом, унаследованный от родителей. Им нравилась массивная мебель. Большие шкафы. Большая деревянная кровать. Большие комоды. Рут иногда спала только на одной половине кровати, на той, где спал отец. Еще совсем недавно в комоде лежали отцовские домашние туфли, его коробка с трубочным табаком и часы с цепочкой. А иногда она спала на той половине, где спала мать и словно слышала ее ровное дыхание. На комоде лежали ее шпильки. А напротив кровати стоял огромный шкаф темного дерева, в котором еще деды и прадеды хранили свою одежду. Одно поколение сменяло другое, и гардероб непомерно разросся. Старики ничего не выбрасывали. Домашние духи радовались. В этом шкафу, думала она, будет представлена вся моя жизнь. Вечерние платья, чтобы в них танцевать, дорожные костюмы для путешествий, потому что она конечно же будет путешествовать и выйдет замуж. Когда затем она подумала, что в шкафу будет висеть еще и одежда будущего мужа, радужные мечты потускнели. Ее родители и те, кто произвел их на свет, хотели бы, чтобы она вышла замуж. Перед смертью они сказали ей об этом, сжимая ее руку своей рукой, окутанной белым покровом. Ведь они верили, что перед лицом смерти слова весомее, чем обычно. Родители умерли счастливыми. Потому что Рут обещала исполнить их волю.

В то время Рут было девятнадцать лет, и она помнила о своем обещании. Она дала соблазнить себя одному молодому человеку, с которым училась в школе. После ночи, проведенной вместе, у нее вырвалось «спасибо», и больше она с ним не виделась. Потом она уступила синьору Эрни, владельцу самой большой кондитерской в кантоне, и провела с ним две-три ночи. Еще она переспала с одним туристом. А потом сказала себе: хватит. Она выполнила свои обязательства. Сдержала обещание. Насколько это было возможно. Трое мужчин обладали ее телом, точно так же, разумеется, как ее отец обладал телом матери. Она оценила возможность спать одной, иногда ноги у нее бывали холодными, возможность просыпаться, а затем и засыпать в одиночестве. У нее была хорошо оплачиваемая работа в юридической фирме. И свод законов стал ее настольной книгой.

Как-то вечером она показала спальню Френели. Та немедленно развалилась на постели, словно маленькая девочка, платье из органди задралось на живот. «Извините», — спохватилась она. И чинно уселась на краешке кровати. В тот вечер она не вернулась в пансион. Она вообще туда не вернулась, и это продолжалось тридцать два года. Она спала на той стороне кровати, которая ближе к окну, а Рут — на стороне отца. Через несколько дней Рут заглянула в сумочку Френели и нашла там ее удостоверение личности. Она уже была далеко не девочка. Ей было тридцать семь лет, то есть почти столько же, сколько Рут. Рут недавно исполнилось сорок два. Но Френели еще долгие годы изображала из себя девочку. Она убирала в доме, готовила еду, ходила за покупками. Когда Рут приходила с работы, она радостно встречала ее. Ссоры между ними бывали очень редко. В таких случаях Рут говорила, что она — старуха. «Старуха вроде меня…» У Френели навертывались на глаза слезы. Она обижалась. И молча сидела в углу, крепко сжав губы.

Одно время, в течение примерно пяти лет, как только Рут засыпала, Френели уходила из дому. Куда она направлялась, никто не знал. Возвращалась она растрепанная, и несколько раз по утрам Рут замечала у нее на шее засосы, которые она потом стала прикрывать, повязывая шею шелковой лентой. Рут ни о чем не спрашивала Френели. В глубине души ей это даже нравилось. Не нравилось другое: некоторые вещи ее родителей исчезли. Например, кое-что из столового серебра. Конечно, она была уже немолода, бедняжка Френели, она прямо сказала это Рут однажды вечером. Возможно, ей приходилось платить за чью-то благосклонность. Волосы у нее стали седыми, но в них еще виднелись белокурые пряди. Тело не обрюзгло, осталось таким же стройным. Она расхаживала по дому в халатике, стянутом в талии и почти не прикрывавшем ноги. В большой родительской кровати Френели была очень нежной, иногда слишком сильно душилась и, если ноги у Рут были все еще холодными, гладила их, целовала и согревала своими волосами, которые у нее всегда были длинными, до пояса.

Рут не испытывала ни радости, ни досады, замечая, что ее девушка стареет. Иногда она разговаривала с родителями, говорила, что брак у нее удачный. По правде говоря, ее отец тоже иногда уходил по ночам. Но это не внесло разлад в его супружескую жизнь. Он был деликатным, как и Френели. А если Френели и воровала вещи, это только потому, что она еще не почувствовала себя членом семьи, супругой Рут, не осознала, что все имущество Рут со временем будет принадлежать ей. Вот она и воровала несколько лет подряд. Хоть они и пользовались всем сообща, вещи были собственностью Рут и ее родителей. Семейной собственностью. «Все тут ваше», — говорила Френели. И тихо, робко добавляла: «И банковский счет тоже». Рут давала Френели деньги раз в неделю или чаще, если она просила об этом. Но Рут решила, что к шестидесяти годам Френели должна иметь собственный счет в банке. Однажды майским утром они пошли в банк, и впервые за все время, что они были вместе, Френели подписалась своим настоящим именем. А не именем вымышленной сестры Рут, которым расписывалась за посылки и заказные письма.

Она до сих пор не привыкла к тому, что консьержка здоровается с ней, называя ее по фамилии Рут. «Добрый день, фрейлейн Майер». Ведь она была фрейлейн Хесс.

Они путешествовали, побывали на Балеарских, потом на Антильских островах, в этих райских местах, фотографии которых напечатаны в туристических буклетах, и Френели как-то сказала ей, что они сами в летних платьях словно сошли с этих фотографий.

Они накапливали запас воспоминаний, только и всего. Но Френели хочет предаваться воспоминаниям, не выходя из дому, а не ездить за ними. Понимала ли это Рут? У Френели стал портиться характер. Она жила воспоминаниями и перестала замечать грязь. Она не следила за порядком в доме, на мебели лежал толстый слой пыли, зеркала стали мутными. Только ночью дом обретал былое великолепие. Френели зажигала свечи, их огоньки отражались в зеркалах, как тогда, в первый день. Дни стали пустыми. Оставалось только дожидаться ночи.

До самого конца она мечтала о новом платье и, когда уже не вставала с постели, перебирала свои платья и гладила их. Выбрала то, в котором ее положат в гроб. После долгих колебаний и споров с Рут. Выбор платья доставил Френели истинное наслаждение. Казалось, она была довольна и в мире с самой собой. Заставила Рут пообещать, что та не снимет с нее атласные туфли. Френели пожелала, чтобы ее похоронили в семейном склепе Майеров. Потому что она имеет на это право, так она сказала. К тому же в склепе семьи Майер места хватало, поскольку Рут не вышла замуж и не родила детей. «А как это воспримут Майеры? — с тревогой спросила Френели. — Они разозлятся». Рут должна была удостовериться, что гроб герметично закрыт. Может быть, размышляла Френели, стоит заказать гроб из металла, вроде корпуса корабля. Рут улыбнулась. «В любом случае мы превратимся в клубок червей, дорогая, рассыплемся прахом». — «Ох, в клубок червей…» И Френели улыбнулась тоже. Ее небесно-голубые глаза были прозрачными, а их взгляд ускользающим.

На следующее утро началась суматоха. После выполнения необходимых формальностей и собственно похорон, которые прошли без осложнений, Рут открыла кованую калитку у входа в склеп и не двинулась с места, пока на камне не была высечена надпись: «Френели Майер Хесс».